Никос Казандзакис

Невероятные похождения Алексиса Зорбаса

Nikos Kazantzakis

Βίος και πολιτεία του Αλέξη Ζορµπά

Copyright © 1952 by Simon & Schuster Inc.

Copyright renewed © 1982 by Simon & Schuster Inc.

Copyright © Patroclos Stavrou

All rights reserved

© О. Цыбенко, перевод, статья, примечания, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Предисловие

Много раз возникало у меня желание написать о невероятных похождениях Алексиса Зорбаса – старого рабочего, которого я очень любил.

Самыми большими благодетелями в жизни моей были сны и путешествия, что же касается людей, живых и умерших, то в жизненной борьбе помогли мне только совсем немногие. Из тех, кто оставил особенно заметный след в душе моей, я, возможно, назвал бы прежде всего Гомера, Будду, Ницше, Бергсона и Зорбаса. Гомер был для меня безмятежным, исполненным света оком, которое, словно солнечный диск, освещает все своим спасительным сиянием, Будда – глубоким черным оком, в котором мир утопает, обретая спасение. Бергсон помог избавиться от некоторых неразрешимых философских проблем, мучивших меня в ранней юности, Ницше обогатил новыми тревогами и научил преобразовывать несчастье, скорбь, сомнение в гордость. А Зорбас научил меня любить жизнь и не бояться смерти.

Если бы мне пришлось выбирать духовного наставника в жизни – некоего гуру, как говорят индийцы, или старца, как говорят монахи на Афоне, я, конечно же, выбрал бы Зорбаса.

Потому что у него было как раз то, что нужно для спасения бумагомарателю. Был первозданный взгляд, схожий со стрелой, бьющей добычу с высоты. Была созидательная, каждый день поутру обновляющаяся наивность, позволявшая видеть все неизменно впервые, давая девственную чистоту повседневным вечным стихиям – воздуху, морю, огню, женщине, хлебу. Были уверенность руки, свежесть чувства, мужество обманывать собственную душу. Наконец, был святой смех, звонко брызжущий из глубокого источника, более глубокого, чем нутро человеческое, который спасительно бил в критические минуты из старческой груди Зорбаса, бил, способный ниспровергнуть – и ниспровергавший! – все заграждения – мораль, религию, родину, которые возвел вокруг себя злополучный испуганный человек, чтобы, спотыкаясь, влачить свою жалкую жизнь.

Когда я думаю о том, какой пищей питали меня столько лет книги и учителя, насыщая мою изголодавшуюся душу, и каким львиным мозгом накормил меня всего за несколько месяцев Зорбас, гнев и печаль овладевают мною. В силу некоей случайности, жизнь моя оказалась загублена. Я слишком поздно встретился с этим «старцем», когда то, что еще могло быть спасено во мне, было уже незначительно. Великого поворота, полной фронтальной перемены, «сожжения» и «обновления» не произошло – было слишком поздно. Так вот, вместо того чтобы стать высоким, направляющим образцом моей жизни, Зорбас, к сожалению, оказался низведен до литературного сюжета, ради которого я измарал еще некоторое количество бумаги.

Эта печальная привилегия делать из жизни искусство для многих плотоядных душ оказывается гибельной. Ибо таким образом, найдя себе выход, могучая страсть вырывается из груди, и душе становится легче: она уже не тяготится и не испытывает потребности схватиться грудь на грудь, очутившись между жизнью и действием, но испытывает радость, видя, как ее могучая страсть извивается и растворяется в воздухе, словно кольца дыма.

Душа испытывает не только радость, но и гордость, полагая, что свершила великое деяние, якобы претворяя преходящий миг, единственный и ничем не заменимый, обладающий плотью и кровью в беспредельном времени, в миг вечный. Так вот, состоящий из плоти и кости Зорбас был низведен моими руками до бумаги и чернил. Я вовсе не желал того и даже более – желал совсем противоположного, но внутри меня начал выкристаллизовываться миф о Зорбасе. Внутри меня начал совершаться чудодейственный труд: поначалу это было некое музыкальное смятение, лихорадочное наслаждение и недовольство, словно в кровь мою попало инородное тело и организм пытался совладать с ним – ассимилировать и поглотить его. Вокруг этого ядра стали стремительно круговращаться слова, обволакивая его и питая, словно эмбрион. Смутные воспоминания укреплялись, поднимались погрузившиеся на дно радости и горести, жизнь перемещалась в более легкие воздушные сферы, Зорбас становился сказкой.

Я еще не знал, какую форму придать этой сказке о Зорбасе – романа, песни, запутанного фантастического повествования «Тысячи и одной ночи» – или же сжато и сухо передать те беседы, которые он вел со мною на побережье Крита, где мы прожили шесть месяцев, роя землю якобы в поисках лигнита. Оба мы прекрасно знали, что эта практическая цель была поставлена нами только для того, чтобы пустить людям пыль в глаза: каждый день мы с нетерпением ждали заката солнца, когда рабочие уйдут отдыхать, а мы вдвоем устроимся на песке, чтобы есть вкусную сельскую еду, пить терпкое критское вино и беседовать.

Я говорил мало, да и что может сказать «интеллектуал» Дракону?[1] Я слушал рассказы Зорбаса о его селе на склонах Олимпа, о снегах, волках и комитадзисах[2], о святой Софии, лигните, магнезите, женщинах, Боге, родине и смерти, и вдруг, когда ему становилось уже тесно в словах, Зорбас вскакивал и пускался в пляс на крупной прибрежной гальке.

Крепкий, стройный, костлявый, с неизменно поднятой высоко головой, с совсем круглыми, как у птицы, глазами, он плясал, взвизгивая и ударяя своими загрубевшими стопами о берег, так что морские брызги летели мне в лицо.

Если бы я послушался его слов – не слов, а крика! – жизнь моя обрела бы ценность. Я пережил бы кровью, плотью и костью то, о чем в дурмане рассуждаю теперь, царапая пером бумагу. Но я не отважился. Я смотрел, как Зорбас, издавая ржание, танцует среди ночи, призывая меня тоже вырваться из своего удобного панциря благоразумия и привычки и отправиться вместе с ним в Великое Путешествие без возврата. Но я только зябко вздрагивал и оставался на месте.

В жизни мне много раз пришлось испытывать стыд, когда я ловил собственную душу на мысли, что она не смеет сделать то, к чему призывало величайшее сумасбродство, которое и есть сущность жизни. Но никогда и ни перед кем мне не было стыдно за душу мою так, как перед Зорбасом.

Однажды утром, на рассвете, мы расстались. Я снова отправился на чужбину, неисцелимо больной фаустовской болезнью познания, а он отправился на север и обосновался в Сербии, на горе неподалеку от Скопье, где якобы обнаружил богатую жилу магнезита, окрутил нескольких толстосумов, купил инструмент, нанял рабочих и снова принялся рыть галереи. Он взрывал скалы, прокладывал дороги, провел воду, построил дом, женился, старый здоровяк, на веселой красавице-вдове Любе и прижил с ней ребенка.

Однажды, находясь в Берлине, я получил телеграмму: «Изыскал камень зеленый распрекрасный. Прибудь незамедлительно. Зорбас».

Это было во время страшного голода в Германии. Марка упала настолько, что ради ничтожной покупки нужно было тащить целый мешок с миллионами, а поев в ресторане, открывали разбухший от банкнот саквояж и вываливали его содержимое прямо на стол. А затем наступил день, когда почтовая марка стоила десять миллиардов.

Голод, холод, вытершиеся пиджаки, растоптанная обувь, ставшие желтыми некогда румяные немецкие щеки. Когда дул зимний ветер, люди падали на улицах, словно листья. Младенцам давали жевать кусок резины, обманывая их таким образом, чтобы те не плакали. Полиция патрулировала мосты через реку, чтобы ночью матери со своими младенцами не бросались оттуда, ища избавления в воде.

Была зима, шел снег. В соседней комнате немецкий профессор-китаист, пытаясь согреться, брал длинную кисть и пытался написать какую-нибудь старинную китайскую песню или какое-нибудь изречение Конфуция сложным дальневосточным способом – так, чтобы кончик кисти, поднятый вверх локоть и сердце мудреца образовывали треугольник.

– Через несколько минут пот уже струится у меня из-под мышек и становится теплее, – радостно говорил профессор.

В такие вот жуткие дни и получил я телеграмму Зорбаса. Вначале я разозлился. Мир гибнет, жизнь, честь и душа человеческие в опасности, а тут – на тебе! – телеграмма, зовущая за тысячи миль взглянуть на распрекрасный зеленый камень! «Будь проклята красота, потому что она бессердечна и никакого дела нет ей до страдания человеческого!» – сказал я.

И вдруг я вздрогнул. Гнев уже улегся, и я с ужасом понял, что этот бесчеловечный призыв Зорбаса находит отклик в другом, звучащем внутри меня бесчеловечном призыве. Хищная птица взмахнула внутри меня крыльями, собираясь взлететь.

Однако я не поехал. Опять не дерзнул. Не пустился в путь, не откликнулся на прозвучавший внутри меня божественный зверский призыв, не совершил благородного безумного поступка. Я последовал за холодным голосом человеческой логики, взял перо и написал Зорбасу, объясняя ему…

А он ответил: «Ты, хозяин, извини, – бумагомаратель! Ведь и ты тоже мог, несчастный, раз в жизни взглянуть на прекрасный зеленый камень, но ты его не увидел. Бог свидетель, иногда, когда делать нечего, я сижу и думаю: „Есть ад или нет его?“ Но вчера, получив твое письмо, я сказал: „Конечно же, для некоторых бумагомарателей ад должен быть!“»

Воспоминания стремительно понеслись, толкая друг друга. Пора навести в них порядок. Описать невероятные похождения Алексиса Зорбаса с самого начала. Даже самые незначительные события, связанные с ним, оставались сиять в памяти моей чистые, подвижные и драгоценные, словно пестрые рыбки в прозрачном летнем море. Ничего из того, что было связано с ним, не умерло во мне. Будто все, к чему прикасался Зорбас, обрело бессмертие, однако в эти дни я внезапно ощутил тревогу: вот уже два года писем от него не было, а ему было уже за семьдесят, – может быть, с ним стряслась какая-то беда. Да, конечно же, с ним стряслась какая-то беда – иначе почему мной вдруг овладела настоятельная потребность описать все, что связано с ним, вспомнить все, что он говорил и что делал, запечатлеть все это на бумаге, чтобы ничто не исчезло. Я словно желал заклясть смерть – его смерть. Боюсь, что книга, которую я пишу, – не книга, а поминки.

Ей присущи все характерные признаки поминок. Разукрашенный поднос, а на нем – кутья, густо посыпанная сахаром, с выложенными буквами имени АЛЕКСИС ЗОРБАС. Я смотрю на это имя, и тут же передо мной вскидывается, волнуя мысли, синее море у побережья Крита. Разговоры, смех, танцы, опьянение, заботы, неспешные беседы по вечерам, круглые глаза, которые нежно и насмешливо смотрят на меня, словно приветствуя при встрече и прощаясь каждую минуту навсегда.

И подобно тому, как в минуты, когда мы смотрим на разукрашенный поминальный поднос, словно вереницы летучих мышей, виснут в пещере нашего сердца воспоминания, – теперь, вопреки моему желанию, с самого начала с тенью Зорбаса слилась другая горячо любимая тень, а за ней нежданно еще одна тень – тень падшей, бесчисленное множество раз размалеванной, бесчисленное множество раз заласканной женщины, которую повстречали мы с Зорбасом на песчаном берегу Крита у Ливийского моря.

Конечно же, сердце человеческое – глубокая закрытая яма, наполненная кровью. Едва она открывается, к ней спешат, чтобы напиться и ожить вновь, все жаждущие, безутешные тени людей, которых мы любили. Они собираются вокруг нас, и в воздухе становится темно. Они спешат испить крови нашего сердца, зная, что иного спасения для них нет. А впереди всех своими огромными шагами бежит Зорбас, расталкивая прочие тени, потому что он знает: это по нему справляют сегодня поминки.

Дадим же ему нашей крови и оживим его! Сделаем все, что в наших силах, чтобы пожил еще немного этот необычайный едок, пьяница, трудяга, бабник и бродяга. Самая широкая натура, самое уверенное тело, самый свободный клич, слышанный в жизни моей…

I

Впервые я увидел его в Пирее. Я приехал в порт, чтобы сесть на корабль и отправиться на Крит. Близился рассвет. Шел дождь. Мощные порывы сирокко[3] доносили брызги с моря до самой кофейни. Стеклянные двери были закрыты, внутри стоял тяжелый запах человеческих тел и шалфея. Снаружи было холодно, и стекла запотели от дыхания людей. Моряки в коричневых тельняшках из козьей шерсти, просидевшие здесь всю ночь напролет, пили кофе и шалфей, время от времени поглядывая сквозь мутные стекла на море.

Рыба, доведенная порывами бури до полной одури, ушла в глубину, где царило спокойствие, и выжидала, пока мир наверху угомонится, а забившиеся в кофейни рыбаки тоже выжидали, когда ненастье минует и осмелевшая рыба всплывет поклевать на поверхность. Косороты, морские скорпионы, скаты возвращались на покой из ночных набегов. Светало.

Стеклянная дверь отворилась, и в кофейню вошел приземистый, с осунувшимся лицом портовый рабочий – с непокрытой головой, босой, весь в грязи.

– Эй, Костантис! Как жизнь, старина? – крикнул старый морской волк в голубой куртке.

Костантис зло сплюнул.

– Да разве это жизнь?! Утром – в кафешку! Вечером – домой! Утром – в кафешку! Вечером – домой! Вот и вся жизнь. Нет работы!

Кто-то засмеялся, а остальные только покачали головами и выругались.

– Жизнь пожизненна! – изрек усач, поднаторевший в философии Карагеза[4]. – Пожизненна, будь она проклята!

Нежный зеленовато-голубой свет просочился сквозь грязные стекла, проник в кофейню, повис на руках, на носах, на лбах, метнулся к очагу, вспыхнул в бутылках. Электричество утратило силу, и хозяин кофейни, утомленный вконец всенощной бессонницей, вяло протянул руку и повернул выключатель. На какое-то время воцарилось молчание. Взгляды всех устремились наружу – в заляпанный грязью день. Было слышно, как там, снаружи, с глухим рычанием разбиваются волны, а внутри, в кофейне, урчит наргиле[5].

Старый морской волк вздохнул:

– Эх, как там капитан Лемонис? Храни его, Боже!

Он зло глянул в сторону моря и, кусая седой ус, прорычал:

– Вот кто разлучает мужиков и баб! Будь ты неладно!

Я сидел в углу. Было холодно, и я заказал еще один стакан шалфея. Хотелось спать. Я боролся со сном, с усталостью и с утренней печалью наступающего дня. Сквозь мутные стекла было видно, как порт просыпался, ревя пароходными сиренами, и как там снуют повозки и лодочники. Я все смотрел и смотрел, и густая сеть, сплетенная из моря, дождя и того, что называют дальней дорогой, окутала душу мою.

Взгляд мой застыл на черном носу огромного парохода, от фальшборта и ниже все еще погруженного в ночь. Шел дождь, и было видно, как его нити вяжут небо с грязью.

Я смотрел на черный корабль, на тени и дождь, печаль моя мало-помалу обретала лицо, пробуждались воспоминания, и сквозь воздушную сырость все отчетливей проступал образ любимого друга, создаваемый дождем и чувством нежной привязанности. Когда это было? В прошлом году? В другой жизни? Вчера? Сюда, в этот же порт я приехал проститься с ним. Помню, вот так же шел дождь, было холодно, светало. И снова встревоженно забилось сердце.

Медленно действующему яду подобно прощание с дорогими нам людьми. Уж лучше сразу, одним махом, обрубить все и снова остаться в родной стихии человека – в полном одиночестве. Но тогда, в то раннее дождливое утро, я все не мог расстаться с другом. Позже – к сожалению, слишком поздно – я понял почему. Мы поднялись на пароход и присели в каюте среди беспорядочно сваленных чемоданов. Он думал о чем-то своем, а я долго и упорно смотрел на него, словно желая запечатлеть в памяти его образ по частям: исполненные света зелено-голубые глаза, мягкое юношеское лицо с изысканно-гордым выражением и особенно – аристократические руки с длинными пальцами.

В какое-то мгновение он ощутил на себе мой порывисто и жадно скользящий взгляд, обернулся и глянул с тем насмешливым видом, который напускал на себя, когда хотел скрыть волнение. Искоса глянул на меня, понял все и, чтобы рассеять печаль расставания, спросил с иронической усмешкой:

– Ну, и до каких пор?

– Что «до каких пор»?

– До каких пор будешь грызть бумагу и мараться чернилами? Поехали со мной! Там, на Кавказе, тысячам людей нашего племени грозит гибель. Поехали спасать их!

И засмеялся, словно сам же насмехаясь над своим выспренним порывом.

– Естественно, их мы, может быть, и не спасем, зато сами спасемся, пытаясь спасти их, – добавил он. – Не так ли? Разве не это ты проповедуешь, учитель? «Единственный путь спасти самого себя есть борьба за спасение других…» Смелее, учитель, ты ведь сам тому учил… Поехали!

Я не ответил. Святой богородный Восток, высокие горы, зов пригвожденного к скале Прометея… В те годы наш народ взывал, пригвожденный к тем же скалам. Ему грозила гибель, и он вновь призывал одного из своих сыновей спасти его. А я слушал этот зов, бездействуя, словно мучения были сном, а жизнь – захватывающей трагедией: выскакивать из зрительской ложи на сцену и вмешиваться в действие было верхом глупости и наивности.

Не дождавшись ответа, друг поднялся. Пароход дал уже третий гудок. Он протянул руку и насмешливо, чтобы не выдать волнения, сказал:

– Прощай, книжная мышь!

Он хорошо усвоил, что не уметь скрывать собственные чувства – стыдно. Слезы, нежные слова, порывистые жесты, фамильярность простонародья он считал уродством, несовместимым с человеческим достоинством. Мы, так любившие друг друга, ни разу не обменялись теплым словом: мы играли друг с другом, кусаясь, словно дикие звери. Он – изысканный, ироничный представитель цивилизованного мира, и я – грубый варвар. Он – сдержанный, легко скрывающий за улыбкой всякое проявление чувства, я – порывистый, легко разражающийся диким, неприличным смехом.

Я тоже попытался было закамуфлировать волнение суровым словом, но устыдился. Даже не устыдился – не смог. Я сжал его руку и держал ее не отпуская. Он посмотрел на меня с удивлением и, пытаясь улыбнуться, спросил:

– Растрогался?

– Да, – тихо ответил я.

– К чему? Разве ты забыл уговор, который мы соблюдаем уже не один год? Как это называют твои любимые японцы? Фудосин! Беспристрастность, невозмутимость, лицо – неподвижная улыбающаяся маска. А что происходит там, за этой маской, касается только нас самих.

– Да, – снова ответил я, опасаясь, что более пространный ответ может выдать мои чувства: я не был уверен, что сумею совладать с собственным голосом, не дам ему дрогнуть.

На пароходе раздался гонг, призывая провожающих покинуть каюты. Моросил дождь. Отовсюду доносилась словесная патетика: слова прощания, клятвы, затяжные поцелуи, даваемые впопыхах наставления… Мать льнула к сыну, жена – к мужу, друг – к другу. Расставались словно навсегда, словно это малое расставание было напоминанием о Расставании Великом. Необычайно нежный звук гонга пробежал вдруг в сыром воздухе по кораблю – от носа и до самой кормы, – словно похоронный звон.

Друг слегка наклонил голову и тихо спросил:

– Послушай, у тебя что, недоброе предчувствие?

– Да, – снова ответил я.

– Ты веришь в эти сказки?

– Нет, – решительно ответил я.

– Тогда почему же?

«Почему?» не существовало: я не верил, но боялся.

Он легко коснулся левой рукой моего правого колена, как обычно делал во время наших задушевных бесед, когда я требовал принять решение, а он противился, но в конце концов соглашался и касался моего колена, как бы говоря: «Ну хорошо, ради тебя я сделаю все, что ты пожелаешь…»

Ресницы его дрогнули. Он снова посмотрел на меня, понял, что я очень опечален, и решил не пускать в ход нашего излюбленного оружия – смеха и подтрунивания…

– Ладно, – сказал он. – Дай руку. Если одному из нас будет угрожать смертельная опасность…

Он замолчал, словно устыдившись. Мы, годами насмехавшиеся над всякого рода метафизическими выспренностями и сметавшие в одну яму вегетарианцев, спиритуалистов, теософов и эктоплазмы…

– Так что же? – спросил я, пытаясь отгадать недосказанное.

– Давай договоримся – это будет просто так, игра! – поспешно добавил он, чтобы уйти от опасных слов, в которых, однако, уже успел запутаться. – Если одному из нас будет угрожать смертельная опасность, пусть он думает о другом так сосредоточенно, что передаст ему свои мысли, где бы тот ни находился… Согласен?

Он попробовал было засмеяться, но губы его застыли, словно заледенев.

– Согласен, – сказал я.

Он испугался, что может показаться слишком растроганным, и поэтому тут же добавил:

– Впрочем, в такого рода душевные контакты на расстоянии я, естественно, не верю…

– Ничего, – пробормотал я. – Пусть будет так…

– Что ж, пусть будет так. Поиграем. Согласен?

Это были последние слова, сказанные нами друг другу. Мы молча обменялись рукопожатием. Наши пальцы сплелись в страстном порыве, затем стремительно разжались, и я быстро пошел прочь, словно кто-то гнался за мной. Хотелось обернуться, взглянуть на друга в последний раз, но я совладал с собой. «Не оборачивайся! – мысленно приказал я себе. – Довольно!»

Грязь, сплошная грязь – душа человеческая: невозделанный, необработанный ком земли с грубыми мужланскими чувствами, и ничего чистого, непреложного распознать ей не дано. O, если бы она была способна распознавать, насколько непохожим на это было бы наше расставание!

Свет нарастал, сплетая вместе два утра. Дорогое лицо друга – теперь я видел его отчетливее, – неподвижное и печальное, мокло под дождем в воздухе порта. Стеклянная дверь открылась, море взревело, и в кофейню вошел, широко расставляя ноги, приземистый моряк с обвислыми усами.

– Добро пожаловать, капитан Лемонис! – раздались радостные возгласы.

Я забился в угол, пытаясь снова сосредоточиться на своих переживаниях, но лицо друга уже исчезло, растаяло среди дождя.

Капитан Лемонис вытащил четки и принялся перебирать их. Спокойный, кряжистый, немногословный.

Я старался ничего не видеть и не слышать, пытаясь удержать исчезающее видение и снова испытать гнев – не гнев, а стыд! – нахлынувший, когда друг обозвал меня книжной мышью. Он был прав! Я, так сильно любивший жизнь, – как я только мог на целые годы погрязнуть в бумаге и чернилах! В минуту расставания друг помог мне четко осознать это, и я был рад, потому что, зная название болезни, исцелиться уже легче: теперь болезнь эта была уже не бесплотной и неосязаемой, витающей где-то в воздухе, но словно обрела плоть, и бороться с ней было проще.

Суровые слова друга будоражили мои мысли, и с тех пор я только искал случая оставить бумагу и обратиться к действию. Иметь на своем духовном гербе презренного грызуна было стыдно и гадко. И вот месяц назад благоприятный случай представился: я взял в аренду заброшенную лигнитную шахту на побережье Крита со стороны Ливийского моря и теперь направлялся на Крит, чтобы жить среди простых людей – рабочих и крестьян, подальше от книжных мышей.

Все было готово к отъезду. Я был очень взволнован, потому что для меня эта поездка обладала особым, глубоким скрытым смыслом: решение изменить жизнь было принято. «До сих пор ты видела только тень и только тенью утоляла голод, – мысленно сказал я своей душе. – Теперь же я дам тебе вкусить плоти».

Я был готов. Перебирая накануне отъезда бумаги, я наткнулся на незаконченную рукопись и принялся листать, не зная, что с ней делать. Вот уже два года в душе моей пребывало великое смятение, великая страсть, зерно плодоносное – Будда. Будду я непрестанно ощущал внутри себя: он поглощал и усваивал пищу, крепчал, рос, толкался и уже начал пинать меня в грудь, ища выхода. Теперь мне хотелось извергнуть его: сил больше не было терпеть. Однако производить этот духовный выкидыш было уже слишком поздно.

Так вот, держа в нерешительности рукопись, я вдруг увидел ласково и насмешливо улыбающегося друга. «Возьму ее! – упрямо сказал я. – Видишь, я не боюсь и беру рукопись с собой, не смейся!» И осторожно, словно пеленая ребенка, я завернул рукопись…

…Раздался низкий, хриплый голос капитана Лемониса. Я прислушался. Он рассказывал, как во время бури морские духи прильнули к мачте его корабля и принялись лизать ее.

– Сами они – мягкие и скользкие, а дотронешься – руки словно в огне горят. Я выпачкал ими усы и светился всю ночь, как дьявол. Попала, значит, вода на корабль – а я углем загрузился, – уголь намок и отяжелел. Корабль стал оседать, но тут Бог протянул свою руку, метнул молнию, крышки с люков слетели – и уголь высыпался в море. Корабль полегчал, выпрямился, и мы спаслись. Вот так-то!

Я достал из кармана маленький томик моего спутника – Данте, закурил трубку и, прислонившись к стене, погрузился в раздумья. Откуда извлечь бессмертные стихи? Из палящей смолы Ада? Из освежающего сияния Чистилища? Или же устремиться прямо к высочайшей тверди Надежды человеческой? Я был властен выбирать, держа в руках крохотного Данте, и радовался своей свободе. Стихи, которые мне предстояло выбрать утром, должны были определить ритм всего грядущего дня.

Уйдя в насыщенное образами видение, я искал решение, но так и не успел найти его. Охваченный внезапным волнением, я поднял голову и – не знаю почему – почувствовал, будто в темени у меня отверзаются два отверстия. Я резко повернулся к стеклянной двери. С быстротой молнии пронеслась мысль: «Сейчас я снова увижу друга». Я был готов к чуду. Но надежда оказалась тщетной: какой-то старик лет шестидесяти, долговязый и сухопарый, прильнул образиной к стеклу и, выпучив глаза, смотрел на меня. Под мышкой у него был приплюснутый сверток.

Особенно сильное впечатление производили его глаза – насмешливые, печальные, беспокойные, полные огня.

Взгляды наши тут же встретились, словно подтверждая, что я – именно тот, кого он искал. Решительным движением он распахнул дверь, быстрой пружинистой походкой прошел между столиками и стал рядом.

– Стало быть, в путь? – спросил он. – Ну и куда же?

– На Крит. А что?

– Возьмешь меня с собой?

Я пристально посмотрел на него. Запавшие щеки, массивная нижняя челюсть, выступающие желваки, седые курчавые волосы, искрящиеся глаза.

– Зачем? Что я с тобой делать буду?

Он пожал плечами и презрительно передразнил:

– «Зачем? Зачем?»! Разве, в конце концов, человек не может сделать хоть что-нибудь, не спрашивая зачем? Просто так, ради удовольствия. Ну, если хочешь, буду у тебя, например, поваром. Я супы готовить умею…

Я засмеялся. Его топорные манеры и слова были мне по душе. Да и супы я любил.

«А пожалуй, было бы неплохо взять с собой этого старого пройдоху туда – на далекие пустынные берега, – подумал я. – Будем вместе есть суп, веселиться, болтать…»

Он казался многоскитальным, изрядно повидавшим жизнь Синдбадом-мореходом и нравился мне.

– И ты еще думаешь?! – тряхнул он своей огромной головой. – Взвешиваешь? Каждую крупицу взвешиваешь? Ну, решайся же, и к дьяволу весы!

Костлявый верзила стоял надо мной, а мне было лень поднять голову и ответить. Я закрыл Данте и сказал:

– Присядь. Выпьешь шалфею?

– Шалфею? – В его голосе было презрение. – Эй, хозяин! Рому!

Он пил ром мелкими глотками, смакуя, подолгу держал во рту, а затем медленно пропускал по гортани, словно согревая нутро. «Любит удовольствие, – подумалось мне. – И знает в нем толк…»

– Что ты умеешь делать?

– Все. Все, для чего нужны руки, ноги, голова. Теперь особенно выбирать не приходится.

– Где ты работал последнее время?

– На руднике. Я, видишь ли, хороший рудокоп, знаю толк в рудах, умею находить жилу, прокладывать галереи, работать в шахте. Ничего не боюсь. Работал хорошо, был старшим мастером, жаловаться не на что было. Но нечистый попутал. Вечером в прошлую субботу был я навеселе: недолго думая, пошел к хозяину – он как раз приехал к нам с ревизией – и врезал ему.

– За что? Что он тебе сделал?

– Мне? Совсем ничего! Я его вообще первый раз в жизни видел. Он еще сигаретами нас угощал, бедняга.

– Ну так за что ж тогда?

– Эх, опять ты спрашиваешь?! Да просто так – захотелось, и все тут, браток! С мельничихиной задницы не спрашивай грамоты! Мельничихина задница – вот что есть разум человеческий.

Мне пришлось прочесть множество определений человеческого разума, но это показалось мне самым восхитительным. Я глянул на нового товарища. Лицо его было все изборождено морщинами, словно изъедено шашелем, задубело под палящим солнцем и проливными дождями. Несколько лет спустя такое же впечатление изношенной, многострадальной древесины произвело на меня лицо Панаита Истрати[6].

– Что у тебя там, в свертке? Еда? Одежда? Инструменты?

Мой собеседник пожал плечами и засмеялся:

– Не обижайся, но слишком ты благоразумный!

И он нежно погладил сверток своими крепкими длинными пальцами.

– Нет. Сандури[7].

– Сандури?! Ты умеешь играть на сандури?!

– Когда нужда заставляет, хожу по кофейням и играю на сандури. И еще пою разные старинные клефтские и македонские песни[8]. А затем протягиваю вместо дискоса[9] вот эту шапку и собираю монеты.

– Как тебя зовут?

– Алексис Зорбас. А еще обзывают Телеграфом, потому что я длинный и тощий, как монах, а голова лепешкой. Ну и пусть их! Зовут меня и Щелкуном, потому что было время, когда я торговал жареными семечками. Зовут и Напастью, потому что, стоит мне где появиться, все тут же идет вверх дном. Есть у меня и другие клички, но об этом как-нибудь в другой раз…

– А на сандури где выучился?

– Когда мне было двадцать лет, как-то на гулянке у нас в селе у подножья Олимпа услыхал я впервые сандури. Дух прямо-таки захватило. Три дня кусок в горло не шел. Отец – прости, Господи, душу его! – спрашивает: «Что это с тобой?» – «Хочу выучиться на сандури!» – «И не стыдно?! Разве ты цыган, чтобы музыку играть?» А я: «Хочу выучиться на сандури!..» В кубышке у меня было несколько грошей[10], чтобы свадьбу справить, как придет время. Был я тогда еще молодым да зеленым, кровь бурлила – нашла на сосунка женьба! Отдал я все свои сбережения и купил сандури. Вот это самое, что перед тобою. Ушел я с ним из дому, отправился в Салоники, отыскал турка Редзеп-эфенди – старого мастера игры на сандури – и бросился ему в ноги. «Чего тебе, греченок?» – спрашивает он. «Хочу выучиться на сандури!» – «Ну а в ногах зачем валяешься?» – «Затем, что платить мне нечем». – «А душа у тебя к сандури лежит?» – «Лежит». – «Тогда вот что, парень: платы я с тебя не возьму!» Остался я у него на год и выучился. Господь да упокоит прах его, потому как он, должно быть, уже помер. А если Бог пускает в рай и собак, пусть возьмет туда и Редзеп-эфенди. Как выучился я на сандури, так совсем другим человеком стал. Если одолевает тоска или нужда заедает, играю на сандури – и на душе становится легче. Когда я играю, бывает, мне что-то говорят, но я ничего не слышу, а если и слышу, все равно отвечать не в силах. Хочу, но не могу.

– Почему же, Зорбас?

– Эх… Страсть, и все тут!..

Дверь открылась, и шум моря снова ворвался в кофейню. От холода руки и ноги охватила дрожь. Забившись поглубже в свой угол и закутавшись в пальто, я ощущал несказанное блаженство. «И зачем ехать куда-то? Здесь так хорошо. O, если бы это мгновение длилось долгие годы!»

Я глянул на сидевшего напротив необычайного пришельца. Его глаз смотрел на меня: маленький, круглый и очень черный, с красными прожилками в белке. Я чувствовал, как он ненасытно ощупывает меня, пронзает насквозь.

– Ну а потом? – спросил я.

Зорбас снова пожал костлявыми плечами:

– Слушать еще не надоело? Может, сигаретой угостишь?

Я дал ему сигарету. Зорбас достал из жилета кремень и фитиль, высек огонь, и глаза его блаженно сощурились.

– Жена у тебя была?

– Разве я не человек, что ли? А «человек» значит «с изъяном». И я попался в ту же ловушку, куда попадались те, кто был до меня. Женился. Нашел беду на свою голову. Занялся хозяйством, дом построил, детишками обзавелся. Одно мучение. Но спасибо сандури.

– Дома играл, чтобы разогнать тоску?

– Эх, приятель, сразу видать, что ты не играешь ни на каком инструменте. Разве можно такую чушь нести? Дома – одни хлопоты: жена, дети. «Где взять поесть?» «Во что одеться?» «Что с нами завтра будет?» Ад кромешный! А для сандури нужен душевный настрой! Если жена скажет чего лишнего, разве душа может стремиться к сандури? Если голодные дети хнычут, разве об игре будешь думать? Сандури требует, чтобы все мысли были обращены только к нему. Понятно?

Я понял, что этот Зорбас и есть тот человек, которого я так долго искал и не мог найти. Животрепетное сердце, пламенные уста, широкая первозданная душа, еще не успевшая оторваться от матери-земли.

Такие понятия, как «искусство», «любовь к красоте», «чистота», «страсть», этот работяга умел выражать самыми простыми человеческими словами.

Я смотрел на руки, умевшие обращаться с киркой и сандури, – все в мозолях и порезах, обезображенные и порывистые. Нежно и бережно, словно раздевая женщину, они развязали узел и извлекли оттуда старое, отполированное временем сандури с множеством струн, с бронзовыми и перламутровыми украшениями и красной шелковой кистью на конце грифа. Грубые пальцы ласкали инструмент всюду, медленно и страстно, словно женщину. А затем опять укутали, как укутывают, защищая от холода, тело возлюбленной.

– Вот оно! – любовно прошептал Зорбас, снова бережно опуская сандури на стул.

Моряки между тем уже чокались стаканами и громко смеялись. Кто-то ласково потрепал капитана Лемониса по плечу:

– Ну и трухнул ты, должно быть?! Признавайся, капитан Лемонис! Одному Богу известно, сколько свечек обещал ты поставить святому Николаю!

Капитан нахмурил колючие брови:

– Клянусь морем, ребята: как увидел я перед собою Смерть, то ни о Богородице, ни о святом Николае и не подумал! Повернулся лицом к Саламину, вспомнил жену и крикнул: «Эх, Катерина, лежать бы сейчас с тобой в постели!»

Моряки снова разразились хохотом. Засмеялся и капитан Лемонис:

– Вот какая скотина – человек! Над ним уже архангел с мечом стоит, а он все о том же! Чтоб тебе пусто было, бесстыжий! – Он хлопнул в ладоши: – Эй, хозяин! Угости ребят!

Наставив свои огромные уши, Зорбас слушал. Он глянул сперва на моряков, потом на меня и спросил:

– О чем это «о том же»? Что это он такое говорит?

Затем, вдруг поняв, Зорбас встрепенулся и крикнул в восторге:

– Молодец! Этим морякам тайны ведомы: не зря они днем и ночью борются со смертью. – Он поднял свою огромную ручищу и сказал: – Впрочем, нас это не касается. Вернемся лучше к нашему разговору. Так что мне делать – остаться или уйти? Решай!

– Согласен, Зорбас! Согласен! – сказал я, едва сдерживаясь, чтобы не схватить его за руку. – Поедешь со мной. У меня на Крите лигнитная шахта: поставлю тебя старшим мастером. А по вечерам будем отдыхать вдвоем на песке: ни жены, ни детей, ни собаки у меня нет. Будем вместе есть и пить. А потом ты будешь играть на сандури.

– Это уже под настроение – слышишь? Под настроение. Работать на тебя буду сколько хочешь, рабом твоим буду! Но сандури – это совсем другое дело. Оно – зверь, который без свободы не может. Будет настроение – буду играть, даже петь буду. И танцевать зеибекикос, хасапикос, пендозалис[11], но только (условимся раз и навсегда!), только под настроение. Станешь заставлять – тут же меня потеряешь: уговор дороже денег! В этих делах (запомни!) я – человек!

– Человек? Что ты хочешь сказать этим?

– Ну, свободный.

– Хозяин! Еще один ром! – крикнул я.

– Два рома! – встрепенулся Зорбас. – Ты тоже выпьешь: нужно чокнуться! Шалфей с ромом дружбы не водят – так что ты тоже выпьешь рому! Чтобы дружба получилась.

Мы чокнулись. Уже совсем рассвело. Пароход дал гудок. Пришел лодочник, отвозивший на пароход мои чемоданы, и кивнул мне. Я поднялся, положил руку на плечо Зорбасу.

– Пошли. С Богом!

– И с дьяволом! – тихо добавил Зорбас.

Он наклонился, взял под мышку сандури, открыл дверь и вышел первым.

II

Море, осенняя нега, утопающие в свету острова, бессмертная нагота Эллады в прозрачном пеплосе мелкого дождика. Блажен тот, кто удостоился в жизни своей отправиться в плавание по Эгейскому морю.

Много радостей в этом мире – женщины, плоды земли, идеи, но бороздить ласковой осенней порой волны этого моря, произнося шепотом одно за другим названия его островов, – пожалуй, нет другого наслаждения, дарующего столько райского блаженства душе человеческой. Нигде более невозможно так легко и безмятежно перенестись из действительности в мечту: границы между ними тают, и палуба корабля – будь то даже самое утлое суденышко – покрывается лозами и кистями винограда. Воистину, здесь, в Греции, чудо – словно цветок, который просто не может не распускаться.

Около полудня дождь прекратился, и солнце, разъяв лучами облака, свежее и нежное, явилось из купели, лаская светом возлюбленные земли и воды свои.

Я стоял на носу корабля, наслаждаясь чудесным видением, простиравшимся до самой кромки неба и земли. На пароходе вместе со мной плыли пронырливые ромеи[12] – хитрющие глаза, умишки мелких торгашей, ссоры по мелочам, расстроенное пианино, ядовитые сплетни, зловредное, монотонное, провинциальное убожество. Так и хотелось схватить пароход одной рукой за нос, а другой – за корму, окунуть его в море и хорошенько встряхнуть, чтобы очистить от всякого рода живой заразы – людей, мышей и клопов, а затем порожним и промытым снова опустить на волну.

А иной раз приходило чувство сострадания – буддистского сострадания, холодного, словно итог сложных метафизических размышлений. Сострадания не только к людям, но и ко всему миру, который борется, взывает, рыдает, надеется и не видит, что все есть игра воображения некоего Ничто. Сострадания к ромеям, к пароходу, к морю, к самому себе, к предприятию по добыче лигнита, к рукописи «Будды», ко всей этой суетной игре теней и света, лишь на мгновение бередящей и оскверняющей воздух.

Я смотрел на Зорбаса, который стал в море бледным, как воск, и, насупившись, сидел поверх свернутых канатов на носу корабля. Он нюхал лимон и, наставив широкое ухо, ловил обрывки спора: один из пассажиров ратовал за короля, а другой – за Венизелоса[13].

Зорбас тряхнул своей огромной головой, сплюнул и презрительно пробормотал:

– Старая песенка! Ни стыда ни совести!

– Это ты о чем, Зорбас? Что ты называешь старой песенкой?

– Да все это, вместе взятое, – королей, республики, парламенты и прочую дребедень!

Современность была для Зорбаса седой стариной – настолько он уже успел пережить ее в себе. Телеграф, пароход, железная дорога, расхожая мораль, родина и религия – все это, конечно же, было для него старой песенкой. Душа его намного опережала окружающую действительность.

Скрипели снасти, плясали берега, женщины стали желтыми, как лимон. Не полагаясь более на свое оружие – косметику, заколки да гребни, – с бледными губами и посиневшими ногтями, они напоминали кур, с которых ощипали перья и к тому же не их собственные – ленточки, накладные брови, накладные мушки и корсеты. Теперь, когда их тянуло на рвоту, они вызывали только чувство отвращения и жалости.

Зорбас тоже пожелтел, затем позеленел. Его искрометный ум явно потускнел. Только к вечеру глаза его снова вспыхнули.

– Дельфины! – вдруг радостно закричал Зорбас, указывая рукой на двух крупных животных, которые прыжками неслись наперегонки с кораблем.

– Что у тебя с пальцем, Зорбас? – воскликнул я, только тогда впервые обратив внимание, что указательный палец на его левой руке обрублен у фаланги.

– Ничего! – ответил он, обидевшись, что я не обрадовался должным образом дельфинам.

– Машина оттяпала? – не унимался я.

– Какая там машина! Сам обрубил.

– Сам? Зачем?

– Тебе этого не понять, хозяин, – сказал он, пожав плечами. – Я уже говорил, что нет профессии, которой я не попробовал. Случилось мне и гончарным делом заняться. Это ремесло любил я без памяти. Представляешь: берешь пригоршню глины и делаешь из нее все, чего только душа пожелает! Фррр! Круг и глина летят, как шальные, а ты сидишь над ними и говоришь: сделаю-ка я кувшин, сделаю тарелку, сделаю светильник, самого черта сделаю! Вот что значит – быть человеком! Свобода!

Зорбас позабыл о донимавшем его море, не грыз больше лимон, взгляд его прояснился.

– Ну а с пальцем что ж?

– Мешал работать на круге: путался то и дело, досаждал задумке. Взял я тогда топор…

– Больно не было?

– Как же не было?! Я что, бревно, что ли? Конечно было, как и всякому человеку. Но он мешал работать, и пришлось отрубить. Так-то!

Солнце зашло, море слегка успокоилось, облака рассеялись. В небе засияла звезда Венера. Я смотрел на небо, на море и думал… Любить столь сильно, чтобы взять топор, подвергнуть себя мучению и отрубить… Но я скрыл волнение и, засмеявшись, сказал:

– Плоха эта система, Зорбас! Так вот и один отшельник, если верить житиям, увидал как-то женщину, впал в соблазн и схватился за топор…

– Да пропади он пропадом! – прервал Зорбас, догадавшись, чту я хотел сказать. – Это отрубить?! Да чтоб он сгинул, придурок! Это благословенное, никогда помехой не бывает…

– Неужели? – не унимался я. – Бывает, и даже очень…

– Чему?

– Тому, чтобы войти в Царство Небесное.

Зорбас искоса насмешливо глянул на меня:

– Да это же, недотепа, и есть ключ от кущей райских!

Подняв голову, он пристально посмотрел на меня, словно стараясь понять, чту я думаю о загробной жизни, о Царстве Небесном, о женщинах и попах, но, видать, был не в силах понять еще многих вещей, а потому задумчиво покачал своей седой, словно изъеденной шашелем, головой и сказал:

– Скопцам дорога в рай заказана!

И погрузился в молчание.

Устроившись поудобнее в каюте, я взял книгу – властителем моих дум все еще был Будда – и принялся читать «Разговор Будды с пастухом», в последние годы дававший душе моей покой и уверенность.

«Пастух. Еда моя готова, овцы доены, хижина на запоре, огонь горит в очаге. А ты, небо, изливайся дождем, сколько тебе угодно!

Будда. Нет мне боле нужды в еде и молоке, ветры – моя хижина, угас мой очаг. А ты, небо, изливайся дождем, сколько тебе угодно!

Пастух. Есть у меня волы, есть и коровы, есть луга, от отца унаследованные, есть и бык, покрывающий телок. А ты, небо, изливайся дождем, сколько тебе угодно!

Будда. Нет у меня ни волов, ни коров. И лугов нет. Ничего нет у меня. И не боюсь я ничего. А ты, небо, изливайся дождем, сколько тебе угодно!

Пастух. Есть у меня молоденькая пастушка, покорная и верная. Уже годы прошли, как она – жена моя, и любо мне играть с нею по ночам. А ты, небо, изливайся дождем, сколько тебе угодно!

Будда. Душа у меня покорная и верная. Вот уже годы, как закаляю я ее и учу играть со мною. А ты, небо, изливайся дождем, сколько тебе угодно!»

Я слушал эти голоса, мало-помалу погружаясь в сон. Снова поднялся ветер, и волны разбивались о стекла иллюминатора. Я покачивался, как бы и обладая телом, и в то же время растворяясь легкой дымкой, где-то между сном и явью. Волны перешли в сильную бурю, которая затопила луга, а волы, коровы и бык утонули. Ветер сорвал с хижины крышу, задул очаг, женщина издала вопль и замертво рухнула в грязь. Пастух затянул причитания, кричал, но разобрать слова было невозможно. Он все кричал, а я все глубже погружался в сон – плавно, словно рыба в море.

Когда я проснулся на рассвете, Великий остров простирался справа, суровый и гордый, и умиротворенные горы вырисовывались сквозь дымку в лучах утреннего солнца. Сочно-синее море клокотало вокруг.

Закутавшись в толстое коричневое одеяло, Зорбас пожирал глазами Крит. Взгляд его метался с гор на равнину, а затем внимательно ощупывал побережье. Казалось, эти места были знакомы ему, и теперь он мысленно с радостью вновь прохаживался по ним.

Я подошел к Зорбасу, положил руку ему на плечо и сказал:

– Судя по всему, тебе уже приходилось бывать на Крите, Зорбас. Ты разглядываешь его как старого знакомого!

Зорбас безразлично зевнул. У него не было ни малейшего желания поддерживать разговор.

Я засмеялся:

– Лень разговаривать, Зорбас?

– Нет, не лень, хозяин. Трудно.

– Трудно?

Зорбас ответил не сразу. Его взгляд снова медленно заскользил по берегу. После ночи, проведенной на палубе, с его седых курчавых волос капала роса. Глубокие морщины на его щеках, на подбородке и на шее просвечивались теперь солнечными лучами до самого дна.

Наконец толстые обвислые, как у козла, губы Зорбаса шевельнулись.

– Утром мне трудно рот раскрыть. Не могу разговаривать. Прошу прощения.

Он замолчал и снова уставился своими круглыми глазами в критские берега.

Зазвенел гонг, приглашая к утреннему кофе. Помятые, бледно-зеленые образины стали выползать из кают. Женщины со свисающими набок, готовыми развалиться прическами, пошатываясь, пробирались от столика к столику, источая запах рвоты и духов, с помутневшим взглядом, испуганным и обалдевшим.

Сидя напротив меня, Зорбас с животным наслаждением потягивал кофе, мазал хлеб маслом и медом и ел. Лицо его прояснилось, успокоилось, очертания рта стали мягче. Я тайком наблюдал, как он мало-помалу освобождается от дремы и молчания, а глаза его начинают играть.

Зорбас закурил сигарету, блаженно затянулся, и из его волосатых ноздрей заклубился голубой дымок. Он подогнул под себя правую ногу, уселся по-восточному и теперь был уже в состоянии вести разговор.

– Приходилось ли мне бывать на Крите? – начал он, смотря прищуренными глазами в окно на Псилорит[14]. – Да, я здесь не впервой. В девяносто шестом я был в полном расцвете сил. Волосы и борода у меня были такими, какими их создала природа, – черными как смоль, а во рту – все тридцать два зуба, и когда я напивался, то съедал закуску вместе с тарелкой. И надо ж было нечистому устроить так, что в ту пору Крит снова поднялся!

Был я тогда бродячим торговцем. Ходил по македонским селам, продавал всякую мелочь, брал вместо денег сыр, шерсть, масло, кроликов, кукурузу, перепродавал и зарабатывал вдвойне. На ночь останавливался в каком-нибудь селе: места, где переспать, я знал, потому что нет села, в котором не сыщется сердобольной вдовы – спасибо ей! Давал я ей моток ниток, гребень или платок (черный, разумеется, в память о покойнике) и спал с ней. Дешево!

И дешево было, и жизнь была прекрасная, хозяин! Но дьявол не дремлет, и Крит снова взялся за ружье. Ах, чтоб тебе неладно было! – говорю я. И когда этот Крит оставит нас наконец в покое! Бросил я нитки и вдов, взял ружье и вместе с другими повстанцами отправился на Крит.

Зорбас умолк. Мы проплывали мимо тихой песчаной бухты: набегавшие волны плавно ложились на ее изгиб, даже не разбившись, и оставляли только легкую пену на песке. Тучи рассеялись, светило солнце, и суровый Крит умиротворенно улыбался.

Зорбас посмотрел на меня, насмешливо прищурив глаза:

– Ты, наверное, думаешь, хозяин, что сейчас я стану рассказывать, сколько турецких голов отрезал и сколько турецких ушей заспиртовал, как было тогда в обычае на Крите? Выкинь это из головы – надоело, да и стыдно. И что это за безумие было, думаю я сейчас, когда набрался ума-разума, что за безумие было бросаться на человека, который ничего плохого тебе не сделал, грызть его, отрезать нос и уши, вспарывать живот, да еще звать Бога на помощь – иными словами, чтобы Он тоже отрезал носы и уши и вспарывал животы? Но тогда кровь во мне так и кипела – разве до рассуждений было?! Чтобы рассуждать мудро да по совести, нужны покой, преклонные годы и беззубый рот. Беззубому легко говорить: «Постыдитесь! Не кусайтесь!» Но если у тебя все тридцать два зуба… В молодые годы человек – хищный зверь, лютый зверь-людоед!

Зорбас тряхнул головой.

– Ягнят, кур, поросят он тоже жрет, но пока не сожрет человека, не насытится, – добавил Зорбас, раздавив сигарету в блюдечке для кофе. – Не насытится! Ты вот, высокообразованный, что ты на этот счет думаешь?

Он оценивающе окинул меня взглядом и, не дожидаясь ответа, продолжал:

– Ничего не думаешь? Конечно же, понимаю: тебе не приходилось ни голодать, ни убивать, ни грабить, ни прелюбодействовать – откуда ж тебе знать жизнь?… Мягкие мозги, изнеженное тело… – процедил Зорбас с явным презрением.

Мне стало стыдно за мои не знавшие труда руки, аристократически бледное лицо, беспечную жизнь.

– Ну да ладно! – сказал Зорбас, снисходительно проведя по столу ладонью, словно стирая тряпкой написанное. – Ладно! Об одной-единственной вещи хочу тебя спросить: ты, видать, прочел кучу книг, может быть, знаешь…

– Что, Зорбас? Говори…

– Во всем этом, хозяин, сокрыто какое-то чудо… Непостижимое чудо, от которого голова идет кругом. Все эти подлости, грабежи и убийства дали Криту принца Георгия[15] – дали свободу!

Зорбас смотрел на меня, ошарашенно выпучив глаза.

– Таинство! – прошептал он. – Великое таинство! Стало быть, для того, чтобы свобода пришла в этот мир, нужно столько крови и мерзостей? Потому что, если я начну перечислять, сколько за мной числится крови и мерзостей, у тебя волосы встанут дыбом. И что же после всего этого? Свобода! Вместо того чтобы испепелить нас небесным огнем, Бог даровал нам свободу! Ничего не понимаю!

Он смотрел на меня, словно взывая о помощи. Видать, это таинство мучило его, а он все не мог понять, что к чему.

– Понимаешь, хозяин? – взволнованно спросил Зорбас.

Что тут было понимать? Что я мог сказать ему? Что не существует того, что мы называем «Бог»? Или что Богу нравятся убийства и мерзости? Или что то, что мы называем убийствами и мерзостями, необходимо, чтобы мир пребывал в борьбе и тревоге?..

Но для Зорбаса я нашел другой ответ:

– А как же цветок прорастает из навоза и грязи и питается ими? Представь себе, Зорбас, что навоз – это человек, а цветок – свобода…

– А семя! – стукнул кулаком по столу Зорбас. – Чтобы цветок вырос, нужно семя. Кто бросил это семя в наши грязные утробы? И почему это семя не прорастает цветком благодаря добру и честности, а нуждается в крови и грязи?

– Не знаю, – ответил я, качнув головой.

– А кто знает?

– Никто.

– Ну если так, – вскричал Зорбас в отчаянии, дико озираясь вокруг, – на кой тогда все эти пароходы, машины да пристегивающиеся воротнички?!

Пившие кофе за соседним столиком измученные морем пассажиры оживились, предвкушая скандал, и повернулись к нам.

Из брезгливости, что его подслушивают, Зорбас понизил тон:

– Пошло оно все к дьяволу. Когда я думаю об этом, хочется крушить все, что только под руку подвернется, будь то стул или лампа, или биться головой о стену. Но разве от этого хоть что-нибудь становится понятнее? Как бы не так! Только плачэ за поломанные вещи или иду в аптеку бинтовать голову. А если при этом еще и Бог есть, тогда дело совсем дрянь! Сидит себе на небе, потешается надо мной и давится со смеху.

Зорбас резко махнул рукой, словно прогоняя назойливую муху.

– Шут с ним со всем! – сказал он устало. – Вот что я хотел тебе сказать: когда прибыл разубранный флагами корабль, стали палить из пушек, и принц ступил на землю Крита… Приходилось тебе видеть, как весь народ разом сходит с ума при виде свободы? Нет? Ну тогда, несчастный ты мой хозяин, слепым ты родился, слепым и помрешь! А я – даже если тысячу лет доведется прожить и только клочок тела от меня останется – никогда не забуду того, что видел в тот день. Если бы каждому человеку было дано выбирать себе на небесах рай по собственному желанию – а только таким и должен быть рай! – я бы сказал Богу: «Пусть, Боже, раем моим будет Крит, весь в миртовых ветвях да флагах, и пусть вечно длится то мгновение, когда нога принца Георгия ступила на землю Крита… Ничего другого мне не нужно!»

Зорбас снова умолк, подкрутил ус, наполнил стакан холодной водой – так, что через край потекло, и одним махом осушил его.

– Что же было тогда на Крите? Рассказывай, Зорбас!

– Разве это можно передать словами? – Зорбас снова рассердился. – Что ни говори, а мир наш – таинство, и человек в нем – грубая скотина. Грубая скотина и великий бог. Приехал вместе со мной из Македонии один душегуб – комитадзис по имени Йоргарос. Каких только зверств он не творил, грязный кабан! Так вот: тогда он рыдал навзрыд. «Чего ты плачешь, Йоргарос? – спрашиваю, а у самого – слезы ручьями. – Чего разревелся, свинья?» А он прижался ко мне, целует меня и плачет, словно дитя малое. Потом этот скряга вытащил кошель, ссыпал себе в подол золотые лиры, награбленные у убитых турок и в домах, по которым он прошелся, и принялся швырять их пригоршнями в воздух. Понятно, хозяин? Вот что значит свобода!

Я встал, поднялся на мостик и подставил лицо порывам свежего ветра.

«Вот что значит свобода, – думал я. – Быть одержимым страстью к золотым лирам и вдруг преодолеть эту страсть и пустить все свое состояние по ветру!

Освободиться от одной страсти, повинуясь другой – более возвышенной… Но не рабство ли это? Жертвовать собой ради идеи, ради своего народа, ради Бога? А может быть, насколько выше наш господин и длиннее цепь в его руке, ровно настолько шире пространство, отведенное нам для прыжков да забав, и мы умираем, так и не добравшись до края его, и называем это свободой?

После полудня мы добрались до наших песчаных берегов. Мелкий белый песок, олеандры еще в цвету, смоковницы, цератонии, а поодаль справа – невысокая, пепельного цвета, лишенная растительности горка, напоминающая лицо лежащей женщины, под подбородком у которой и на шее просматривались коричнево-черные жилы лигнита.

После дождя дул ветер, взбитые облака быстро проплывали по небу, делая землю более тусклой и тем самым придавая ей особую прелесть. А другие облака рассерженно поднимались в небесные выси. Солнце то исчезало, то появлялось снова, отчего лик земли то прояснялся, то мрачнел, словно был живым и охвачен волнением. На минуту я остановился среди песков и огляделся вокруг. Святое одиночество было передо мной – отравляющее и очаровывающее, словно пустыня. Буддистская песнь сирен доносилась с земли, завладевая всем существом моим. «Когда же, наконец, уйду я в пустыню – без спутника, в полном одиночестве – и только святая уверенность, что все есть сон, будет пребывать со мной? Когда в рубище, избавившись от желаний, отправлюсь я радостно на гору? Когда, видя в теле моем лишь болезнь, убийство, старость и смерть, свободный, без страха, исполненный радости, уйду я в лес? Когда? Когда? Когда?»

Зорбас подошел, держа под мышкой сандури.

– Вот лигнит! – сказал я, чтобы скрыть волнение, и указал рукой на лежащую женщину.

Но Зорбас только насупил брови, даже не глянув на меня.

– Не сейчас, хозяин. Пусть сперва земля остановится, дьявол ее побери! – качается, окаянная, как палуба. Пошли скорей в село!

И он зашагал, широко расставляя ноги, словно циркуль.

Два босых сельских мальчугана, загорелые, как арапчата, подбежали и подхватили наши чемоданы. Толстый голубоглазый таможенник курил наргиле в бараке, выполнявшем роль таможни. Он искоса глянул на нас, не спеша прошелся взглядом по чемоданам, приподнялся было со стула, собираясь встать, но поленился и, вяло подняв кожаный рукав наргиле, сказал сонно:

– С приездом!

Один из мальчуганов приблизился ко мне, блеснул черными, как спелые маслины, глазами и сказал:

– Болван материковый! Лень одолела!

– А критян что ж, лень не одолевает? – спросил я.

– Одолевает… Одолевает… – ответил маленький критянин. – Но иначе…

– Село далеко?

– Рядом! Всего один ружейный выстрел! Вон там – за садами, в балке. Село, господин, что надо! Бог его всем одарил: цератонии, душистые травы, маслины, вино. А вон там, на песках, растут огурцы – самые ранние на Крите. Ветер с Африки помогает им расти: спишь ночью на баштане и слышишь – крр… крр… крр… растут, значит.

Зорбас шел впереди, все еще покачиваясь, словно не в себе.

– Держись, Зорбас! – крикнул я. – Мы уже у цели, не бойся!

Мы шли быстро. Земля была перемешана с песком и ракушками. Иногда попадались солянка, заросли камыша, ядовитый коровяк. Парило. Облака опускались все ниже, воздух тяжелел. Путь наш проходил мимо разлогой смоковницы. Ствол ее разошелся надвое, образовав запутанные сплетения ветвей, и от старости в стволе уже стали открываться дупла. Один из мальчуганов, тащивших чемоданы, остановился, поднял кверху лицо и сказал, указывая на старое дерево:

– Смоковница архонтовой дочки![16]

Я остановился. На Крите с каждым деревом, с каждым камнем связана какая-нибудь трагическая история.

– Архонтовой дочки? Почему?

– Во времена моего деда дочь архонта влюбилась в пастушка. А отец ее был против. Дочка плакала, убивалась, но старик ни в какую! И вот как-то вечером исчезли влюбленные. Искали их день, другой, третий, целую неделю – те как сквозь землю провалились. Но дело было летом, потянуло смрадом, люди пошли на запах и нашли их под этой вот смоковницей уже гниющими, в обнимку друг с другом. Понятно? По смраду нашли! Фу! Фу!

Мальчуган громко засмеялся.

Стало слышно деревню: лаяли собаки, пронзительно кричали женщины и петухи, возвещавшие перемену погоды. В воздухе стоял запах хмельных жмыхов, идущий из котлов, в которых варили ракию.

– Вот и село! – закричали ребятишки и убежали прочь.

За песчаным холмом показалась вскарабкавшаяся по балке деревенька. Приземистые выбеленные домишки с террасами льнули друг к дружке, напоминая своими чернеющими окнами с открытыми ставнями застрявшие между камнями черепа.

Я подошел к Зорбасу и, понизив тон, сделал ему внушение:

– Послушай, Зорбас, здесь, в селе, нужно вести себя как следует. Чтобы нас ни в чем не заподозрили, Зорбас! Давай покажем, что мы – серьезные люди, предприниматели; с этой минуты я – хозяин, ты – старший мастер. С критянами, знаешь, шутки плохи: они с первого взгляда определяют, где у тебя слабое место, клеят ярлык, и потом уже ничего не поделаешь – бегаешь, как собака с жестянкой на хвосте.

Зорбас задумался, теребя себя за усы.

– Вот что скажу я тебе, хозяин, – изрек он после некоторого молчания. – Если здесь есть какая-нибудь вдова, бояться нечего. Ну а если нет…

На околице села появилась одетая в рубище нищенка с протянутой рукой – загорелая дочерна, засаленная, с толстыми волосами над верхней губой.

– Эй, куманек! – позвала она Зорбаса. – Куманек! Душа у тебя есть?

Зорбас остановился с серьезным видом:

– Есть.

– Ну тогда дай пять драхм!

Зорбас вытащил из-за пазухи вконец обветшалый кошель:

– Держи!

Его пожелтевшие от курева губы затряслись от смеха.

– Здесь, видать, очень дешево. Душа – пятак!

Деревенские собаки напустились на нас, женщины высовывались из окон, дети с улюлюканьем бежали следом, подражая кто собачьему лаю, кто – автомобильным гудкам, а некоторые забегали вперед и смотрели на нас широко раскрытыми от возбуждения глазами. Мы добрались до сельской площади: два огромных тополя с грубыми стволами, скамейки вокруг, а напротив – кофейня с крупной выцветшей надписью: «КОФЕЙНЯ МЯСНАЯ ЛАВКА ЦЕЛОМУДРИЕ».

– Почему ты смеешься, хозяин? – спросил Зорбас.

Ответить я не успел, потому что из кофейни-мясной выскочило несколько здоровых мужиков в голубых шароварах с красными поясами:

– Привет, старики! Давайте к нам, пока ракия не остыла! Тепленькая, прямо из котла!

Зорбас прищелкнул языком и подмигнул:

– Ну что, хозяин? Пропустим по одной?

Мы выпили – будто огонь заглотнули. Хозяин кофейни-мясной – бодрый, энергичный старик – вынес нам стулья.

Я задал вопрос относительно жилья.

– Ступайте к мадам Ортанс! – крикнул кто-то.

– Француженка? – удивился я.

– А черт ее знает! Чего она только не повидала. Здорово гульнула на своем веку, а теперь на старости лет бросила здесь якорь и открыла гостиницу.

– И конфеты продает! – поспешил добавить мальчишка.

– Пудрится и красится! – крикнул другой. – Носит ленту на шее. И попугай у нее есть…

– Вдова? – спросил Зорбас. – Вдова?

Ответа не последовало.

– Вдова? – снова спросил он с вожделением.

Хозяин кофейни собрал в пригоршню свою густую седую бороду:

– Сколько здесь волос, приятель? Сколько, а? Вот по стольким мужьям она и вдовствует. Понятно?

– Понятно, – ответил Зорбас и облизался.

– Смотри, как бы и тебя вдовцом не сделала! Будь начеку, приятель! – воскликнул жизнерадостный старик, и все захохотали.

Хозяин кофейни снова вышел, на этот раз уже с угощением – ячменным бубликом, свежим сыром, грушами.

– Ну будет вам! Оставьте людей в покое! Что еще за мадамы-размадамы – у меня остановятся!

– Нет, я их к себе возьму, Контоманольос! – сказал старик. – Детей у меня нет, а дом большой. Места хватит.

– Извини, дядюшка Анагностис! – прокричал хозяин кофейни, наклонившись к самому уху старика. – Я первым предложил.

– Возьми себе одного, а я – другого, – сказал Анагностис. – Старика возьму.

– Какого еще старика?! – спросил Зорбас, и глаза его зло сверкнули.

– Мы вместе будем, – сказал я, жестом успокаивая Зорбаса. – Вместе. Пойдем к мадам Ортанс.

– Добро пожаловать! Добро пожаловать!

Маленькая, пухленькая женщина с русыми волосами цвета выгоревшего льна и с поросшей щетиной бородавкой на подбородке, жеманясь и прихрамывая, вышла из-за тополей с распростертыми объятиями. На шее у нее была красная бархатная лента, щеки покрыты лиловой пудрой, а над челом взмывал игривый локон, придавая ей схожесть с Сарой Бернар, когда та уже в летах играла Орленка[17].

– Наше почтение, мадам Ортанс! – ответил я, склонившись, чтобы поцеловать ей руку в неожиданном приливе хорошего настроения.

Жизнь вдруг явилась передо мной во всем своем блеске, словно сказка, словно некая комедия Шекспира – «Буря», например. Промокшие до костей после невообразимого кораблекрушения, мы высадились на берегу чудесного острова и пришли торжественно приветствовать его обитателей. Мадам Ортанс казалась мне королевой острова, своего рода блестящей усатой тюленихой, вот уже тысячи лет валяющейся на здешних пляжах, – наполовину сгнившей, напомаженной и радостной. За ней виднелся многоглавый, весь в засаленных волосах веселый Калибан – народ, взирающий на свою королеву с презрением и восторгом.

А Зорбас, переодетый принц, тоже смотрел на нее широко раскрытыми от восторга глазами, словно на давнюю соратницу, старую каравеллу, которая тоже когда-то сражалась, одерживала победы и терпела поражения на далеких морях и вот, израненная, со сломанными мачтами и изорванными парусами, вся в пробоинах, законопаченных косметикой, выползла на эти берега и ожидала. Конечно же, она ожидала Зорбаса – своего израненного капитана! И я радовался, наблюдая умилительную встречу двух актеров, состоявшуюся наконец на фоне этого просто декорированного, грубо раскрашенного критского пейзажа.

– Две кровати, мадам Ортанс! – сказал я, склонившись пред старой актрисой любви. – Две кровати без клопов…

– Клэпо нэт! Клэпо нэт! – ответила она, одарив меня томным, влекущим взглядом старой шансонетки.

– Эсть! Эсть! – с хохотом отозвались рты Калибана.

– Нэт! Нэт! – упорствовала примадонна, топая о камни пухлой ножкой в толстом синем чулке.

Она носила старые растоптанные лодочки с кокетливым шелковым бантиком.

– Чтоб тебя черти забрали, примадонна! – снова, хохоча, завопил Калибан.

Но мадам Ортанс уже устремилась вперед, пролагая нам путь. От нее несло пудрой и дешевым мускусным мылом.

Зорбас шел следом, пожирая ее взглядом.

– Посмотри-ка на нее! – подмигнув, сказал мне Зорбас. – Словно утка переваливается, бесстыжая! Гляди, как раскачивается! Плаф! плаф! Как овечка с жирным курдюком…

Упало несколько крупных капель дождя, небо потемнело. Голубые молнии вонзились в гору. Маленькие девочки в белых из козьей шерсти накидках торопливо гнали с пастбища коз и овец. Сидя на корточках у очага, женщины разводили на вечер огонь. Зорбас нервно закусил ус, ненасытно разглядывая покачивающийся круп мадам.

– Эх! – вздохнул он и тихо добавил: – Жизнь наша пропащая: никак не угомонится, негодница!

III

Маленькая гостиница мадам Ортанс представляла собой ряд пригнанных вплотную друг к другу старых душевых кабин. В первой кабине находилась лавка. Здесь мадам продавала конфеты, сигареты, фисташки, арахис, фитили для ламп, буквари, ладан. Четыре следующие кабины служили спальными комнатами, затем следовали кухня, прачечная, курятник и крольчатник. Вокруг поднимались густые заросли тростника и опунций, растущих прямо на мелком песке. Весь этот комплекс благоухал морем, птичьим пометом и резким запахом мочи. Лишь изредка, когда появлялась мадам Ортанс, в воздухе пахло по-другому – так, словно кто-то вылил рядом ведро из парикмахерской.

Нам постелили, мы тут же легли и уснули. Не помню, какой сон приснился мне в ту ночь, но наутро я чувствовал себя легко и радостно, словно только что вышел из моря.

Было воскресенье. Рабочие из окрестных сел, которым предстояло трудиться на шахте, должны были прийти на следующий день, и, таким образом, я мог выйти прогуляться и поглядеть, на какие берега забросила меня судьба. Я вышел чуть свет, миновал сады, прошелся вдоль берега, совершая беглое знакомство со здешними водой, землей и воздухом, нарвал пахучей полевой травы, и ладони мои стали пахнуть чабром, шалфеем и мятой.

Поднявшись на возвышенность, я огляделся вокруг. Суровый, строгий пейзаж. Породосодержащая гора, темные деревья и белая асбестовая земля, которую, казалось, никто не в силах разрубить. И вдруг я увидел красовавшиеся на солнце изящные желтые цветы лилий, которые все же смогли пробить эту окаменевшую землю. Вдали на юге низкий песчаный островок светился розовым светом, девственно рдея в первых солнечных лучах.

Чуть далее от берега – масличные деревья и цератонии, смоковницы, скудные виноградные лозы. В защищенных от ветра лощинах между двумя невысокими горами – цитрусовые и мушмула, а ближе к берегу – баштаны.

Долго наслаждался я с возвышенности нежными волнообразными изгибами земли. Рудная порода, темно-зеленые цератонии, сребролистые маслины шли поясами друг за другом, словно изгибающаяся полосатая шкура тигра лежала передо мной. А вдали на юге сверкало все еще гневное море, безбрежное и пустынное, простирающееся до самой Африки: оно с рычанием бросалось на Крит и грызло его.

Мне подумалось, что критский пейзаж напоминает хорошую прозу – тщательно отделанную, немногословную, избавленную от чрезмерной роскоши, сильную и сдержанную, выражающую сущность самыми простыми средствами. Он не играет, отвергает какие бы то ни было выкрутасы, не витийствует. Он говорит только то, что желает сказать, с мужественной строгостью. Но среди суровых линий критского пейзажа с неожиданной чувственностью и нежностью появляются вдруг в защищенных от ветра лощинах благоуханные лимонные и апельсиновые деревья, а издали, с безбрежного моря изливается неиссякаемая поэзия.

– Крит… – прошептал я. – Крит…

И сердце мое затрепетало.

Я спустился с холма и пошел вдоль берега. Из селения появились звонко смеющиеся девушки в белых платках, желтых сапогах и развевающихся на ветру юбках. Они шли к службе в прибрежную церковь.

Я остановился. Едва заметив меня, девушки перестали смеяться. При виде чужого мужчины лица их сурово замкнулись, все тело с ног до головы заняло оборонительную позу, пальцы встревоженно впились в туго застегнутые на груди корсажи.

Древняя кровь в их жилах вспомнила и ужаснулась. На эти обращенные к югу критские берега в течение многих веков устремлялись пираты, которые хватали овец, женщин, детей, вязали их своими красными поясами, бросали в трюм и увозили на невольничьи рынки Алжира, Александрии, Бейрута. В течение многих веков эти берега оглашались плачем и покрывались отрезанными косами. Я смотрел, как девушки приближаются – суровые, держась одна подле другой, словно образуя непреодолимую преграду и готовясь к отчаянной защите. Четкие движения, бывшие необходимыми в течение веков, теперь снова появлялись уже без причины, следуя ритму былой угрозы.

Когда девушки проходили мимо, я тоже стал очень медленно двигаться и при этом улыбался. И сразу же, мгновенно почувствовав, что вековая опасность миновала, они словно внезапно проснулись и оказались в нынешней безопасной эпохе. Лица их прояснились, сплоченный строй распался, они все вместе поздоровались звонкими радостными голосами, свободно летящими из гортани. И в то же мгновение колокольный звон далекого монастыря радостно и игриво наполнил воздух счастьем.

Солнце поднялось ввысь, небо было совершенно чистым. Я забрался в скалы, забился, словно чайка, в дыру и, исполненный счастья, смотрел на море. Я ощущал тело мое сильным, свежим, послушным, а мысли мои, следуя за волной, тоже становились волной и без сопротивления тоже подчинялись танцующему ритму моря. Но мало-помалу на душе у меня становилось все суровее, темные голоса доносились из глубин моего существа. Я знал, кту это кричит. Стоит мне хотя бы на мгновение остаться наедине с собой, он начинает рычать внутри меня, мучимый невыразимыми желаниями и пылкими неуравновешенными надеждами, требуя от меня избавления.

Я торопливо раскрыл томик моего спутника – Данте. Чтобы не слышать, чтобы заклясть грозного, исполненного печали и мощи пребывающего во мне демона. Я листал страницы, читал отдельные стихи, терцины, вспоминал всю песнь, и с воплями поднимались с огненных страниц пребывающие в Аду грешники. Дальше были великие израненные души, которые пытались взобраться на высочайшую вершину, еще дальше – прогуливались на изумрудных лугах, словно яркие светлячки, блаженные души. Я то поднимался, то спускался по грозному трехэтажному зданию Судьбы, уверенно кружа по Аду, Чистилищу и Раю, словно по дому родному. Я страдал, стремился и радовался, проплывая над великолепными стихами. Я закрыл Данте и долго смотрел на море. Чайка опустилась брюшком на волну, отдаваясь всем телом великому освежающему наслаждению. На берегу появился загорелый босоногий мальчуган, который шел, напевая любовные мантинады[18]. Думаю, он понимал содержавшееся в песнях страдание, потому что в голосе его уже появилась легкая хрипота. Так вот в течение многих лет и веков пели и стихи Данте на их родине. И как любовная песня готовит мальчиков к любви, так пламенные стихи Флорентийца готовили итальянцев к борьбе за национальное избавление. И постепенно все они, перенимая душу поэта, претворяли рабство в свободу.

За спиной у меня раздался смех. Я мгновенно низвергся с дантовских вершин, обернулся и увидел Зорбаса. Лицо его расплылось в улыбке.

– Это что еще такое, хозяин? – крикнул он. – Я тебя уже несколько часов ищу, а ты как сквозь землю провалился!

И поскольку я продолжал молчать, оставаясь неподвижным, он закричал снова:

– Полдень миновал, курица давно готова, – может быть, она уже совсем разварилась, несчастная! Ты понял?

– Понял, но я не голоден.

– Не голоден! – воскликнул Зорбас, хлопнув себя по бедрам. – Ты с самого утра ничего не ел. Для души и тело нужно – пожалей его! Накорми его, хозяин, накорми его, потому что оно – наш ослик. Если его не кормить, оно может бросить нас посреди дороги.

Годами презирал я плотские наслаждения и, если бы это только было удобно, вообще питался бы тайком, словно совершая нечто постыдное. Но чтобы Зорбас не кричал больше, я сказал:

– Хорошо. Иду.

Мы направились к селению. Часы, проведенные среди скал, пролетели словно в любви – с быстротою молнии. Я все еще чувствовал на себе пламенное дыхание Флорентийца.

– О лигните думал? – как-то нерешительно спросил Зорбас.

– А то о чем же? – засмеявшись, ответил я. – Завтра приступаем к работе. Нужно было сделать кое-какие расчеты.

Зорбас искоса глянул на меня и промолчал. Я понял, что он снова приглядывается ко мне, не зная верить или не верить.

– Ну и к какому ты выводу пришел? – снова спросил он, раздумывая и продолжая шагать.

– Чтобы покрыть расходы, через три месяца мы должны добывать десять тонн лигнита в день.

Зорбас снова посмотрел на меня, теперь уже обеспокоенно, а затем сказал:

– Чего ж ты это к морю ходил расчеты делать? Прости, хозяин, что спрашиваю, только мне этого не понять. Мне вот, когда приходится иметь дело с цифрами, хочется забиться в какую-нибудь нору поглубже, ослепнуть и ничего не видеть. Потому что, стоит мне увидеть море, или дерево, или женщину, пусть даже старуху, все расчеты тут же идут к дьяволу! Цифры тут же распахивают крылья – будь они неладны! – распахивают крылья и улетают прочь.

– Почему же, Зорбас? – спросил я, желая подразнить его. – Ты сам виноват. Тебе недостает сил сосредоточиться.

– А я почем знаю, хозяин? Понимай как хочешь. Есть некоторые вещи, которые даже сам премудрый Соломон… Вот как-то проходил я через деревеньку. Вижу: девяностолетний старик сажает миндальное дерево. «Эй, дедушка! – говорю я. – Зачем ты миндаль сажаешь?» А он как был, даже спины не расправив, повернулся ко мне и говорит: «Я, сынок, делаю все так, будто я бессмертен». – «А я, – говорю я, – я делаю все так, будто могу помереть в любую минуту». Кто из нас двоих был прав, хозяин? – Он торжествующе глянул на меня и сказал: – Ну-ка, ответь!

Я молчал. Оба пути вели вверх, оба были достойны мужчины, и оба могли привести к вершине. Поступать так, словно смерти нет, и совершать поступок, каждую минуту думая о смерти, – возможно, то же самое. Но тогда, когда Зорбас спросил меня, я этого не знал.

– Так что же? – насмешливо спросил Зорбас. – Не огорчайся, хозяин, но ответа все равно не найдешь. Не в том дело, ребята. Вот сейчас я думаю о еде – о курице и о плове с корицей, и все в голове у меня дымится, словно плов. Так что давай-ка сперва поедим, сперва набьем брюхо, а потом видно будет. Всему свой черед. Сейчас перед нами плов, и в голове должен быть только плов. А завтра будет перед нами лигнит, так и в голове будет только лигнит. Серединки на половинку не нужно, понятно?

Мы вошли в село. Женщины сидели у дверей и болтали, старики молчали, опираясь о посохи. Под обильно увешанным плодами гранатовым деревом старушка искала в голове у внучонка вши.

У кофейни стоял стройный старик с глазами навыкат, со строгим сосредоточенным лицом, орлиным носом, благородной наружности. Это был Маврантонис, сельский староста, у которого мы арендовали лигнит. Вчера он заходил к мадам Ортанс, чтобы забрать нас к себе.

– Стыдно останавливаться на постоялом дворе, будто в деревне нет людей, – сказал он.

Он был серьезным и точным в выражениях, настоящий архонт. Мы отказались. Он обиделся, но настаивать не стал.

– Свой долг я исполнил, – сказал он и ушел.

Вскоре он прислал нам две головки сыра, корзину гранатов, миску изюма, сушеных смокв и бутыль ракии.

– Капитан[19] Маврантонис шлет вам привет, – сказал его домочадец, разгружая ослика. – Мало, – говорит он, – но от души!

Мы поприветствовали сельского старосту, сказав множество сердечных слов.

– Долгих лет жизни! – ответил он, положив руку на грудь.

И ничего больше не сказал.

– Неразговорчивый, – пробормотал Зорбас. – Терпкий человек.

– Гордый. Мне он нравится, – сказал я.

Мы уже подходили. Ноздри у Зорбаса радостно задрожали. Мадам Ортанс, заметив нас с порога, издала радостный возглас и исчезла внутри.

Зорбас накрыл на стол во дворе под виноградными лозами, с которых уже опала листва. Он нарезал крупными кусками хлеб, принес вино, поставил тарелки, разложил приборы. Повернувшись ко мне, Зорбас лукаво глянул, кивнув в направлении стола: приборов было три!

– Понимаешь, хозяин? – шепнул он мне на ухо.

– Понимаю, – ответил я. – Понимаю, старый висельник!

– Из старой курицы бульон что надо! – сказал он, облизываясь. – Кое в чем и я знаю толк.

Он быстро ходил туда-сюда, тихонько напевая старинные аманэ[20], а глаза его метали искры.

– Это и есть настоящая жизнь, хозяин. Жизнь и курица![21] – сказал он. – Да, вот сейчас я поступаю так, словно в эту минуту помирать собрался. И спешу, чтобы не отдать концы, не полакомившись курицей.

– Пожалуйте к столу! – распорядилась мадам Ортанс.

Она взяла горшок и уже собиралась поставить его перед нами, но, увидав три прибора, так и застыла с раскрытым ртом. Мадам густо покраснела от удовольствия, глянула на Зорбаса, и ее прокисшие голубые глазки заиграли.

– Панталоны на ней загорелись! – тихо сказал мне Зорбас.

Затем, весь вежливость, он обратился к мадам:

– О распрекрасная береговая русалка! Мы потерпели кораблекрушение, и море выбросило нас в пределы твоего царства. Соблаговоли же откушать с нами, о русалка!

Старая шансонетка раскрыла свои широкие объятия, словно собравшись заключить в них нас обоих, затрепыхалась, патетически коснулась кончиками пальцев сначала Зорбаса, затем меня и, воркуя, побежала в свою комнату. Спустя какое-то мгновение она явилась, раскачиваясь из стороны в сторону в своем прекрасном наряде – старом зеленом, вконец истрепавшемся бархате с вытершейся желтой тесьмой. Грудь мадам оставалась гостеприимно обнажена, а у развилки ее была заколота пышная матерчатая роза. В руке у мадам была клетка с попугаем, которую она повесила напротив, на жерди виноградника.

Мы усадили мадам посредине, Зорбас уселся справа от нее, я – слева.

Мы все жадно набросились на еду, в течение некоторого времени не издавая ни звука, потому что торопились накормить нашего ослика и напоить его вином. Еда очень скоро превращалась в кровь, плоть укреплялась, мир становился прекрасным, сидевшая рядом женщина все более молодела, и морщины исчезали с ее лица. Зеленый, с желтой грудью попугай в подвешенной напротив клетке смотрел на нас, наклонив голову, и казался нам то крошечным заколдованным человечком, то душой старой шансонетки, облаченной в такие же зелено-желтые наряды. А на изгибавшихся у нас над головами виноградных лозах с опавшей листвой вдруг появились крупные черные кисти.

Зорбас соединил вместе ладони, словно заключая в объятия весь мир.

– Да что же это такое? – воскликнул он в полном смятении. – Выпил стаканчик вина, и мир перевернулся вверх дном. Что ж тогда за штука жизнь, хозяин? Богом клянусь – не могу понять, что это там над нами вверху – виноград или ангелы?! А может быть, вообще ничего нет, совсем ничего – ни курицы, ни русалки, ни Крита? Говори, хозяин, говори, а то я с ума сойду!

Настроение у Зорбаса поднялось. Он уже покончил с курицей и теперь ненасытно глядел на мадам Ортанс. Взгляд его метался по ее телу, то поднимаясь, то опускаясь, пронзал чрезмерно расширившиеся груди, ощупывая их, словно руками. Блестели глазки и у нашей хозяйки – она любила винцо и слегка захмелела. Озорной демон винограда возвратил ее в давние времена, и она снова стала нежной, с открытой грудью и открытым сердцем. Мадам поднялась, заперла ворота, чтобы сельчане – «дикий человек», как она называла их, – не видели. Мадам закурила сигарету, и ее вздернутый французский носик стал пускать дым колечками.

В такие минуты все врата женщины открыты, стражи забываются сном – и только одно доброе слово всемогуще, как золото или как любовь.

И тогда я закурил трубку и сказал доброе слово:

– Ты, мадам Ортанс, дорогая наша, напоминаешь мне Сару Бернар… в годы ее молодости. Столько изящества, грации, аристократичности и красоты я никак не ожидал встретить на здешних диких берегах. Какой Шекспир забросил тебя сюда к этим людоедам?

– Шекспир? – изрекла она, широко раскрыв свои выцветшие глазки. – Что еще за Шекспир?

Мысли ее устремились шарить по театрам, какие ей только пришлось повидать, – когда-то она выступала в кафешантанах – от Парижа до Бейрута и оттуда по побережью стран Востока… Вдруг она вспомнила! Александрия, большой зал с люстрами и бархатными креслами, множество мужчин и женщин, обнаженные плечи, ароматы, цветы, и вдруг занавес раскрылся и появился жуткий арап…

– Что еще за Шекспир? – снова спросила она, радуясь, что наконец вспомнила. – Не тот ли, которого называют еще Отелло?

– Тот самый. Какой Шекспир забросил тебя, госпожа, на эти дикие берега?

Она оглянулась. Ворота были на запоре, попугай спал, кролики совокуплялись – мы были одни. И тогда она стала открывать перед нами сердце свое, как обычно открывают старый сундук, набитый пряностями, пожелтевшими любовными письмами, старыми нарядами…

Она изъяснялась по-гречески с горем пополам, путала слоги, хотела сказать «наварх» (адмирал) и говорила «наврак», а вместо «эпанастаси» (восстание) говорила «анастаси» (воскресение). Однако – спасибо вину! – мы в совершенстве понимали ее, то с трудом удерживаясь от смеха, то опять-таки – мы ведь тоже слегка захмелели – нам хотелось рыдать.

– Итак, – вот что приблизительно поведала нам старая русалка в своем благоухающем дворе, – итак, я, та самая, которая теперь перед вами, была когда-то – ах! – великой и могущественной. Нет, я была не в кабаре – я была прославленной актрисой и носила шелковые комбинации с настоящими кружевами. Но любовь…

Она издала глубокий вздох и прикурила новую сигарету от огонька Зорбаса.

– Я полюбила «наврака». Крит снова имел «анастаси», и флоты причалили в Суду[22]. А через несколько дней причалила и я. О, какое великолепие! Нужно было видеть четырех «навраков» – английского, французского, итальянского и русского. Все в золоте, в лаковых туфлях и с перьями на голове. Как петухи. Крупные петухи, каждый весом в шестьдесят – семьдесят ок. Они меня сразили наповал. А какие бороды! Кудрявые, из чистого шелка. У каждого был особый запах, по которому я различала их ночью. Англичанин пахнул одеколоном, француз – фиалками, русский – мускусом, а Италия – ах! – Италия была без ума от пачулей. Какие бороды, Христос и Богородица, какие бороды!

Как часто мы все впятером сидели в «навракии» и беседовали об «анастаси», все в декольте. Я была в шелковой рубашонке, которая липла к телу, потому что они заливали ее шампанским. А дело было летом. Итак, мы беседовали об «анастаси», я хватала их за бороды и умоляла не бомбардировать несчастных критяшек. Мы видели их в бинокль на скале неподалеку от Ханьи[23]. Малюсенькие, словно муравьишки, в голубых штанишках и желтых сапожках. Они кричали: «Да здравствует! Да здравствует!» – и даже флаг у них был…

Тростник, составлявший изгородь двора, зашевелился. Старая адмираловоительница испуганно умолкла. В щелях между тростником блеснули маленькие лукавые глазки. Деревенские ребятишки пронюхали про нашу пирушку и следили за нами. Шансонетка попробовала было подняться, но не смогла. Она слишком много съела и выпила и потому снова плюхнулась на стул, обливаясь потом. Зорбас схватил камень с земли, ребятишки с визгом бросились врассыпную.

– Говори, моя русалка, говори, моя золотая! – сказал Зорбас, придвигая свой стул ближе.

– Итак, я говорила итальянцу, с которым была к тому же наиболее смелой. Я хватала его за бороду и говорила: «Канаваро (так его звали), Канаварчик мой! Не надо делать бум! бум! Не надо делать бум! бум!» Сколько раз я, вот эта самая, спасала критян от смерти! Сколько раз пушки были уже готовы, но я держала «наврака» за бороду и не позволяла ему делать бум! бум! Но от кого тут ждать благодарности? Если видали вы орден, видала и я…

Мадам Ортанс разгневалась на человеческую неблагодарность и ударила своим мяконьким, морщинистым кулачком по столу. А Зорбас положил руку на открытые, видавшие виды колени, схватил их якобы в волнении и закричал:

– Бубулина[24] моя! Дай на тебя порадоваться! Не надо делать бум! бум!

– Убери свои крюки! – хихикая, сказала наша хозяйка. – За кого ты меня принимаешь, дружок? – И она посмотрела на него нежным взглядом.

– Есть Бог, – говорил лукавый старый повеса, – не печалься, Бубулина моя! Есть Бог. Мы здесь с тобой. Не нужно вздыхать.

Старая француженка подняла к небу свои прокисшие голубые глазки, но увидела спящего в клетке ярко-зеленого попугая.

– Канаваро, Канаварчик мой, – любовно ворковала она.

– Я здесь! – воскликнул Зорбас, снова опуская руку на видавшие виды колени, словно принимая их во владение.

Старая шансонетка потерлась о стул и снова открыла морщинистый ротик:

– Я тоже геройски сражалась грудь на грудь. Но пришли недобрые дни. Крит освободился, и флоты получили приказ возвращаться. «Что будет со мной? – восклицала я, хватая четыре бороды. – На кого вы меня покидаете? Я привыкла к величию, привыкла к шампанскому и цыплятам, привыкла к морячкам, которые отдают мне честь, к пушкам, которые смотрели на меня – нарадоваться бы ими! – так вот лежа, заряженные, как мужчины! Что будет со мною, четырежды вдовою, „навраки“ мои?»

А они смеялись – ах, эти мужчины! – и осыпали меня английскими фунтами, лирами, рублями и франками. Я набила ими чулки, корсеты и туфельки. А в последний вечер я кричала и плакала. И «навраки» пожалели меня, наполнили ванну шампанским, окунули меня туда, и я купалась у них на глазах – мы, видите ли, были смелы, – а затем они окунули туда свои стаканы и выпили все шампанское – и в добрый час! А затем опьянели и погасили свет…

А утром я вся и каждый кусочек на мне – все пахло фиалками, одеколоном, мускусом и пачулями. И все четыре великие державы – Англию, Россию, Францию и Италию – я держала вот здесь, здесь, на груди, и забавлялась ими, вот так!

Мадам Ортанс раскрывала свои пухленькие короткие ручки и то опускала, то поднимала их, словно играя с младенцем на коленях.

– Вот так, так! А едва рассвело, пушки принялись палить – клянусь вам! – в мою честь, а потом белая лодка с двенадцатью веслами отвезла меня и высадила за Ханьей…

Она схватила свой платочек и принялась безутешно рыдать.

– Бубулина моя, – в сильнейшем волнении восклицал Зорбас. – Закрой глазки… Закрой глазки, моя золотая, – я здесь, твой Канаваро!

– Убери крюки, сказано тебе! – снова кокетливо рявкнула хозяйка. – Ну и наглец! Где ж тогда твои золотые эполеты, аксельбанты и пахучая борода? Ах! Ах!

Она нежно сжала руку Зорбаса и снова принялась плакать. Стало свежо. Мы молчали. Море – там, за тростником – вздыхало теперь тихо и нежно. Ветер утих, солнце закатилось. Два упитанных ворона пролетело над нами, и крылья их издали резкий звук, похожий на треск какой-то разрываемой шелковой ткани – шелковой рубахи шансонетки, например.

Сумерки опустились золотой пылью, присыпав двор. Локоны мадам Ортанс вспыхнули огнем и буйно развевались под порывами вечернего ветерка, словно желая улететь и зажечь пожаром головы сидевших напротив мужчин. Ее полуобнаженные груди, открытые старчески пухлые колени, морщины на ее шее, растоптанные туфельки наполнились золотом.

Наша старая русалка встрепенулась. Прикрыв свои раскрасневшиеся от слез и вина глазки, она поглядывала то на меня, то на Зорбаса, нависавшего со своими сухими козлиными губами над ее лоном. Она вопросительно поглядывала на нас обоих (стемнело уже вполне), пытаясь разглядеть, кто же из нас двоих – ее Канаваро.

– Бубулина моя, – страстно ворковал Зорбас, колено которого уже оседлало ее колено, – нет ни Бога, ни дьявола, но ты не огорчайся. Подними свою головку, положи ручку на щеку и затяни аманэ, и да сгинет Смерть!

Зорбас воспылал! Правой рукой он подкручивал ус, а левую опустил на млеющую шансонетку. Он говорил, прерывисто дыша, глаза его слипались. Конечно же, теперь он видел перед собой не эту размалеванную бальзамированную старуху, но все «женское племя», как он обычно называл женщину. Личность исчезала, лицо терялось, юная или дряхлая, красавица или дурнушка – вариации теряли значение. За каждой женщиной пребывал строгий, священный, полный тайны лик Афродиты.

Этот лик и видел Зорбас, с ним разговаривал, его желал, а мадам Ортанс была всего лишь эфемерная прозрачная маска. И Зорбас разрывал ее, чтобы целовать вечные уста.

– Подними свою белоснежную шею, золотая моя, – снова принялся умоляюще вещать его прерывающийся голос. – Подними свою белоснежную шею и затяни аманэ!

И старая шансонетка опустила многоопытную, изъеденную щелоком руку на щеку и томно закатила глазки. Повергающим в тоску диким сильным голосом она затянула свою любимую, тысячи раз пропетую песню, глядя – теперь она уже сделала свой выбор – томными глазками на Зорбаса:

В теченье моей жизни,

Дабы тебя увидеть…

Зорбас вскочил, принес из комнаты сандури, уселся, скрестив ноги, на земле, вытащил инструмент, положил себе на колени и вытянул свои ручищи.

– Ох! Ох! – зарычал он. – Возьми нож и зарежь меня, Бубулина моя!

И когда уже стала опускаться ночь, выкатилась на небосвод Вечерняя звезда и чарующе и сообщнически зазвучал голос сандури, мадам Ортанс, переполненная курятиной, рисом, миндалем и вином, тяжело навалилась Зорбасу на плечо и вздохнула. Она легко потерлась о его костлявые плечи, зевнула и снова вздохнула. Зорбас кивнул мне и тихо сказал:

– Панталоны на ней загорелись. Уходи, хозяин!

IV

На рассвете нового божьего дня я открыл глаза и увидел Зорбаса, который сидел напротив, скрестив ноги, на краю кровати и курил в глубокой задумчивости. Взгляд его маленьких круглых глаз был устремлен в находившуюся прямо перед ним форточку, где уже начинал молочно белеть свет зари. Глаза Зорбаса распухли, голая костлявая шея вытянулась, став ненормально длинной, словно у курицы.

Минувшим вечером я ушел с ужина рано, оставив его наедине со старой русалкой.

– Ну, я пошел, – сказал я. – Приятного развлечения, Зорбас! И побольше сил!

– Всего доброго, хозяин, – ответил Зорбас. – Ступай, а мы уж тут как-нибудь разберемся.

Видать, они и вправду разобрались, потому что сквозь сон я, кажется, слышал приглушенное воркование, а затем в какое-то мгновение соседняя комната содрогнулась, будто от землетрясения, после чего меня снова одолел сон. Уже за полночь я услышал, как Зорбас входит босиком и очень осторожно, чтобы не разбудить меня, укладывается в постель.

И вот теперь на рассвете я видел, как он смотрит вдаль, на свет, а в глазах у него еще не загорелся огонь. Чувствовалось, что он еще пребывает в легком оцепенении и крылья сна еще не оставили его чела. Спокойно, пассивно отдавался он во власть наполовину сокрытой мраком, вязкой, как мед, реки. Мир – воды, мысли, люди – плыл к далекому морю, а вместе с ним плыл и Зорбас, не оказывая сопротивления, не спрашивая, счастливо.

Селение постепенно просыпалось. Сливались воедино звуки, издаваемые петухами, свиньями, ослами, людьми. Я попытался было вскочить с кровати и крикнуть: «Эй, Зорбас, сегодня рабочий день!», но я тоже ощущал огромное блаженство оттого, что так вот молча, не двигаясь мог предаваться неясному очарованию розоперстой Зари. В эти волшебные мгновения вся жизнь представляется легкой, словно пушинка, а земля – незатвердевшей и бесформенной, словно облако, то и дело меняющее свои очертания и постоянно преобразующееся под дуновением ветра.

Я видел, что Зорбас курит, мне стало завидно, я протянул руку и взял трубку. На трубку я посмотрел с волнением: мне подарил ее мой друг с серо-зелеными глазами и тонкими аристократичными пальцами. Это произошло однажды в полдень на чужбине несколько лет назад. Он окончил учебу, и вечером того дня уезжал в Грецию. «Оставь лучше сигареты, – сказал он мне. – Закуриваешь, доходишь до половины и бросаешь, словно уличную женщину. Позорная вещь. Лучше женись на трубке. Она – что верная жена. Возвращаешься домой, а она ожидает тебя на своем месте. Смотри, как дым извивается кольцами в воздухе, и вспоминай меня!»

Был полдень. Мы выходили из музея в Берлине, куда он зашел попрощаться с моим любимым «Воином» Рембрандта в высоком бронзовом шлеме, с бледными запавшими щеками, с решительным и печальным взглядом. «Если когда-нибудь в жизни я смогу совершить благородный поступок, то буду обязан ему…» – прошептал он, глядя на непреклонного, утратившего надежду воина.

Мы вышли и присели на колонне во дворе музея. Перед нами была почерневшая бронзовая статуя – обнаженная амазонка с непередаваемой радостью и уверенностью скакала на обнаженном коне. Маленькая серая трясогузка опустилась на минуту на голову амазонке, торопливо помахала хвостиком, насмешливо свистнула пару раз и улетела.

Я вздрогнул, посмотрел на друга и спросил:

– Слышал птицу? Она словно хотела что-то сказать нам перед тем, как улететь.

– «Пускай поет и говорит – на то она и птичка!» – ответил друг и улыбнулся.

И как только вновь явились ко мне в тот день рано поутру на критских берегах те далекие минуты, наполнив горечью мысли мои!

Я медленно набил трубку и закурил.

«Все в этом мире обладает неким тайным смыслом, – подумал я. – Все – люди, животные, деревья, звезды – это иероглифы: счастлив тот, но и горе тому, кто начинает складывать из них слоги и догадывается, чту они говорят… Когда видишь их, не понимаешь и думаешь, что это – люди, животные, деревья, звезды, и только значительно позже, много лет спустя, начинаешь постигать их смысл.

Воин в бронзовом шлеме, мой друг, прислонившийся в то тусклое утро к колонне, что-то прочирикавшая нам трясогузка и народный стих из похоронной песни Добродетели – все это сегодня может иметь какой-то скрытый смысл, – думал я. – Но какой?»

Я следил за дымом, который закручивался кольцами и вновь раскручивался в полумраке, играя некоторое время голубым цветом и сложными сплетениями, а затем растворялся, становясь воздухом. И душа моя переплеталась с ним, играла, исчезала, снова восходила вверх новым витком дыма и снова исчезала. Не обращаясь к посредничеству разума, долго и с невыразимой ясностью ощущал я всем существом начало, расцвет и исчезновение мира. Снова, но теперь уже без обманчивых слов и постыдных фиглярских трюков погружался я в Будду. Этот дым есть сущность его учения, эти эфемерные, меняющие форму очертания есть жизнь, спокойно, бесшумно, счастливо завершающаяся в лазурной нирване… Я не вдавался в рассуждения, ничего не пытался найти, не имел никаких сомнений – я жил несомненным.

Я тихо вздохнул. Этот вздох словно вернул меня к нынешнему мгновению, я огляделся вокруг и увидел жалкую дощатую кабину и висевшее рядом на стене небольшое зеркальце, на которое упал и рассыпался искрами первый луч. А напротив, повернувшись ко мне спиной, сидел на своей постели и курил Зорбас.

И сразу же встрепенулось во мне со всеми своими трагикомическими перипетиями вчерашнее. Запах увядшей фиалки – фиалки, одеколона, мускуса и пачулей, попугай – или человеческая душа, которая обернулась попугаем, – хлопал крыльями в железной клетке и кричал, и еще старая шхуна, только одна и оставшаяся от всей флотилии и живущая теперь воспоминаниями о давних морских баталиях…

Зорбас услыхал мой вздох, тряхнул головой, повернулся ко мне и тихо сказал:

– Ну и хороши же мы! Хороши же мы, хозяин. Ты смеялся, и я смеялся, а бедняга это видела! А потом – какой срам, когда ты ушел, не соблазнившись ею, словно она – тысячелетняя старушенция! Это совсем не по-благородному, хозяин. Люди так не поступают, нет, ты уж прости меня! Она ведь как-никак женщина – слабое, жалостное создание. Хорошо, что хоть я остался утешить ее.

– Ты это что, Зорбас, серьезно? – засмеялся я. – Неужели ты и вправду думаешь, что у всех женщин ничего другого нет на уме?

– Нет, ничего другого у женщин на уме нет, хозяин. Послушай лучше меня, потому что я много чего повидал, настрадался, натворил и, как говорится, набрался ума-разума. Ничего другого у женщины на уме нет, женщина – создание больное и жалостное. Если не сказать ей, что любишь и желаешь ее, она тут же заводит плач. Может, ты ей и вовсе не по душе, может, ты ей даже отвратителен, может, она скажет тебе «нет» – дело совсем не в этом! Но женщине хочется, чтобы всякий, кто только увидит ее, желал ее. Вот что ей нужно, бедняге. Ну так сделай ей одолжение!

Была у меня бабушка, лет восьмидесяти. История этой старухи – настоящая сказка. Ну да не о том речь… Было ей лет восемьдесят, а напротив нашего дома жила девушка, красавица писаная, по имени Кристалло. Каждый субботний вечер мы, сельские парни, пили, а затем в приподнятом настроении, с веточкой базилика за ухом пели ей серенады, и один из моих двоюродных братьев подыгрывал на тамбуре[25]. Страсть кипела, сердце разрывалось, мы ревели, как быки. Все мы желали ее, и каждый субботний вечер всей толпой шли к ней, чтобы она выбрала кого-нибудь из нас.

И вот, представляешь, хозяин… Женщина – ужасное таинство и страдает от раны, которая не заживает никогда. Все раны заживают, но эта – никогда, что бы она ни говорила. Что из того, если женщине восемьдесят? Рана все равно открыта.

Каждую субботу старуха придвигала свою кушетку к окну, брала тайком зеркальце, расчесывала остатки своих жидких волос и делала пробор. Она воровато озиралась, чтобы мы не увидели, а если кто из нас подходил ближе, съеживалась тихонько, словно Пресвятая Дева у католиков, и прикидывалась спящей. Но разве могла она уснуть! Она ждала серенаду. Восьмидесятилетняя! Понимаешь, какое таинство есть женщина, хозяин? Теперь, как подумаю об этом, хочется рыдать. Но тогда я был мальцом, ничего не понимал и только смеялся. Однажды я разозлился на нее, потому что она ругала меня за то, что бегаю за девками, и врезал ей сгоряча: «А ты сама зачем натираешь по субботам губы ореховым листом и делаешь пробор? Думаешь, мы тебе серенады поем? Нам Кристалло нужна, а от тебя уже ладаном пахнет!»

Поверишь ли, хозяин, но тогда я впервые понял, что такое женщина. Две горючие слезы покатились у бабушки из глаз. Она сжалась, как побитая собака, нижняя челюсть у нее затряслась. «Кристалло! – кричал я, подступая к ней ближе, чтобы лучше слышно было. – Кристалло!» Юность жестока и бессердечна, потому что не понимает. Бабушка воздела свои костлявые руки к небу и воскликнула: «Проклинаю тебя от всей души!» С того дня злополучной моей бабушке становилось все хуже и хуже. Она совсем зачахла и два месяца спустя свалилась замертво. Когда бабушка уже испускала дух, она заметила меня, глубоко вздохнула, словно черепаха, протянула свою сухую руку, желая схватить меня, и прошипела: «Это ты меня доконал, ты, проклятый Алексис! Будь ты проклят, и чтоб тебе испытать то же, что я испытала!»

Зорбас засмеялся.

– Проклятие старухи не пропало зря! – сказал он, поглаживая усы. – Мне уже, должно быть, шестьдесят пять, но даже в сто ума-разума я, видать, не наберусь: все буду носить зеркальце в кармане и гоняться за женским племенем.

Он снова засмеялся, выбросил окурок в форточку, потянулся и сказал:

– Много пороков за мною числится, но этот меня доконает! – Он вскочил с кровати. – Ну, хватит. Довольно болтать. Сегодня – за работу!

Он торопливо оделся, надел свои грубые башмаки и выскочил во двор.

Опустив голову, я думал о сказанном Зорбасом, и вдруг в памяти возник далекий заснеженный город, где я разглядывал огромную бронзовую руку на выставке Родена – «Длань Божью». Ладонь ее была приоткрыта, а на ладони, забывшись, соединялись друг с другом в борьбе мужчина и женщина.

Какая-то девушка подошла и стала рядом. Она тоже взволнованно рассматривала это будоражащее вечное соединение. Девушка была стройная, хорошо сложена, с густыми русыми волосами, волевым подбородком, тонкими, изогнутыми губами. В ней была какая-то решимость и мужественность. И я, столь враждебно настроенный против легко завязывающихся разговоров, направляемый некоей неведомой дланью, повернулся к ней и спросил:

– О чем вы думаете?

– Если бы хоть кто-нибудь мог избежать этого! – тихо и упрямо сказала она.

– Куда деваться? Длань Божья повсюду. Спасения нет. Вам жаль?

– Нет. Может быть, любовь и есть самая большая радость на земле. Может быть. Но теперь, когда я вижу перед собой эту бронзовую длань, мне хочется бежать от нее.

– Предпочитаете свободу?

– Да.

– А что, если только тогда мы и свободны, когда повинуемся бронзовой длани? Что, если слово «Бог» обладает не тем поверхностным смыслом, который дает ему толпа?

Она встревоженно глянула на меня. Глаза у нее были серо-металлического цвета, губы – сухие и горестные.

– Не понимаю, – сказала девушка и отошла в испуге.

Она исчезла и с тех пор никогда больше не являлась в мои воспоминания. Но кажется, она жила во мне, словно младенец, питающийся где-то глубоко в груди моей, и теперь на этих пустынных берегах явилась из нутра моего, чуждая солнечным лучам, бледная, сетующая!

Зорбас прав: я поступил нехорошо. Эта бронзовая длань была хорошим поводом, наша встреча началась хорошо, первые слова были вполне подходящими, и мало-помалу мы могли бы, сами того не замечая (а если бы и замечая, то не смущаясь), заключить друг друга в объятия и спокойно соединиться во длани Божьей. Но я стремительно прыгнул с земли на небо, женщина испугалась и ушла.

Старый петух во дворе мадам Ортанс закричал. Через окошко проникал уже совсем белый дневной свет. Я вскочил.

Уже стали появляться рабочие, гремя о землю своими мотыгами, ломами и кирками. Было слышно, как Зорбас отдает распоряжения. Он уже приступил к делу, и чувствовалось, что это человек, которому нравится распоряжаться и быть ответственным. Высунув голову в форточку, я увидел, как он, необычайно высокий и сильный, стоит в окружении примерно трех десятков смуглых и худощавых деревенских мужиков. Рука Зорбаса указывала повелительно, слова были скупы и точны. В какой-то миг он схватил за шиворот паренька, который пытался было возражать.

– Есть что сказать? – крикнул Зорбас. – Говори смело! Ворчать здесь нечего. Работе нужен бодрый настрой. А не нравится – ступай в кофейню!

В эту самую минуту появилась мадам Ортанс – растрепанная, с распухшим лицом, ненакрашенная, в грязной широкой рубахе, шлепающая в огромных растоптанных сандалиях. Она закашляла хриплым громким кашлем старой шансонетки, остановилась и с гордостью посмотрела на Зорбаса. Взгляд ее затуманился, она снова закашляла, желая быть услышанной Зорбасом, и покачивающейся, вертлявой походкой прошла мимо него, едва не задев широким рукавом. А тот даже взглядом ее не удостоил. Зорбас взял у одного из рабочих кусок ячменного бублика и горсть маслин и крикнул:

– Вперед, ребята! Перекреститесь – и с Богом!

И повел за собой ватагу прямо к горе.

Рассказывать о работах по добыче лигнита я не буду: для этого необходимо терпение, а у меня его нет. Из тростника, ивняка и веток акации мы соорудили у моря барак. На рассвете Зорбас просыпался, хватал кирку, вел за собой рабочих, прокладывал туннель, оставлял его, находил лигнитную жилу – блестящую, словно каменный уголь, и пускался в пляс от радости. Но спустя несколько дней жила исчезала, а Зорбас бросался навзничь на землю и делал руками и ногами оскорбительные жесты, адресованные небу.

Работу Зорбас принимал близко к сердцу. Ко мне он даже не обращался с вопросами. С самых первых дней он принял на себя все мои заботы и всю ответственность. Он сам принимал решения и сам исполнял их. В мои обязанности входило только оплачивать поломки, что я и делал, не особенно расстраиваясь. Потому что – и я это хорошо чувствовал – эти месяцы, возможно, были одними из самых счастливых в моей жизни. Таким образом, подводя итоги, я чувствовал, что счастье свое я покупал довольно дешево.

Дед мой по матери, живший в одном из критских сел, каждый вечер брал фонарь и ходил по селу, высматривая, не пришел ли какой путник, забирал его к себе домой, кормил и поил вдоволь, а затем садился на кушетку, закуривал свою длинную трубку, поворачивался к гостю, потому как наступал час расплаты, и приказывал: «Рассказывай!» – «Что рассказывать, почтенный Мустойоргис?» – «Кто ты, откуда прибыл, какие страны и города повидал на своем веку. Все, все рассказывай. Начинай!»

И гость принимался рассказывать правду вперемешку с выдумкой, а дед мой курил трубку, слушал и путешествовал вместе с ним, сидя спокойно на кушетке. Если гость ему нравился, он говорил: «Останешься здесь и завтра, никуда не уйдешь. У тебя есть еще что порассказать».

Дед ни разу не покинул родного села. Не бывал даже ни в Мегало Кастро, ни в Рефимно[26]. «Зачем мне туда ездить? – говорил он. – Рефимниоты и кастрийцы – спасибо им – бывают здесь, стало быть, Рефимно и Кастро бывают у меня дома. Так зачем мне туда ездить?»

И вот теперь на критских берегах я следовал дедовской привычке. Я тоже нашел, словно искал с фонарем, гостя и не отпускал его. Гость этот обходился мне дороже, чем только ужин, но он того стоил. Каждый вечер я ждал, когда он окончит работу, усаживал его рядом, мы ужинали, а затем наступал час расплаты, и я говорил: «Рассказывай!» Я курил трубку и слушал. Мой гость многое повидал в странствиях по свету, многое узнал о душе человеческой, и я слушал его и не мог наслушаться. «Рассказывай, Зорбас, рассказывай!»

Вся Македония лежала передо мной, простираясь на малом пространстве между Зорбасом и мною: горы, леса и реки, комитадзисы и труженики – мужчины и женщины и суровые монолитные мужи… А иногда являлась святая гора Афон с двадцатью одним монастырем, гаванями и толстозадыми трутнями. Заканчивая рассказ о святой горе, Зорбас расстегнул воротник и сказал, засмеявшись: «Да хранит тебя Бог, хозяин, от зада мула и от переда монаха!»

Каждый вечер я отправлялся с Зорбасом на прогулку по Греции, по Болгарии, по Константинополю. Закрывал глаза и слушал. Он постранствовал по запутанным, многострадальным Балканам, и его маленькие, словно у сокола, глаза улавливали все быстрым и острым взглядом. Они то и дело широко раскрывались: вещи, к которым мы привыкли и мимо которых проходим безразлично, представлялись Зорбасу величайшими загадками. Он смотрел на проходящую мимо женщину и останавливался, потрясенный: «Что это за таинство? Что такое женщина и почему она сводит нас с ума? Что это – скажи, будь добр!» Так же широко раскрыв глаза, спрашивал он, восхищенно смотря на человека, на дерево в цвету, на стакан свежей воды. Все это Зорбас каждый день видел впервые.

Однажды, когда мы сидели у барака, Зорбас выпил стакан вина, повернулся ко мне и, испуганно глядя, сказал:

– Что это за красная вода? Жалкий корень выпускает побеги, с них свисают какие-то кислые безделушки: проходит время, солнце жжет их, они становятся сладкими, как мед, и тогда мы называем их виноградом. Затем мы топчем их, получаем сусло, наливаем его в бочку, оно бродит само по себе, в октябре в День святого Георгия Опьянителя мы открываем бочку – и оттуда льется вино! Что это за чудо?! Пьешь этот красный сок, душа становится все шире, ей становится тесно в негодной шкуре, и она вызывает самого Бога на бой. Что все это значит, скажи, хозяин!

Я молчал и, слушая Зорбаса, чувствовал, как возрождается первозданность мира. Все обыденные и обесцветившиеся вещи снова обретали свое сияние, как в самые первые дни, когда они только вышли из рук Бога Творца. Вода, женщина, звезда, хлеб вновь становились изначальным, чудодейственным источником, и снова кружилось в воздухе божественное колесо.

Вот почему каждый вечер, лежа на гальке у моря, я с нетерпением ожидал Зорбаса. Широким, размашистым шагом, весь в грязи, перепачканный углем, он приближался, словно огромная мышь, вышедшая из недр земли. Уже издали я понимал, как обстояли дела в тот день, – о том говорили его осанка, высоко вскинутая или опущенная голова, движения его длинных ручищ.

Поначалу я ходил вместе с ним, наблюдал за рабочими, пытался начать новую жизнь, интересоваться практическими делами, узнать и полюбить человеческий материал, оказавшийся в моих руках, изведать давно желанную радость работать не со словами, но с живыми людьми. Я строил романтические планы: если дела с лигнитом пойдут удачно, мы создадим своего рода коммуну, в которой все будут работать, все будет общее, все будем есть одинаковую пищу и одеваться в одинаковую одежду, как братья.

Мысленно я создавал некое новое общество – прообраз нового сосуществования людей…

Рассказать о моих планах Зорбасу я еще не решался. Я видел, как он с удивлением смотрит на то, что я нахожусь среди рабочих, спрашиваю, вмешиваюсь в дела и всегда встаю на сторону рабочего. Зорбас говорил, насупившись:

– Не пошел бы ты прогуляться, хозяин? На дворе – солнце, день чудесный, ступай-ка лучше!

Поначалу я упорствовал и оставался. Спрашивал, беседовал, узнавал о жизни каждого рабочего – о детях, которых нужно кормить, о сестрах, которых нужно выдать замуж, о старых немощных родителях. О заботах, недугах, страданиях.

– Не пытайся проникнуться их заботами, хозяин, – говорил, хмурясь, Зорбас. – От этого только сердце будет болеть, и ты будешь любить их больше, чем следует и чем выгодно для нашего дела. И будешь прощать им все, что бы они ни натворили… А тогда – упаси господи! – дело пойдет ко всем чертям, сам знаешь. Строгого хозяина рабочие боятся, уважают и работают на него, а доброму хозяину садятся на шею и лодырничают. Понятно?

А в другой раз, вечером после работы, он возмущенно швырнул кирку у барака:

– Прошу тебя, хозяин, не вмешивайся! То, что я строю, ты разрушаешь. Что ты опять говорил им сегодня? Социализм да дуризм! Кто ты такой – проповедник или капиталист? Нужно выбрать – или одно, или другое.

Как тут выбрать?! Я горел наивным желанием соединить обе эти вещи, найти синтез, в котором по-братски соединятся непримиримые противоречия, заполучить и земную жизнь, и Царство Небесное. Издавна, с самого детства. Когда я ходил в школу, мы с двумя близкими друзьями создали некую тайную «Филики Этерию»[27], как мы ее называли, и, закрывшись у меня в комнате, поклялись посвятить всю жизнь борьбе с несправедливостью. И обильные слезы струились из глаз наших в то мгновение, когда, приложив длань к сердцу, давали мы клятву.

Ребячьи идеалы… Горе, однако, тому, кто смеется, слыша об этом! Когда я вижу, до чего докатились члены «Филики Этерии» – докторишки, адвокатишки, коммерсантики, политиканы, газетчики, – сердце мое сжимается. Пожалуй, слишком суров и жесток климат на этой земле, потому как самый ценный посев либо вообще не дает всходов, либо всходы гибнут, заглушаемые сорняками да крапивой. И все же, видать, я так и не набрался ума-разума и еще и сейчас готов – слава богу! – отправиться донкихотствовать.

По воскресеньям мы принаряжались, словно женихи, брились, надевали чистые белые рубахи и шли под вечер к мадам Ортанс. Каждое воскресенье она резала для нас курицу, и мы снова садились втроем за стол, ели и пили, а Зорбас простирал свои длиннющие руки к напоминавшему гостеприимную пристань телу хозяйки и принимал его во владение. А когда, уже ночью, мы возвращались к себе на берег, жизнь казалась нам благосклонной, обрюзгшей, но весьма аппетитной и гостеприимной старухой, как мадам Ортанс.

В одно из таких воскресений, возвращаясь со щедрого ужина, я решился отверзнуть уста и поведать Зорбасу о моих планах. Он слушал разинув рот, терпеливо и только время от времени яростно мотал головой. После первых же слов он протрезвел, в голове у него прояснилось, а когда я закончил, он взволнованно выдернул несколько волос из усов.

– Прости, хозяин, – сказал он, – но кажется мне, что в голове у тебя каша. Сколько тебе лет?

– Тридцать пять.

– Ну, тогда она никогда и не сварится.

Сказав это, Зорбас засмеялся. Зло взяло меня, и я упрямо сказал:

– Ты что же, не веришь в человека?

– Не сердись, хозяин. Нет, ни во что я не верю. Если бы я верил в человека, то верил бы и в Бога, и в дьявола. И пошла бы суматоха. Это страшная путаница да лишние хлопоты, хозяин.

Он замолчал, снял шапку, принялся яростно чесать себе голову и снова дернул себя за усы, да так, будто желал вырвать их. Ему хотелось что-то сказать, но он сдержался. Глянул на меня искоса, потом глянул еще раз и наконец решился.

– Человек – скотина! – воскликнул Зорбас и ударил палкой о камни. – Грубая скотина! Ты про то даже не знаешь, все тебе далось легко, а у меня все было совсем по-другому. Скотина, и все! Сделаешь ему зло, так он уважает и боится. А сделаешь добро – глаза тебе выцарапает.

Держи дистанцию, хозяин! Не нужно поощрять людей, не нужно говорить им, что у всех нас равные права, потому что они тут же станут попирать твои права, отнимут у тебя твой кусок хлеба и оставят издыхать с голоду. Держи дистанцию, хозяин, не то – несдобровать тебе!

– Стало быть, ни во что ты не веришь? – гневно спросил я.

– Нет, ни во что я не верю – сколько раз повторять?! Не верю ни во что и ни в кого, разве только в одного Зорбаса. Не потому, что Зорбас лучше других, – нет, совсем нет! Он тоже скотина. Но я верю в Зорбаса потому, что только он и есть в моей власти, только его я и знаю, а все прочие – призраки. Его глазами я вижу, его ушами слышу, его кишками потребляю. А все прочие – призраки. Если я умру – все умрет. Весь мир Зорбаса полетит вверх тормашками!

– Ну и самолюбие! – едко сказал я.

– Что поделаешь, хозяин? Так уж получилось. Что болит, на то и жалуюсь. Я – Зорбас, так и говорю по-зорбасовски.

Я молчал. Слова Зорбаса били меня, словно плеть. Я восхищался им за то, что он был таким сильным, что мог так презирать людей и в то же время ему так нравилось жить и бороться с ними. Я же, окажись на его месте, либо стал бы отшельником, либо украшал бы людей искусственным оперением, чтобы сносить их присутствие.

Зорбас повернулся и посмотрел на меня. В сиянии звезд было видно, как он улыбается широкой, до ушей, улыбкой.

– Я тебя задел, хозяин, – сказал он и остановился.

Мы уже пришли к бараку.

Я не ответил. Умом я был согласен с Зорбасом, но сердце мое противилось. Оно желало рвануться, уйти от скотины, найти новый путь.

– Мне сегодня не спится, Зорбас, – сказал я. – А ты ступай отдохни.

Звезды подрагивали, море тихо вздыхало и лизало гальку. Светлячок зажег у себя под брюшком любовный зелено-золотистый фонарик. С волос ночи капала роса.

Я прилег на берегу и, ни о чем не думая, погрузился в тишину. Я стал единым целым с ночью и морем, душа моя была светлячком, зажегшим любовный фонарик, в ожидании сидя на сырой черной земле.

Звезды перемещались, часы шли, и, когда я поднялся, внутри меня, сам не знаю как, окончательно обозначилась двойная задача, которую мне предстояло выполнить на этих берегах.

Во-первых, спастись от Будды – переложить на слова все мои метафизические тревоги и избавиться от них.

Во-вторых, находиться с этого часа и впредь в трезвом и живом контакте с людьми.

«Возможно, – сказал я себе, – время еще есть».

V

– Если вам будет угодно, соблаговолите пожаловать к дядюшке Анагностису, сельскому старосте, на угощение. Сегодня в село придет «чистильщик» оскоплять кабанов, и госпожа Анагностена[28] поджарит для вас срамные части. Заодно и внучонка их Мину поздравите: у него сегодня именины.

Как приятно зайти в сельский критский дом! Все здесь патриархально и вечно: очаг, висящая у очага лампа, глиняные кадки с маслом и зерном, а слева от входа, на полке в нише, – кувшин со свежей водой, закрытый пробкой из сухого стебля. С балок свисают вязанки айвы, гранатов и пахучих трав – шалфея, мяты, розмарина, чабра. В глубине комнаты несколько ступенек ведут на помост, где стоит кровать на высоком остове, а над ней – святые образа с зажженной лампадкой. Дом кажется пустым, и в то же время здесь есть все, что нужно: человеку, ведущему правильный образ жизни, требуется совсем немного вещей.

День выдался на славу. Светило необычайно ласковое, нежное зимнее солнце. Мы сидели в садике у дома под обильным плодами масличным деревом. Сквозь серебристую листву ярко сияло вдали спокойное море. Легкие облака проплывали у нас над головой, то закрывая, то вновь являя солнце, отчего казалось, будто мир вздыхает то радостно, то грустно.

На другом краю двора у невысокой стены оглушительно визжал от боли кастрированный кабан, а от очага доносился запах его срамных частей, которые готовили на жаровне.

Мы говорили о вечных вещах – о посеве, о винограде, о дожде. Приходилось кричать, потому что старик плохо слышал: ухо у него было «с гордыней». Речь дядюшки Анагностиса была приятной, а жизнь спокойной, как у дерева в защищенной от ветров балке. Он родился, вырос, женился, и у него родились дети, а потом и внуки. Некоторых из них уже не было в живых, но другие оставались, и род его продолжался.

Старый критянин вспоминал былое – годы турецкой неволи, рассказывал слышанное от своего отца, говорил о чудесах, которые совершались в те времена, потому что люди были тогда богобоязненными и верили.

– И я, дядя Анагностис – вот этот самый, что перед вами, родился благодаря чуду. Да, да, благодаря чуду! Расскажу сейчас, как это было, и будете вы изумляться и говорить: «Господи помилуй!» – да еще пойдете в монастырь Богородицы поставить свечку.

Он перекрестился и неторопливым, ласковым голосом принялся рассказывать:

– Жила-была в те времена в нашем селе богатая турчанка – чтоб ей в огне гореть! Вот забеременела она, проклятая, и пришел ей срок родить. Положили ее на лежанку, а она все знай мычит три дня напролет, как телка. Дитя никак не хочет на свет появиться. Тут одна из ее подруг – чтоб ей в огне гореть! – и говорит: «А не позвать ли тебе, Дзаферена-ханум, и Мейре-мать?» «Мейре-мать» турки называют нашу Богородицу, будь она благословенна! «Ее мне звать? – промычала сука Дзаферена. – Ее?! Да лучше пусть я умру!» А боли у нее страшные были и никак не унимались. Прошли еще сутки, она все мычит, только родить не может. Что тут делать? Не стерпела турчанка боли и заголосила: «Мейре-мать! Мейре-мать!» Кричала она, кричала, но боли не проходили, дитя не появлялось. «Не слышит она, не понимает по-турецки. Позови по ее ромейскому имени», – говорит подруга. «Богородица ромейская! – завопила тогда сука. – Богородица ромейская!» Но и это не помогло, боли все усиливались. «Неправильно ты ее зовешь, – говорит подруга. – Неправильно, вот она и не приходит». И вот тогда эта сука, ненавистница рода христианского, видя, что дела ее плохи, заголосила: «Матерь Божья!» – и дитя тут же выскользнуло из утробы.

Это случилось в воскресенье. И надо же: в следующее воскресенье вот так же мучилась родами и моя мать. Мучилась бедняжка, страдала, стонала от боли и кричала: «Матерь Божья! Матерь Божья!», но избавления не было. Отец все сидел во дворе, ни есть ни пить не мог от кручины. На Богородицу он был в обиде: суке Дзаферене-ханум стоило только раз крикнуть, и та сразу же примчалась на помощь, а тут вот тебе… На четвертый день отец не выдержал, взял хворостину и пошел в монастырь Богородицы Убиенной, да будет она к нам милостива! Пришел он туда, вошел в церковь, даже крестного знамения не сотворив, запер за собой дверь и стал прямо перед иконой. «Что ж это ты, Матерь Божья? Ты что, не знаешь: жена моя Марулья, которая каждую субботу приносит тебе масло и ставит свечку, жена моя Марулья вот уже три дня и три ночи родами мучается, а ты что ж – ее не слышишь? Видать, оглохла ты совсем. Если б это была какая-нибудь сука Дзаферена, грязная потаскуха турецкая, ты бы тут примчалась на помощь. А как зашла речь о христианке, о жене моей Марулье, так ты оглохла и ничего не слышишь! Если б не была ты Матерью Божьей, показал бы я тебе этой вот хворостиной!»

Сказал он так и уже повернулся было, чтобы уйти. Но тут – велик ты, Господи! – в ту самую минуту икона заскрипела, будто дала трещину. Так скрипят иконы, запомните, если про то еще не слыхали, так скрипят иконы, когда творят чудо. Отец это понял, повернулся, покаялся, перекрестился и воскликнул: «Грешен я, Матерь Божья, грешен! Забудь о том, что было сказано!»

Не успел он в село вернуться, как ему уже сообщают радостную новость: «Поздравляем, Костантис! Жена твоя родила! Сына родила!» Это меня-то, который сейчас перед вами, – дядюшку Анагностиса. Да только от рождения у меня ухо немножко «с гордыней», потому что отец мой богохульствовал и назвал Богородицу глухой. «Ах так! – должно быть, сказала Богородица. – Ну что ж: пусть сын у тебя будет глухим, чтоб ты знал, как богохульствовать!»

Дядюшка Анагностис перекрестился и добавил:

– Это еще ничего, слава богу! А то ведь могла сделать меня хромым, или слабоумным, или горбатым, или – упаси боже! – девочкой. Это еще ничего, – слава тебе, Матерь Божья! – Он наполнил стаканы и поднял свой: – Помоги нам, Матерь Божья!

– За твое здоровье, дядюшка Анагностис! Живи сто лет, чтобы еще и правнуками нарадоваться!

Старик залпом осушил стакан и вытер усы.

– Нет, хватит с меня! Внуки у меня есть – хватит! Всего, что есть в мире, не возьмешь. Пришло мое время. Стар я уже, силы мои истощились. Не могу больше – хочу, но не могу оплодотворять женщин. На что мне тогда жизнь?

Он снова наполнил стаканы, вытащил из-за пояса несколько орехов и сушеных смокв с лавровым листом и угостил нас.

– Все, что у меня было, я раздал детям. Теперь пришла бедность. Пришла, но мне до нее нет дела. Все в руках Божьих!

– Все в руках Божьих, дядюшка Анагностис! – крикнул на ухо старику Зорбас. – Все в руках Божьих, да только не в наших: ничего он нам не дает, скупердяй!

Но тут староста нахмурился и строго сказал:

– Ты, кум, его, Бога, не тронь! Не тронь его: он ведь тоже, бедняга, от нас ожидает!

Между тем молчаливая и покорная госпожа Анагностена принесла глиняный горшок с жареными срамными частями кабана и большой медный кувшин с вином. Поставив все это на стол, она стала, скрестив руки на груди и опустив взгляд.

Закуска вызывала у меня отвращение, но отказываться было неудобно. Зорбас искоса глянул на меня, улыбнулся и убедительно сказал:

– Вкуснее мяса не бывает, хозяин. Не нужно брезговать!

Почтенный Анагностис захохотал:

– Он тебе правду говорит, сущую правду! Попробуй, и сам убедишься. Во рту тает! Когда принц Георгий – благослови его, Боже! – посетил наш монастырь, монахи приготовили царское угощение: всем остальным подали к столу мясо, а принцу – большую миску супа. Принц взял ложку, помешал и спрашивает удивленно: «Фасоль?» – «Кушай, принц, кушай! Потом скажем», – отвечает настоятель.

Принц попробовал ложку, потом еще одну, и так, пока миска не опустела. Облизался принц и спрашивает: «Что это за объедение?! Какая вкусная фасоль! Во рту тает!» – «Это, принц, не фасоль, – отвечает настоятель, а сам смеется. – Это не фасоль: мы для тебя всех петухов в округе оскопили!»

Старик засмеялся, надел на вилку кусок срамных частей кабана и сказал:

– Царская закуска! Открывай рот!

Я открыл рот, и старик сунул туда закуску. Затем он снова наполнил стаканы, мы выпили за здоровье его внука, и глаза у деда загорелись.

– Чего бы ты хотел для внука, дядюшка Анагностис? – спросил я. – Скажи, чего пожелать ему.

– А чего тут хотеть? Вот чего: чтоб он пошел по верному пути. Чтоб стал хорошим человеком, хорошим хозяином, чтоб женился и тоже произвел на свет детей и внуков и чтоб один из его сыновей был похож на меня. Чтобы старики смотрели на него и говорили: «Гляди, как он похож на старого Анагностиса! Да благословит Бог душу его: хороший был человек!»

– Анезиньо, – обратился старик к жене, даже не глянув на нее. – Налей еще кувшин вина, Анезиньо!

В эту минуту калитка в низкой изгороди распахнулась от сильного толчка, обалдевший от боли кабан ворвался с визгом во двор и стал носиться перед тремя мужчинами, которые за приятной беседой лакомились его срамными частями.

– Больно ему, бедняге… – участливо сказал Зорбас.

– Еще как больно! – отозвался старый критянин и засмеялся. – Если бы с тобой так поступили, тебе бы не больно было?

Зорбас встрепенулся и в ужасе пробормотал:

– Проглоти язык, тугоухий!

Кабан все носился туда-сюда, свирепо поглядывая на нас.

– Клянусь верой, он словно понимает, какой кусок его тела мы едим! – снова сказал почтенный Анагностис, уже слегка повеселев от вина.

А мы спокойно, словно каннибалы, лакомились с удовольствием отменной закуской, попивали темное вино и поглядывали сквозь серебристые ветви маслины на море, ставшее теперь, в лучах заката, розовым.

Когда уже вечером мы возвращались от сельского старосты, Зорбас тоже пришел в настроение. Ему захотелось поболтать, и он пустился в рассуждения:

– О чем мы говорили на днях? Просвещать, так сказать, народ, открывать ему, так сказать, глаза! Пожалуйста, открой глаза дядюшке Анагностису! Видел, как жена стоит перед ним по струнке, ожидая приказа? Попробуй-ка объяснить им, что у женщины такие же права, как у мужчины, и что это жестоко – есть кусок свинины, когда сама свинья, живая, визжит у тебя перед глазами, и что очень глупо радоваться, что все в руках Божьих, а ты хоть издохни с голоду! Какая польза непроходимо темному дядюшке Анагностису от твоих рекламных заявлений? Ему от этого одни неприятности. Или, может быть, госпоже Анагностене это поможет? Начнут ссориться, курица захочет стать петухом, и супруги начнут переворачивать все вверх дном и рвать друг на друге волосы… Лучше оставь людей в покое, хозяин, не пытайся открывать им глаза, а то они их еще и вправду откроют. И что ж тогда увидят? Одни только беды да напасти. Пусть лучше спят и видят сны.

Зорбас на минуту умолк и задумчиво почесал себе голову.

– Разве что, – произнес он наконец, – разве что…

– Что же? Ну-ка, послушаем!

– Разве что, когда они откроют глаза, ты сможешь показать им какой-нибудь лучший мир… Сможешь?

Я не знал. Я знал хорошо, чту будет разрушено, но чту будет построено на месте разрушенного, не знал. «Никто не может знать этого наверняка, – думалось мне. – Старое можно пощупать, оно осязаемо, мы им живем, ежеминутно борясь с ним, оно существует. Будущее еще не рождено, неосязаемо, текуче, сотворено из той же материи, что и сны. Оно – облако: стоит подуть сильному ветру – любви, фантазии, случаю, Богу, – и оно тут же рассеивается, сгущается, меняет свой вид… Только самый великий из пророков может бросить людям призыв, и чем неопределеннее этот призыв, тем больше он пророк.

Зорбас насмешливо смотрел на меня. Я разозлился и упрямо сказал:

– Смогу.

– Сможешь? Ну-ка, послушаем!

– Тебе я сказать не могу: ты не поймешь.

– Ну, тогда не сможешь! – сказал Зорбас, тряхнув головой. – Не думай, что я белены объелся, хозяин. Тебя обманули. Я хоть и необразованный, как дядюшка Анагностис, но не настолько глуп, нет! Если я не пойму, неужто поймет этот простофиля и госпожа корова, его сожительница, а вместе с ними – все Анагностисы и все Анезины во всем мире? Стало быть, они только новый мрак и увидят? Оставь уж лучше их при старом, к которому они привычны. До сих пор все у них гладко получается, разве ты не видишь? Знай себе поживают да добра наживают, плодятся, внуков на свет производят, Бог их делает хромыми да кривыми, а они знай вопят: «Слава тебе, Боже!» К собственному ничтожеству они хорошо приспособились. Оставь их лучше и молчи.

Я молчал. Мы проходили мимо сада вдовы. Зорбас задержался было, вздохнул, но не сказал ни слова. Где-то далеко прошел дождь, и в воздухе запахло свежестью и землей. Показались первые звезды. Нежно засиял молодой бледно-зеленый месяц. Небо наполнилось негою.

«Этот человек никогда не ходил в школу, поэтому и разум у него не испортился, – подумал я. – Он много чего повидал, сделал и перенес, стал мыслить широко и стал чувствовать широко, не утратив при этом первозданной добродетели. Все сложные и неразрешимые для нас вопросы он решает одним ударом меча, как и подобает земляку Александра Великого. Упасть ему трудно, потому что он целиком – и ногами, и головой – опирается о землю. Африканские дикари почитают змею, которая всем телом льнет к земле и потому ведает тайны ее. Тайны эти она чувствует и животом, и хвостом, и половыми органами, и головой. Она прикасается, принюхивается, становится одним целым с матерью. Так и Зорбас. А мы, мудрствующие, – глупые пташки воздушные».

Звезд на небе становилось все больше, и были они дикие, неприступные, суровые, чуждые какой бы то ни было жалости к людям.

Мы больше не говорили, а только со страхом взирали на небо, видя, как звезды все возрастают в числе, полыхая пожаром.

Мы подошли к бараку. Есть мне не хотелось, и я присел на скале у моря. Зорбас развел огонь, направился было ко мне, но передумал, устроился на своей постели и уснул.

Море стало густым и неподвижным. И земля тоже молчала, замирая под суровым звездным сиянием. Ни собачьего лая, ни крика ночной птицы – всюду глубокая тишина. Тишина коварная, опасная, сотворенная из тысяч воплей, столь далеких или пребывающих внутри нас столь глубоко, что их перестали слышать. Было слышно только стук крови в висках и удары жил на шее.

«Мелодия тигрицы!» – подумал я с ужасом.

В Индии с наступлением ночи заводят очень медленный, печальный и монотонный напев – тихую свирепую песню, напоминающую далекое рычание хищного зверя, – мелодию тигрицы. И сердце человеческое переполняет невыразимый ужас.

Когда я подумал о грозной мелодии, чувства стали мало-помалу переполнять грудь мою: пробуждался слух, тишина перевоплощалась в крик, и трепетала душа, тоже сотворенная той же мелодией, взволнованно выходя из тела, чтобы слушать.

Я нагнулся, зачерпнул из моря пригоршню воды и освежился, смочив лоб и виски. Внутри меня раздавались вопли – устрашающие, сдавленные, нетерпеливые. Внутри меня пребывала рычащая тигрица. И тут я вдруг ясно услышал голос: «Будда! Будда!» – и вскочил.

Я быстро шел по берегу моря, словно пытаясь убежать. Иногда, когда я остаюсь ночью в одиночестве и вокруг стоит глубокая тишина, я слышу его голос: поначалу он звучит печально и умоляюще, словно причитание, но затем мало-помалу становится суровее, бранит и приказывает. Он стучит мне в грудь, словно младенец, которому пришло время родиться.

Была полночь. На небе собрались черные облака, крупные капли упали мне на руки. Но мысли мои были далеко: я погрузился в огненную стихию, вокруг моего чела бушевали языки пламени.

«Пришел час, – подумал я с содроганием. – Буддистское колесо закружило меня, пришел час освободиться от пребывающего внутри меня Божественного бремени».

Я поспешно возвратился в барак, зажег светильник. Свет упал Зорбасу на лицо, и ресницы его вздрогнули. Он открыл глаза и увидел, что я сижу, склонившись над бумагой, и пишу. Зорбас что-то проворчал, но я не расслышал. Тогда он решительно повернулся к стене и снова погрузился в сон.

Я писал быстро, без передышки. Я спешил. «Будда» пребывал во мне, готовый полностью. Я видел, как он разворачивался из глубин моего тела, словно некая голубая лента, исписанная письменами. Разворачивался стремительно, а рука моя спешила, чтобы угнаться за ним. Я писал и писал. Все стало легко и очень просто: я не писал, а записывал. Все проходило передо мной, сотворенное из сострадания, отречения и воздуха: дворец Будды, женщины в гареме, золотая колесница, три грозные встречи – со стариком, с больным, с мертвым, уход, отшельничество, избавление, провозглашение спасения. Земля покрывалась желтыми цветами, нищие и цари одевались в желтые рясы, камень, дерево и плоть утрачивали собственную тяжесть. Души становились воздухом, становились духом, дух рассеивался. Пальцы мои устали, но останавливаться я не желал, не мог: видение проходило быстро, удалялось, нужно было успеть.

Утром Зорбас увидел, как я сплю, положив голову на рукопись.

VI

Когда я проснулся, солнце стояло уже высоко. Правая рука онемела от писания, так что я даже не мог шевельнуть пальцами. Буддистская буря пронеслась, исчерпав и опустошив меня.

Я наклонился и собрал рассыпавшуюся по полу рукопись, не имея ни сил, ни желания просматривать ее. Все это могучее озарение было мечтой, и не хотелось видеть ее заключенной и униженной в словах.

В тот день приятно накрапывал легкий дождик. Перед уходом Зорбас зажег мангал, и я весь день напролет просидел, скрестив ноги и держа руки над огнем. Я сидел не двигаясь, не взяв ни крошки в рот, и все слушал тихий шум первого дождя.

Я ни о чем не думал. Мозг мой отдыхал, словно крот, зарывшийся в промокшую землю. Было слышно, как легко вздрагивает, гудит и трескается земля, падает дождь и разбухает зерно. Я чувствовал, как происходит совокупление земли с небом, как это было в прадавние времена, когда они соединялись, подобно мужчине и женщине, производя на свет детей. Я чувствовал, как передо мной рычит и облизывается море, словно зверь, который пьет, высунув язык.

Я был счастлив и знал это. Когда мы счастливы, то редко осознаем свое счастье. Только когда оно проходит, мы, оглянувшись назад, вдруг, иногда испытывая при этом потрясение, понимаем, как счастливы мы были. Но тогда, на берегах Крита, я был счастлив и в то же время знал, что счастлив.

Передо мной, до самых берегов Африки, простиралось беспредельное море. Время от времени дул очень сильный южный ветер – ливиец, долетавший от далеких раскаленных песков. Утром море пахло свежим арбузом, в полдень подергивалось дымкой, вспухало, покрываясь все крохотными, еще не созревшими сосками, а вечером стенало, обретая розовый, винный, фиолетовый и темно-голубой цвет.

Вечером я играл, набирая пригоршню мелкого светлого песка и пропуская его, теплый и мягкий, между пальцами. Пригоршня моя становилась клепсидрой[29], через которую протекала и исчезала жизнь. Жизнь исчезала, а я смотрел на море, слушал Зорбаса, и в голове у меня звенело от счастья.

Помнится, однажды, когда мы с моей четырехлетней племянницей Алкой разглядывали накануне Нового года витрину с игрушками, девочка глянула на меня и сказала: «Дядя Дракон (так она называла меня), дядя Дракон, я так рада, что у меня даже рожки выросли!» Я вздрогнул. Какое чудо эта жизнь! Как соединяются друг с другом, становясь единым целым, все души людские, когда они достигают глубинных корней своих! Тогда мне вдруг сразу же вспомнилась вырезанная из блестящего эбенового дерева маска Будды, которую я видел в музее далеко на чужбине. Будда обрел спасение, и высочайшая радость объяла его после семилетней мучительной тревоги. Жилы по обе стороны моего чела разбухли от радости так сильно, что вырвались из-под кожи, став парой закрученных, как стальные пружины, налитых силой рогов.

К вечеру дождик прошел, небо прояснилось. Я был голоден и радовался, что голоден, потому что Зорбас должен был прийти, развести огонь и приступить к повседневному ритуалу приготовления пищи и беседы.

– Еще одна нескончаемая история! – нередко говаривал Зорбас, ставя на огонь горшок. – Не только с женщинами – будь они благословенны! – но и с едой тоже невозможно покончить!

Тогда, на этих берегах, я впервые познал радость вкушения пищи. Когда вечером Зорбас разводил между двух камней огонь, стряпал, а затем мы ели, пили и заводили разговор, я чувствовал, что еда тоже душевное священнодействие и что мясо, хлеб и вино – первоэлементы, из которых возникает дух.

Вечером, после трудового дня и еще до утоления голода и жажды, Зорбас не имел настроения, разговаривал неохотно, с трудом выдавливая из себя слова, а движения его были усталыми и неуклюжими. Но стоило ему, как он выражался, «подбросить угля в машину», весь занемевший и расстроенный механизм его тела оживал, получал заряд и начинал работать. В глазах загорался огонь, воспоминания выплескивались наружу, а ноги сами собой пускались в пляс.

– Скажи мне, во что ты превращаешь съеденную пищу, и я скажу, кто ты, – сказал как-то Зорбас. – Одни превращают ее в жир и навоз, другие – в работу и хорошее настроение, а есть такие, что, как я слышал, превращают ее даже в Бога. Стало быть, люди бывают трех родов: я, хозяин, и не из худших, и не из лучших, я – из тех, что где-то посредине. Съеденную пищу я превращаю в работу и хорошее настроение. Ну и то хорошо!

Он лукаво глянул на меня и засмеялся.

– Ты, хозяин, сдается мне, пытаешься превратить съеденную пищу в Бога, но это у тебя не получается, и поэтому ты мучаешься. С тобой произошло то же, что с петухом.

– А что произошло с петухом?

– Говорят, поначалу он ходил честь по чести, по всем правилам, как ворон, но в один прекрасный день захотелось ему расхаживать гордо, как куропатка. С тех пор бедняга позабыл собственную походку и теперь, как сам видишь, передвигается хромая.

Я поднял голову. Послышались шаги Зорбаса, спускавшегося с рудника. Вскоре появился и сам он – с осунувшимся лицом, хмурый. Ручищи его неуклюже болтались.

– Добрый вечер, хозяин! – пробормотал он, едва приоткрыв рот.

– Здравствуй. Как работалось, Зорбас?

Он не ответил.

– Разведу лучше огонь, приготовлю что-нибудь.

Зорбас взял из угла охапку дров, вышел во двор, умело разложил дрова между двух камней и развел огонь. Затем он поставил глиняный горшок, налил туда воды, бросил луку, помидор, рису и принялся стряпать. Тем временем я расстелил на низком круглом столике полотенце, нарезал крупными ломтями пшеничного хлеба и налил из бутыли вина в разукрашенную тыкву, которую подарил нам в первые дни дядюшка Анагностис.

Зорбас, стоя на коленях перед горшком, молча, не отрываясь смотрел на огонь.

– Дети у тебя есть, Зорбас? – вдруг спросил я.

Он повернулся ко мне:

– Почему ты спрашиваешь? Есть, дочь.

– Замужем?

Зорбас засмеялся.

– Почему ты смеешься, Зорбас?

– Разве про это нужно спрашивать, хозяин? Она что, настолько глупая, чтобы замуж не выйти? Работал я на медном руднике в Правите на Халкидике. В один прекрасный день получаю письмо от брата Янниса. Да, забыл сказать, что есть у меня брат – хозяин, благоразумный, набожный, ростовщик, лицемер, порядочный человек, столп общества. Лавку в Салониках держит. «Брат Алексис, – пишет он, – дочь твоя Фросо стала на дурной путь, опозорила честное имя нашей семьи – завела себе любовника и родила от него ребенка. Пропала наша честь! Поеду в село и зарежу ее».

– А ты как же, Зорбас?

Зорбас пожал плечами:

– Я сказал: «Тьфу, женщины!» – и разорвал письмо в клочья.

Он помешал стряпню, добавил соли и засмеялся.

– Но вот что самое смешное. Месяц спустя получаю я от брата-недотепы второе письмо. «Здравствуй, дорогой и любезный брат Алексис! – пишет болван. – Она восстановила нашу честь, и теперь ты можешь ходить с высоко поднятой головой: любовник обвенчался с Фросо!»

Зорбас посмотрел на меня, и при свете сигареты было видно, как сияют его глаза. Он снова пожал плечами и с неописуемым презрением сказал:

– Тьфу, мужчины! – И, немного помолчав, добавил: – От женщин чего ждать? Знай рожают детей от кого попало. От мужчин чего ждать? Знай попадают в западню. Добавь душицы, хозяин!

Он снял горшок с огня, мы уселись, скрестив ноги, и принялись за еду.

Зорбас погрузился в глубокое раздумье. Какой-то червь точил его. Он глянул на меня, открыл было рот и снова закрыл. В свете светильника я ясно разглядел в его глазах печаль и беспокойство.

Я не сдержался и спросил:

– Ты чего-то не договариваешь, Зорбас. Говори! Скажи, и сразу полегчает!

Зорбас молчал. Затем поднял камушек и швырнул его в открытую дверь.

– Оставь камни в покое. Говори!

Зорбас вытянул морщинистую шею и, вперив в меня взгляд, взволнованно спросил:

– Ты мне веришь, хозяин?

– Верю, Зорбас, – ответил я. – Что бы ты ни сделал, ошибки не будет. Если бы ты даже сам того захотел, ошибки все равно не будет. Ты – как лев или волк: эти звери никогда не ведут себя как овцы или ослы, никогда не идут супротив собственной природы. Так и ты: ты – Зорбас с головы до пят.

Зорбас тряхнул головой:

– Но я уже сам не знаю, куда нас черт несет!

– Зато я знаю. Не бойся: шагай вперед!

– Скажи-ка это еще раз, хозяин. От этого я буду чувствовать себя уверенней! – воскликнул Зорбас.

– Вперед!

Глаза у Зорбаса блеснули.

– Ну, тогда расскажу тебе! Вот уже несколько дней я вынашиваю в мыслях грандиозный план, безумную идею. Осуществим ее?

– Ты еще спрашиваешь? Для того мы и приехали сюда: осуществлять идеи.

Вытянув шею, Зорбас смотрел на меня с радостью и страхом.

– Скажи правду, хозяин! – закричал он. – Разве мы не ради угля приехали?

– Уголь – только предлог. Чтобы людей не будоражить. Пусть люди думают, будто мы серьезные предприниматели, а то, глядишь, выжатыми лимонами забросают. Понятно, Зорбас?

Зорбас так и застыл с разинутым ртом. Он пытался понять и не решался поверить такому счастью. И вдруг смысл сказанного дошел до него, он бросился ко мне, схватил за плечо и спросил с надеждой:

– Ты танцевать умеешь? Умеешь?

– Нет.

– Нет?!

От неожиданности руки у Зорбаса опустились.

– Хорошо, – сказал он, чуть помолчав. – Тогда танцевать буду я, хозяин. Стань-ка чуть поодаль, чтобы я тебя не задел ненароком. Эх! Эх!

Зорбас прыгнул, вылетел из барака, сбросил с себя туфли, пиджак, жилет, закатил брюки до колен и пустился в пляс. Лицо его, все еще испачканное углем, было совершенно темным, а глаза сверкали белым огнем.

Зорбас пустился в пляс, хлопал в ладоши, прыгал, крутился в воздухе, падал на колени и снова легко приседал, будто был из резины. Затем он вдруг снова взмывал высоко в воздух, словно упорно пытаясь преодолеть великие законы природы и, распахнув крылья, улететь прочь. Внутри этого изъеденного, задубевшего тела душа пыталась увлечь за собой плоть и, подобно летящей звезде, устремиться вместе с ней в темноту. Душа увлекала тело ввысь, но тело падало, не в силах удержаться в воздухе, душа снова безжалостно поднимала его, еще выше, но злополучное тело снова падало вниз, выбившись из сил.

Зорбас нахмурился, лицо его стало пугающе серьезным. Он уже не кричал, но, стиснув зубы, пытался достичь невозможного.

– Довольно, Зорбас! Довольно! – воскликнул я, испугавшись, как бы старое тело, не выдержав чрезмерного напряжения, не рассыпалось в воздухе.

Я кричал, но разве Зорбас мог слышать призыв земли? Тело его уподобилось птице.

Я наблюдал за дикой, отчаянной пляской уже с испугом. В детстве, когда воображение мое работало безудержно, я рассказывал друзьям всякие небылицы и сам верил в них.

– Как умер твой дед? – спросили меня однажды одноклассники, когда я ходил еще в первый класс начальной школы.

И я тут же создал легенду. Я говорил, одновременно создавая ее, а создавая – сам же в нее верил.

– Дед мой носил резиновые туфли. Однажды, когда у него была уже седая борода, он прыгнул с крыши нашего дома, но едва коснулся земли, тут же отскочил от нее, словно мяч, взлетел выше дома, а затем стал подниматься все выше и выше, пока не исчез в облаках. Так вот умер мой дед.

После создания этой легенды, приходя в крохотную церквушку Святого Мины и видя внизу на иконостасе Воскресение Христово, я всякий раз указывал на Христа рукой и говорил одноклассникам:

– Это мой дед в резиновых туфлях!

И вот в тот вечер, столько лет спустя, видя, как Зорбас отрывается от земли, я вновь с ужасом пережил свою собственную детскую сказку, испугавшись, что Зорбас может исчезнуть в облаках.

– Довольно, Зорбас! Довольно! – закричал я.

Запыхавшись, Зорбас присел на землю. Лицо его сияло от счастья, седые волосы прилипли ко лбу, пот струился по испачканным углем щекам и подбородку.

Я встревоженно наклонился к нему.

– Теперь мне полегчало, – сказал он после некоторого молчания. – Будто кровь пустили. Теперь я могу говорить.

Он вошел в барак, уселся у мангала, и лицо его засияло.

– Что это на тебя нашло? Отчего ты вдруг пустился в пляс?

– А как же иначе, хозяин? Стало невмоготу от чрезмерной радости, нужно было разрядиться. А в чем разрядка для человека? В словах? Х-хэ…

– От какой еще радости?

Зорбас взволнованно глянул на меня. Губы его дрогнули.

– От какой радости? Разве то, что ты сказал только что, сказано так вдруг, слова ради? Разве ты сам того не понимаешь? Стало быть, мы сюда не ради угля приехали… Дай-ка в себя прийти! Мы, стало быть, приехали сюда убивать время да пыль людям в глаза пускать, чтобы нас не сочли умалишенными и не забросали выжатыми лимонами. А когда мы останемся вдвоем и никто нас не увидит, будем животы надрывать со смеху! Вот этого, честное слово, мне и хотелось, но я и сам того хорошенько не осознавал. То об угле думал, то о госпоже Бубулине, то о тебе… Шиворот-навыворот. Когда я прокладывал галереи, то говорил себе: «Я уголь ищу! Уголь! Уголь!» И весь без остатка превращался в уголь. Когда я отдыхал и развлекался со старой тюленихой – будь она неладна! – мне казалось, что весь лигнит и все хозяева висят на ленточке у нее вокруг шеи. И самого Зорбаса я тоже по ошибке туда же вешал. А оставшись наедине с собой, когда работы не было, я думал о тебе, хозяин, и сердце у меня разрывалось. И вот какие мысли приходили мне на ум, ложась камнем на душу: «И не стыдно тебе, Зорбас?! И не стыдно тебе обманывать этого доброго человека, проматывая его деньги?! До каких пор ты будешь подлецом, Зорбас? Довольно!» Я, хозяин, был в полной растерянности: дьявол тащил меня в одну сторону, Бог – в другую, а вместе они разрывали меня надвое. Но теперь – спасибо тебе, хозяин! – ты произнес великие слова, и все стало ясно. Я все понял и во всем разобрался! Теперь мы друг друга понимаем. Теперь – огонь изо всех орудий! Сколько у тебя еще денег осталось? Брось их, пропади они пропадом!

Зорбас утер пот со лба, огляделся вокруг. На столике еще оставались остатки ужина. Зорбас протянул к ним свою ручищу и сказал:

– С твоего позволения, хозяин. Я опять проголодался.

Он взял ломоть хлеба, луковицу, горсть маслин и принялся жадно есть, а затем запрокинул надо ртом флягу, не прикасаясь к ней губами, и послышалось бульканье вина. Прищелкнув от удовольствия языком, Зорбас сказал:

– Ну вот теперь сердце опять стало на место. – Он подмигнул и спросил: – Что ж ты не радуешься? Что меня разглядываешь? Такова уж моя натура. Какой-то дьявол сидит во мне, а я исполняю все его приказания. Как только мне становится невмоготу, он кричит: «Танцуй!», и я танцую. И становится легче. Однажды, когда умер мой сынишка Димитракис – было то на Халкидике, – я снова пустился в пляс. Родственники и друзья, увидев, как я пляшу у его трупика, бросились было удерживать меня. «Спятил Зорбас! Спятил!» – кричали они. А я, если бы не танцевал тогда, действительно спятил бы от горя. Потому что это был мой первенец, было ему всего три годика, и смерть его была для меня невыносима. Понимаешь, хозяин, или я это все зря болтаю?

– Понимаю, Зорбас. Понимаю. Я тебя слушаю.

– А в другой раз… Было это в России. Туда я тоже рудокопом ездил. В медные рудники у Новороссийска.

По-русски я знал всего несколько слов, самых необходимых для работы: «нет», «да», «хлеб», «вода», «я тебя люблю», «иди сюда», «сколько?». И вот подружился я там с одним русским, с замечательным большевиком. Каждый вечер мы просиживали вместе в портовой таверне. Пропускали по несколько графинов водки, и настроение у нас поднималось. А как поднималось у нас настроение, то и душа распахивалась. Он пытался рассказать мне обо всем, что пережил во время русской революции, а я старался поведать ему свои невероятные похождения. Захмелев, мы становились братьями.

С помощью жестов мы кое-как понимали друг друга. Сперва говорил он, а я, когда уже не мог понять, кричал: «Стоп!», и тогда он пускался в пляс. Плясал он все то, что хотел выразить словами. А потом то же самое делал я. То, что было невозможно выразить словами, мы выражали ногами, руками, животом и дикими возгласами: «Эй! Ну! Давай!»

Начинал русский. Он рассказывал, как они взялись за оружие, как началась война, как они дошли до Новороссийска… Когда я не понимал, что он хочет сказать, то поднимал руку и кричал: «Стоп!», а русский тут же срывался с места и пускался в пляс. Плясал он как окаянный, а я смотрел на его руки, ноги, на грудь, в его глаза и понимал все: как они вошли в Новороссийск, как перебили господ, как грабили магазины, как входили затем в дома и овладевали женщинами. Поначалу бесстыдницы плакали, раздирали ногтями тело и себе, и им, но затем постепенно успокаивались, закрывали глаза и только вскрикивали от наслаждения. На то они и женщины…

Затем принимался за рассказ я. Русский – он, видать, соображал не шибко – сразу же кричал: «Стоп!» А мне только того и надо было! Я вскакивал, раздвигал столы и стулья и пускался в пляс… Эх, до чего дошли люди, тьфу, пропади они пропадом! Дожили до того, что тела их совсем онемели, только губами и разговаривают! Да разве губами можно что сказать? Если б ты видел, как русский пожирал меня глазами с головы до ног, как он все понимал! Танцуя, я рассказал ему про все свои страдания и странствия, сколько раз был женат, какие ремесла знал – как рубил камень, как был подрывником, ходил с лотком, лепил горшки, как был комитадзисом, играл на сандури, торговал орехами, как был кузнецом и контрабандистом, как меня посадили, как я сбежал и добрался до России…

Он все понимал, все, хоть и не шибко соображал. Говорили мои ноги и руки, говорили мои волосы и одежда. Даже нож, который висел у меня на поясе, и тот говорил… А когда я оканчивал рассказ, этот болван хватал меня в объятия и расцеловывал. Мы снова наполняли стаканы водкой и принимались плакать и смеяться, обнявшись. На рассвете приходилось расставаться, и мы, шатаясь, отправлялись спать. А вечером встречались снова.

Смешно? Не веришь, хозяин? Ты, должно быть, думаешь: «Да что это он за чушь городит, этот Синдбад-мореход?» А я голову даю на отсечение, что именно так и разговаривали друг с другом боги и дьяволы.

Да тебя уже сон взял. Слишком ты нежный, быстро сдаешься. Ну ладно, ступай баинькать, завтра продолжим. Есть у меня план, замечательный план – завтра расскажу. Я еще выкурю сигарету, а то и в море окунусь: голова вся в огне, охладить не мешало бы. Спокойной ночи!

Уснул я не скоро. «Жизнь моя пропащая, – думалось мне. – Вот если бы можно было взять тряпку и стереть все, что я читал, слышал и видел, пойти в учение к Зорбасу и начать постигать все с азов! Как бы все было по-другому! Я научил бы все мои пять органов чувств и все мое тело радоваться и понимать. Научился бы бегать, бороться, плавать, скакать верхом, грести, водить машину, стрелять из ружья. Дал бы плоть моей душе и примирил бы наконец в своем существе двух этих вечных врагов…»

Сидя на постели, я вспоминал все мою пропащую жизнь. Через открытую дверь было видно, как в тусклом мерцании звезд Зорбас сидит, согнувшись, на скале, словно ночная птица, и смотрит на море. Я завидовал ему. «Он нашел истину, – думал я. – Вот истинный путь!»

В другие, первозданные времена творения Зорбас был бы вождем своего народа и вел бы его за собой, прокладывая секирой путь. Или был бы прославленным трубадуром, который странствует от замка к замку, и все – вельможи, дамы и их подданные – безропотно внимали ли бы словам, слетающим с его толстых губ… А в наше безрадостное время он – словно голодный волк, кружащий вокруг загона. Даже опустился до того, что стал шутом у бумагомарателя.

Вдруг Зорбас поднялся, разделся, бросил одежду на гальку и окунулся в море. В скудном лунном свете его огромная голова то появлялась из воды, то снова исчезала. И было слышно, как он издает возгласы, лает, ржет, кричит петухом: душа его снова возвращалась к животным, пребывая среди ночного спокойствия в полном одиночестве и купаясь в море.

Мало-помалу, сам не почувствовав как, я уснул. А утром на рассвете я увидел веселого и полного сил Зорбаса, который направлялся ко мне, собравшись потащить за ноги.

– Вставай, хозяин. Расскажу тебе мой план. Ты слушаешь?

– Слушаю.

Он уселся, согнувшись и скрестив ноги, и принялся рассказывать, как он установит подвесную дорогу от вершины горы и до самого берега, чтобы спускать по ней лес, необходимый для устройства шахты, а остатки его можно будет продать на дрова. Мы решили взять в аренду у монастыря сосновую рощу, но перевозка леса стоила слишком дорого, а мулов найти было негде. И вот Зорбас задумал соорудить подвесную дорогу, использовав толстый трос и столбы со шкивами: подвешенные на вершине холма бревна во мгновение ока будут долетать до берега.

– Согласен? – спросил Зорбас напоследок. – Подписываешь?

– Подписываю, Зорбас. Приступай.

Он зажег мангал, поставил джезву, приготовил кофе, набросил мне на ноги одеяло, чтобы я не мерз, и, довольный, удалился.

– Сегодня, – сказал Зорбас, – мы проложим новую галерею. Я нашел жилу. Настоящий черный бриллиант!

Я раскрыл рукопись «Будды» и углубился в мои собственные глубинные галереи. Я работал весь день и, работая, ощущал облегчение, обретал спасение, испытывал смешанное чувство освобождения, гордости и омерзения. Работал я вдохновенно, потому что знал: как только закончу эту рукопись, перевяжу ее и запечатаю, я буду свободен.

Почувствовав голод, я съел немного изюма, миндаля и кусок хлеба. Я ожидал, когда придет Зорбас и принесет блага, радующие человека, – бодрящий смех, доброе слово, вкусную еду.

Зорбас появился вечером, приготовил еду, и мы поели. Мысли его витали далеко. Зорбас опустился на колени, укрепил в земле несколько щепок, протянул веревку, подвесил на крохотных крючках спичку и принялся искать нужный угол наклона, при котором конструкция не развалится.

– Если угол будет слишком большим, все пойдет к дьяволу, а если будет слишком малым, все опять-таки пойдет к дьяволу, – объяснял он. – Угол нужно определить точь-в-точь, хозяин, а для этого нужны ум и вино.

Я засмеялся:

– Вина у нас вдоволь, а вот насчет ума не знаю.

Тогда и Зорбас расхохотался.

– А ведь и ты тоже кое-что соображаешь, хозяин, – сказал он, ласково глянув на меня.

Он присел передохнуть, закурил сигарету. Настроение у него снова поднялось, язык развязался.

– Получится подвесная дорога – спустим весь лес, откроем завод, наделаем досок, столбов, брусьев, заработаем кучу денег, соорудим трехмачтовый корабль, бросим камень через плечо и отправимся куда глаза глядят по всему свету.

Глаза у Зорбаса загорелись: в них были заморские женщины, города, огни иллюминации, огромные дома, машины, корабли.

– Я, хозяин, уже до седых волос дожил, зубы уже шатаются, времени зря терять больше не могу. Ты еще молод и можешь подождать, а я – нет. Чем больше старею, тем больше зло меня берет, ей-богу! Что за вздор, будто старость успокаивает человека, будто сообразительность у него притупляется, а увидев перед собой Смерть, он безропотно подставляет шею и говорит: «Зарежь меня, и я обрету Царство Небесное»?! Я чем больше старею, тем больше зло меня берет. И не только не сдаюсь, но весь мир хочу захватить.

Зорбас поднялся, снял со стены сандури.

– Иди-ка сюда, чертяка! Что это ты повис на стене и ни звука? Ну-ка, спой!

Я смотрел и не мог насмотреться, как Зорбас бережно и нежно снимал с сандури укрывавшую инструмент ткань: он словно снимал кожуру со смоквы или раздевал женщину.

Зорбас пристроил сандури на коленях, склонился над ним, бережно погладил струны, словно советуясь, какую мелодию сыграть. Он ласково будил сандури, стараясь задобрить, чтобы инструмент составил компанию его душе, которая уже бунтовала, не в силах больше выносить одиночество. Зорбас принимался за какую-то песню, песня не выходила, и тогда Зорбас оставлял эту песню и принимался за другую. Струны визжали, словно от боли, не желая петь. Тогда Зорбас прислонился к стене и утер внезапно выступивший на лбу пот.

– Не хочет… – пробормотал он, испуганно глядя на сандури. – Не хочет…

Зорбас с опаской укутал инструмент, словно это был зверь, который мог укусить, медленно поднялся и снова повесил его на стену.

– Не хочет… – снова пробормотал он. – Не хочет. А принуждать его нельзя.

Зорбас снова подсел к мангалу, перевернул запекавшиеся в золе каштаны и наполнил стаканы вином. Он выпил, еще раз выпил, почистил каштан и протянул мне.

– Понимаешь в чем тут дело, хозяин? – спросил Зорбас. – Я совсем запутался. Все в мире имеет душу – дерево, камни, вино, которое мы пьем, земля, по которой мы ступаем. Все, совершенно все, хозяин. – Он поднял стакан. – Твое здоровье!

Зорбас осушил стакан и снова наполнил его.

– Жизнь бесстыжая! – пробормотал он. – Бесстыжая! Все равно что Бубулина!

Я засмеялся.

– Послушай меня, хозяин. Не смейся. Жизнь – та же Бубулина. Старуха уже, а все-таки в ней, милашке, что-то есть. Знает, чем с ума свести. Стоит только глаза закрыть, и кажется, будто ласкаешь двадцатилетнюю девушку. Было бы только настроение да свет погасить – ей-богу, двадцатилетняя!

Ты скажешь, что она уже развалюха, что она все на своем веку перепробовала – адмиралов, морячков, солдатиков, крестьян, лоточников, попов, рыбаков, полицейских, учителей, проповедников, судей, – ну и что из этого? Она, негодница, быстро забывает, не помнит ни одного любовника, становится воистину голубкой невинной, малюткой, девочкой и краснеет – да, представь себе – краснеет и дрожит, будто в первый раз. Женщина – чудо непостижимое, хозяин. Тысячи раз падет и тысячи раз снова поднимется девственной. А почему? Да потому, что она не помнит.

– Зато попугай помнит, Зорбас, – сказал я, желая подразнить его. – Он все время кричит одно и то же имя – не твое, а чужое. Это тебя не злит? В минуту, когда ты пребываешь с ней на седьмом небе и вдруг раздается крик попугая: «Канаваро! Канаваро!» – у тебя не возникает желания свернуть ему шею? Разве не пора уже научить его кричать: «Зорбас! Зорбас!»

– Старые бредни! Старая демагогия! – закричал Зорбас, зажимая уши своими огромными ручищами. – Свернуть ему шею? Да я вне себя от восторга, когда слышу это имя. Ночью окаянная вешает его над кроватью, а он, едва увидев, что мы начинаем давить друг друга, принимается кричать: «Канаваро! Канаваро!»

И клянусь, хозяин, – да только где тебе понять, тебе, заплесневевшему среди проклятых книг! – клянусь, я чувствую, что на ногах у меня – лаковые туфли, на голове – перья, а борода у меня мягкая, как шелк, и пропитана пачулями. «Buon giorno! Buona sera! Mangiate maccheroni?»[30] Я становлюсь настоящим Канаваро. Я поднимаюсь на мой тысячи раз продырявленный флагман и открываю огонь! И идет пальба!

Зорбас засмеялся и посмотрел на меня, прищурив левый глаз.

– Извини, хозяин, но я похож на моего деда, капитана Алексиса, да простит Бог душу его! Когда было ему уже сто лет, по вечерам он садился у порога своего дома и любовался девушками, которые ходили к ручью за водой. Но зрение у него уже ослабло, видел он плохо. «Ты кто будешь, детка?» – «Леньо, дочка Мастрантониса!» – «Подойди, дай-ка прикоснусь к тебе! Подойди, детка, не бойся!» И девушка, стараясь не рассмеяться, подходила. Дед опускал ладонь ей на лицо и ощупывал пытливо, нежно, ненасытно. А затем плакал. «Почему ты плачешь, дедушка?» – как-то спросил я. «Эх, да как же мне не плакать, внучек, когда я умру и оставлю здесь столько пригожих девушек?» – Зорбас вздохнул. – Эх, дедушка горемычный, как я тебя понимаю! Как часто, бывает, говорю я сам себе: «Эх! Вот если бы и все красавицы умерли вместе со мной!» Но они, негодницы, будут жить, жить в свое удовольствие, обниматься и целоваться, а Зорбас станет прахом у ног их!

Он вытащил из жаровни несколько каштанов, почистил их, и мы чокнулись. А затем мы долго пили и спокойно жевали, словно два больших кролика, слушая, как снаружи шумит море.

VII

Некоторое время мы молчали, сидя у мангала. Я еще раз получил возможность убедиться, что счастье – вещь простая и неприхотливая: стакан вина, печеные каштаны, скромный мангал, шум моря и ничего больше. А чтобы почувствовать, что все это – счастье, нужно только простое и неприхотливое сердце.

– Сколько раз ты был женат, Зорбас? – спросил я, немного погодя.

Оба мы слегка опьянели не столько от большого количества выпитого вина, сколько от переполнявшего нас невыразимого счастья. В глубине души оба мы понимали, каждый по-своему, что мы – два маленьких недолговечных насекомых, которые удобно устроились на коре земной, нашли уютный уголок на берегу моря, за тростником, досками и старыми канистрами и сидят рядышком, и перед ними находятся приятные и съедобные вещи, а внутри – покой, любовь и уверенность.

Зорбас не слышал: одному Богу ведомо, по каким морям странствовал он мысленно и поэтому не мог слышать моего голоса. Я протянул руку, прикоснулся к нему и спросил снова:

– Сколько раз ты был женат, Зорбас?

Он вздрогнул, услышав на сей раз, и махнул рукой:

– Эх, что старое ворошить? Разве я не человек? И я тоже совершил Большую Глупость – вступил в брак, да простят меня все женатые за такие слова. Тоже совершил Большую Глупость – женился.

– Понятно. А сколько раз?

Зорбас раздраженно почесал шею, немного задумался, а затем сказал:

– Сколько раз? Законно – раз, один только раз. Полузаконно – два раза. А так себе – тысячу, несколько тысяч раз, всего не сосчитать!

– Рассказывай, Зорбас! Завтра воскресенье: побреемся, принарядимся, сходим к госпоже Бубулине и гульнем! Работы у нас нет, можно и посидеть подольше. Рассказывай!

– Что тут рассказывать? Разве такое рассказывается, хозяин? Добродетельная семейная жизнь – глупость. Еда без перца. Что тут еще сказать? Что за удовольствие, когда святые смотрят на тебя с иконостаса и дают благословение? У нас в селе говорят: «Настоящий вкус – у краденого мяса». А своя жена не краденое мясо.

А про связи так себе… опять-таки разве про все упомнишь? Петух, он что – с учетной книгой ходит? Ничуть не бывало! Да и на что петуху учетная книга? Когда-то, еще в молодости, имел я блажь брать у каждой женщины, с которой переспал, прядь волос. Я для этого даже небольшие ножницы с собой носил. Даже когда в церковь ходил, ножницы всегда в кармане. Разве мы не люди? Все случиться может.

Собирал я так вот локоны – черные, русые, каштановые, даже с проседью. Собирал я, собирал, на целую подушку насобирал. Набил я волосами подушку и спал на ней. Но только зимой, потому что летом она меня распаляла. Только вскоре стало мне противно: подушка стала дурно пахнуть, и я ее сжег. – Зорбас засмеялся. – Это были мои учетные книги, хозяин. Сгорели они. Надоело: думал я, что их немного, а оказалось, что им конца нет, и я выбросил ножницы.

– А полузаконные женитьбы, Зорбас?

– Вот в них уже было кое-что, – ответил он, посмеиваясь. – С женой-славянкой хоть тысячу лет живи! Свобода! Никогда тебя не спросит: «Где ты был? Почему опоздал? Где ночевал?» Ни она тебя не спрашивает, ни ты ее. Свобода!

Зорбас поднял стакан, осушил его, почистил каштан и, жуя, стал рассказывать:

– Одну из них звали Софинка, другую – Нюша. С Софинкой я познакомился в большом селе под Новороссийском. Была зима, шел снег. Я направлялся на рудник, проходил через село и задержался там. В тот день была ярмарка, и народ – мужчины и женщины отовсюду из окрестных сел – собрался покупать и продавать. Ужасный голод, страшный мороз. Люди продавали все, что могли, даже иконы, чтобы только купить хлеба.

Ходил я так вот туда-сюда по ярмарке и вдруг вижу: спрыгивает с телеги мощная крестьянка, баба двух метров ростом, с синими, как море, глазами, с потрясными ляжками, настоящая кобыла… Я так и обомлел. «Ну, – говорю, – бедняга Зорбас, теперь ты пропал!»

Я шел за ней следом, пожирал глазами, пожирал и все не мог насытиться, видя, как бедра ее раскачиваются, будто колокола на Пасху. «Что ты забыл на руднике? – сказал я себе. – Что ты там, несчастный, жизнь свою понапрасну губишь? Вот где настоящий рудник – залазь в него с головой, прокладывай галереи!»

Девушка остановилась, поторговалась, купила дров, подняла их – что за ручищи, боже мой! – и бросила в телегу. Взяла она немного хлеба и несколько копченых рыбин. «Сколько стоит?» – спрашивает. «Столько-то», – отвечают ей. Снимает она тогда с уха золотую серьгу. Денег у нее не было – серьгой решила заплатить. Меня всего передернуло. Как?! Позволить женщине отдать серьги, побрякушки, душистое мыло, флакон лаванды… Если они и это отдадут, тогда уж всему конец! Это все равно что павлина ощипать. Ты бы позволил ощипать павлина? Я – ни за что! Нет, сказал я, нет, пока Зорбас жив, не бывать этому! Раскрыл я кошель и заплатил. В те времена рубль ценился не больше бумаги. За сто драхм можно было мула купить, а за десять – женщину.

Заплатил, стало быть. Баба обернулась. Посмотрела на меня. Потом схватила руку, чтобы поцеловать. Но руку я тут же отдернул: старик я, что ли? Она мне кричит: «Спасибо! Спасибо!» – благодарит, значит, а потом прыгнула в телегу, взяла вожжи, подняла кнут. «Смотри в оба, Зорбас, – говорю я себе, – а то, чего доброго, улизнет!» И я тоже одним прыжком очутился рядом с ней. Женщина ничего не сказала, даже не обернулась в мою сторону. Хлестнула она лошадей – и в путь.

В дороге она поняла, что я хочу ее как женщину. Несколько слов по-русски я знал, но слов в таких делах особо не требуется. Мы разговаривали глазами, руками, коленями. Короче, приехали мы в село, остановились у избы. Спустились. Она толкнула ворота, и мы вошли. Выгрузили во дворе дрова, взяли хлеб и рыбу, вошли в комнату. У потухшего очага сидела дрожавшая от холода старуха. Она куталась в мешковину, в лохмотья, в овчину, но все равно дрожала. Холодина такая, что ногти отваливались. Я нагнулся, положил в очаг дров, не скупясь, зажег огонь. Старуха глянула на меня и улыбнулась. Дочь ей что-то сказала, но я не понял. Я зажег огонь, старуха согрелась, ожила.

Тем временем девушка накрыла на стол, принесла водки, мы выпили. Потом она поставила самовар, заварила чаю, мы поели и накормили старуху. Приготовила она постель, постелила чистые простыни, зажгла лампадку перед образом Богородицы, перекрестилась. Затем кивнула мне, мы вместе стали на колени перед старухой, поцеловали ей руку. А та опустила свои костлявые ладони нам на головы и что-то пробормотала – думаю, благословила нас. «Спасибо! Спасибо!» – крикнул я и прыгнул к бабе в постель.

Зорбас замолчал, поднял голову и посмотрел вдаль, на море.

– Звали ее Софинка… – сказал он затем и снова погрузился в молчание.

– А дальше? – нетерпеливо спросил я. – Дальше?

– «Дальше» не было! Что это за блажь, хозяин, всякий раз допытываться про «дальше» да «почему»? Разве про то говорят, ей-богу?! Женщина – что свежий источник: наклонишься к нему и видишь свое лицо, а пьешь – пьешь, и кости хрустят. А затем приходит следующий жаждущий, тоже склоняется, тоже видит свое лицо и принимается пить. А затем опять следующий… Вот что такое источник, вот что такое женщина.

– Ты что, потом ушел?

– А что было делать? Это же источник, а я был путником, потому и снова в путь отправился. Три месяца прожил я с нею – да благословит ее Бог! – жаловаться не на что было. Но через три месяца вспомнил я, что направлялся на рудник. «Послушай, Софинка, – говорю я ей как-то поутру, – дело у меня есть. Нужно ехать». – «Хорошо, – говорит Софинка, – ступай. Буду ждать тебя месяц. Не вернешься через месяц, знай, что я – свободная. И ты тоже свободен. Ступай с Богом!»

– И вернулся ты через месяц?

– Да ты что, хозяин, извини, оглох, что ли?! – воскликнул Зорбас. – Не тут-то было! Разве грешницы отпустят?! Через месяц на Кубани нашел я Нюшу.

– Говори! Говори!

– В следующий раз, хозяин. Не нужно их одну с другой путать. За Софинку! – Он залпом выпил вино, прислонился к стене. – Ну, так и быть, расскажу про Нюшу. Сегодня у меня в голове только Россия. Расскажу – и с плеч долой!

Зорбас вытер усы, поворошил золу.

– Ну так вот, с Нюшей познакомился я в селе на Кубани. Дело было летом. Арбузов и дынь – горы. Стоило только нагнуться, взять – и никто тебе не скажет: «Эй ты! Чего здесь делаешь?!» Так вот, брал я арбуз, разрезал посредине – и ну туда мордой!

Хорошо было там, на Кавказе, хозяин, всего вдоволь – только подходи и выбирай! И не только дынь да арбузов было там навалом, но и рыбы и женщин. Идешь, бывало, видишь: арбуз – и взял, а иной раз видишь: женщина – и взял. Не так, как здесь, в задрипанной Греции, где за один арбузный лист тебя в суд ведут, а прикоснешься к женщине – ее брат уже с ножом бежит котлету из тебя делать. Нищета, жадность, это – «мое», это – «твое» – пропадите вы пропадом, голодранцы! В Россию съездите – вот где знатная жизнь!

Итак, был я тогда на Кубани, увидел на баштане женщину, и здорово она мне приглянулась. Надо сказать, хозяин, что славянка – не такая, как здешние дешевые скупердяйки-гречанки, которые продают любовь по капле и при этом из кожи вон лезут, чтобы продать подороже, да еще и обвесить. Славянка, хозяин, отвешивает вдоволь, полновесно: в том, что касается сна, любви и еды, она совсем сродни зверю, совсем сродни земле – дает вдоволь, не скупясь, как мелочные гречанки! «Тебя как зовут?» – спрашиваю. С женщинами я, видишь ли, и русскому немного научился… «Нюша. А тебя?» – «Алексис. Ты мне очень нравишься, Нюша». Она посмотрела на меня очень внимательно, как смотрят на лошадь при покупке. «Да и ты выглядишь что надо. Зубы у тебя здоровые, усы большие, плечи широкие, руки сильные. И ты мне нравишься». Много мы не говорили, да и ни к чему это было. Тут же порешили, что я в тот же вечер принаряжусь и приду к ней домой. «А шуба у тебя есть?» – спрашивает Нюша. «Есть, да только в такую жару…» – «Ничего, принеси ее ради престижу».

Так вот, принарядился я вечером женихом, перекинул через руку шубу, взял трость с серебряным набалдашником и пошел к ней. Дом у нее был большой, крестьянский, с дворами, коровами, давильнями, во дворе стояли котлы, а под ними горели огни. «Что это вы здесь варите?» – «Сусло из арбузов». – «А здесь?» – «Сусло из дынь». Да что же это такое?! – говорю я себе. Слыханное ли дело: сусло из дынь да арбузов! Земля обетованная! Долой нищету! Повезло тебе, Зорбас, попал куда надо: словно мышь на гору сыра свалилась.

Поднялся я по ступеням. Ступени были такие, знаешь, огромные и поскрипывали. На верху лестницы стояли отец и мать Нюши. На отце были зеленые шаровары, повязанные красным поясом с толстой бахромой. Люди видные. Раскрыли мне свои объятия, пошли поцелуи, я весь в слюне оказался. Они что-то очень быстро говорили мне, я ничего не понимал – ну и что из того? По лицам было видно, что зла они мне не желают.

Захожу я внутрь – и что же там вижу? Столы стоят накрытые, едой груженные, как корабли трехмачтовые. У столов вся родня стоя меня ждет, и мужчины и женщины, а впереди – Нюша, накрашенная, наряженная, с грудью напоказ, словно сирена на носу корабля, и так красотой и молодостью и сияет. На голове у нее был красный платок, а на груди, у сердца, вышиты серп и молот. «Да неужто это тело принадлежит тебе, Зорбас окаянный? Неужто это вот тело ты будешь ласкать нынешней ночью? Да благословит Бог отца и мать, что родили тебя!»

Все мы, и мужчины и женщины, налегли что было сил на еду и питье. Жрали, как свиньи, пили, как быки. «А поп где? – спрашиваю я Нюшиного отца, который сидел рядом, весь покрывшись потом от обильной еды. – Где же поп с благословением?» – «Попа не будет, – отвечает тот, снова брызжа на меня слюной. – Не будет попа. Религия – опиум для народа!»

Сказав это, он встал, вытянулся горделиво, затянул потуже пояс и, подняв руку, призвал всех к молчанию. С полным до краев стаканом в руке он посмотрел на меня и стал говорить. Говорил он и говорил, речь ко мне держал. Что он говорил? А бог его знает! Я устал стоять, было уже невмоготу, и я снова сел. Сел и коснулся коленом Нюшиного колена.

Старик все говорил и говорил, пока потом не покрылся, и все бросились обнимать его, чтобы он замолчал. Наконец он замолчал. «И ты тоже скажи что-нибудь», – кивнула мне Нюша.

Поднялся тогда я и произнес речь – наполовину по-русски, наполовину по-гречески. Что я говорил? Клянусь, я и сам того не знал. Помню только, что закончил я клефтской песней. Так вот, без всякого повода, взял и затянул:

В горы клефты вышли раз,

Чтобы лошадей украсть.

Лошади пропали,

Нюшеньку украли!

Песню я чуток изменил, хозяин, чтобы к месту было.

И идут, идут, идут,

Мама родная, идут!

Нюша, Нюшенька моя,

Нюша моя, Нюша!

Эх!

Крикнув «эх!», я бросился к Нюше и поцеловал ее.

Вот тут-то и пошло! Я словно дал сигнал, которого все только и ждали: несколько верзил вскочили и погасили свет.

Женщины, лукавые, завизжали, будто со страху. Но вскоре в темноте раздалось «хи-хи-хи!» и заливающийся смех.

Что там было, один Бог знает! Впрочем, думаю, даже Бог того не знает, потому что если бы он про то знал, то испепелил бы нас всех молнией. Мужчины и женщины вперемешку рухнули все на пол. Я попытался было отыскать Нюшу, да где там! Нашел какую-то женщину и занялся с нею.

На рассвете поднялся я, чтобы взять жену и уйти. Было еще темно, плохо видно. Нащупал я ногу – не Нюшина, нащупал другую – опять не Нюшина! Нащупал еще одну – снова не ее! Перепробовал я все ноги, наконец нашел Нюшину, вытащил ее из-под нескольких верзил, которые чуть было совсем не раздавили бедную женщину, разбудил. «Пошли, Нюша! – говорю ей. – Шубу свою не забудь». – «Пошли», – отвечает она. Мы и пошли.

– А дальше?

– Снова «дальше»? – раздраженно ответил Зорбас и вздохнул. – Прожил я с ней шесть месяцев. С тех пор – Бог свидетель! – ничего не боюсь! Ничего, совсем ничего! Только одного: как бы дьявол или Бог не стер из памяти моей эти шесть месяцев! Ты понял? Скажи: «Понял».

Зорбас закрыл глаза. Он выглядел очень взволнованным. Впервые я видел, что он так расстроился из-за воспоминаний.

– Стало быть, ты так сильно любил эту женщину? – спросил я после некоторого молчания.

Зорбас открыл глаза:

– Ты еще молод, хозяин, молод. Разве тебе это понять? Вот когда будут у тебя седые волосы, тогда и поговорим об этой нескончаемой истории…

– О какой еще «нескончаемой истории»?

– О женщине. Сколько раз повторять? Женщина и есть нескончаемая история. Ты еще как петушок, который, мигом разделавшись с курами, взбирается на кучу навоза и принимается кричать да петушиться. Не курица его заботит, а собственный гребень. Что они могут знать про любовь? Несчастные!

Зорбас презрительно сплюнул и отвернулся, не желая видеть меня.

– А дальше, Зорбас? – спросил я. – С Нюшей что случилось?

Зорбас посмотрел вдаль, на море и ответил:

– Однажды вечером воротился я домой и не нашел ее. Ушла. Какой-то смазливый солдат побывал в те дни в селе, она и ушла с ним. И все! Сердце мое на части разорвалось. Но вскоре опять зажило, негодное. Приходилось тебе видеть чиненые-перечиненые корабельные паруса с красными, желтыми, черными заплатами, зашитые толстым шпагатом, которых не разорвать уже даже самой страшной буре? Так и сердце мое. Тысячи раз разорванное, тысячи раз зашитое, неодолимое.

– А на Нюшу ты даже не рассердился, Зорбас?

– К чему тут сердиться? Можешь думать что угодно, хозяин, только женщина – это что-то особое, не человек. Чего ж тут сердиться? Женщина – вещь непостижимая, и никакие общественные и религиозные законы здесь не применимы. Руководствуясь ими, к женщине подступать нельзя ни в коем случае! Слишком жестоко поступают с ней, хозяин, слишком несправедливо… Если бы в моей власти было устанавливать законы, я придумал бы одни для мужчины, а другие – для женщины. Для мужчины – десять, сто, тысячи требований: он все вынесет, на то он и мужчина, а для женщины – ни одного. Потому что (сколько раз повторять, хозяин?!) женщина – создание слабое. За Нюшу, хозяин! За женщину! И да образумит Бог нас, мужчин!

Зорбас выпил, поднял было руку и тут же резко опустил ее, словно ударив молотом.

– Или пусть нас образумит, или сделает нам операцию. Иначе – поверь мне, хозяин, – мы пропали!

VIII

В тот день накрапывал кроткий, ласковый дождик и небо сочеталось с землей с беспредельной нежностью. В памяти возник индийский рельеф из темно-серого камня: мужчина обвил руками женщину и совокуплялся с ней так ласково и терпеливо, что казалось, будто время облизывает и уже почти поглотило тела, будто это – пара насекомых, которая начала было совокупление, но тут пошел легкий дождик, крылья их намокли, и земля медленно и с наслаждением стала поглощать оба эти сочетающиеся в тесных объятиях тела.

Я сидел в бараке и смотрел, как тускнеет мир и поблескивает пепельно-зеленое море. От одного края берега до другого ни человека, ни лодки, ни птицы. Только запах земли проникал через открытое окно.

Я поднялся и, словно прося милостыню, подставил руку под дождь. И вдруг захотелось рыдать. Жалость – не к себе и не моя, но более глубокая, более мрачная – исходила от промокшей земли, проникая в мое существо. Панический страх. Панический страх, охватывающий животное, которое беззаботно паслось, но вдруг, даже ничего и не увидев, чувствует, что окружено со всех сторон и спасения нет.

Хотелось кричать: я знал, что от этого полегчает, но устыдился.

Небо опускалось все ниже. Я выглянул в окошко.

Облака скрыли лигнитную гору, и лицо лежащей женщины утонуло в них.

Сладостны эти исполненные скорби часы, когда идет мелкий дождик и кажется, будто душа-бабочка омывается в нем и льнет к земле. Снова приходят на ум все горестные воспоминания, упрятанные в глубине души, – расставание с друзьями, уже угасшие улыбки женщин и надежда, подобно бабочке, чахнущей и превращающейся в червя, который ползает в сердце и гложет его.

И вот среди спокойствия, дождя и мокрой земли снова появился в мыслях моих друг, пребывавший далеко на чужбине – на Кавказе. Я взял перо, склонился над бумагой и завел с ним разговор, чтобы разорвать сеть дождя и заклясть печаль.

Дорогой друг, пишу тебе с пустынных берегов Крита, где по соглашению с Судьбой мне предстоит остаться и играть в течение нескольких месяцев. Играть роль капиталиста, владельца лигнитного рудника, предпринимателя, а если игра получится, я скажу, что не играл, но принял великое решение и изменил жизнь.

Помнишь, как ты при отъезде обозвал меня книжной мышью? Так вот, меня взяла злость, и я решил оставить на некоторое время – а может быть, навсегда? – бумагу и заняться делом. Я взял в аренду небольшую гору с лигнитом, нанял рабочих, приобрел кирки, лопаты, ацетиленовые лампы, корзины, тачки и теперь прокладываю галереи и зарываюсь в них. Вот как, назло тебе. Копаясь в земле и прокладывая туннели, я из книжной мыши превратился в крота.

Надеюсь, ты по достоинству оценишь эту перемену. Часто, поддразнивая меня, ты называл себя моим учеником. И я извлек из этого пользу, хорошо поняв, в чем долг и выгода настоящего учителя: научиться как можно большему у своего ученика, разобраться, к чему стремится юность, чтобы тоже стремиться туда душой. Вот как, следуя наставлениям моего ученика, оказался я на Крите.

Удовольствие, получаемое здесь, огромно, потому что просто, и составляют его вечные элементы – свежий воздух, море, пшеничный хлеб, а по вечерам замечательный Синдбад-мореход садится рядом, скрестив ноги, раскрывает уста и принимается рассказывать, и мир становится шире. Когда ему слишком тесно в словах, он вскакивает и пускается в пляс, а когда ему тесно уже и в танце – пристраивает на коленях сандури и начинает играть.

Иной раз мелодия его сурова и приводит в отчаяние, потому что понимаешь вдруг, что жизнь твоя была бессмысленна, ничтожна и недостойна человека, а иной раз – скорбная, и тогда чувствуешь, как жизнь твоя проходит и исчезает, словно песок между пальцев, и спасения нет.

Сердце мое мечется стрелой в груди из конца в конец, словно создает ткань на ткацком станке. Создает эти несколько месяцев, которые я проведу на Крите, и да простит меня Бог, но я чувствую, что счастлив.

Конфуций говорит: «Многие стремятся к такому счастью, что выше человека, некоторые – к такому, что ниже, однако счастье – одного роста с человеком». Это верно. Стало быть, есть столько видов счастья, сколько и людей разного роста. Таково, дорогой мой ученик и учитель, мое нынешнее счастье: я снова и снова беспокойно измеряю его, чтобы понять, каков мой рост. Потому что, как тебе хорошо известно, рост у человека не остается неизменно одним и тем же.

Как меняется в зависимости от климата, тишины, одиночества и чьего-нибудь общества душа человека! Отсюда, из моего одиночества, люди представляются мне не муравьями, как ты, конечно же, считаешь, а, наоборот, мегатериями, динозаврами и птеродактилями, живущими в воздухе, насыщенном углекислым газом и тяжелым запахом космогонической гнили. В непонятных, бессмысленных и скорбных джунглях. Любимые тобой понятия «родина» и «народ» и увлекавшие меня понятия «всеобщая родина» и «человечество» обретают один и тот же смысл во всесильной атмосфере порчи. Мы чувствуем себя струнами, которые натянуты, чтобы издать несколько слогов, иногда даже не слогов, а только нечленораздельных звуков – «а!» или «у!» – и затем рвутся. Даже самые великие идеи, если произвести им вскрытие, окажутся не более чем куклами, которые сплошь набиты опилками, а в опилках умело спрятана жестяная пружина.

Ты хорошо знаешь, что эти в высшей степени суровые размышления не только не повергают меня ниц, но, наоборот, являются необходимым горючим материалом для пылающего во мне огня. Потому что, как говорит мой учитель Будда, я увидел. А поскольку я увидел и осознал, подмигнув незримому, с избытком обладающему юмором и фантазией Режиссеру, то теперь могу сыграть подобающе, т. е. связно и без малодушия, свою роль на земле. Потому что роль эту не только дал мне Тот, кто настроил меня на игру, но и я сам, по собственной воле настроив себя. Почему? Потому что я увидел и тоже принял участие в создании произведения, в котором играю на сцене Божьей.

Так вот, окидывая взглядом всемирную сцену, я вижу, как там, вдали, среди легендарных скал Кавказа, ты тоже играешь, пытаясь спасти несколько тысяч душ людей нашей нации, которым грозит опасность. Лже-Прометей, которому суждено, однако, испытать подлинные муки от темных сил, с которыми ты сражаешься и которые сражаются с тобой, – муки от голода, холода, болезней и смерти. И зная твою гордость, думаю я, что ты даже рад, что темных сил так много и что они такие неодолимые, потому что от этого замысел твой становится еще более героическим, будучи почти безнадежным, а устремление души твоей обретает еще более трагическое величие.

Такую жизнь ты, конечно же, считаешь счастьем. А поскольку ты так считаешь, так оно и есть. Ты тоже выковал счастье свое по мерке собственного роста, а ростом ты теперь – слава богу! – выше меня. Хорошему учителю нет большей награды, как знать, что ученик превзошел его.

Я часто забываюсь, обманываюсь, заблуждаюсь. Вера моя – мозаика, созданная из множества неверий, и иногда возникает желание отдать за краткое мгновение всю мою жизнь. Ты же прочно держишь штурвал, даже в самые сладостные, со смертью сопряженные мгновения не забывая, куда ведешь корабль.

Помнишь, как мы с тобой ехали по Италии, возвращаясь в Грецию? Мы приняли решение относительно Понта, которому тогда грозила опасность, и направлялись осуществить его. В маленьком городке мы сошли с поезда и с нетерпением ожидали другой поезд, потому что времени было в обрез. Мы пошли в густой роскошный парк рядом со станцией: деревья с пышной листвой, бананы, тростник темно-металлического цвета и пчелиный рой, облепивший цветущую ветку, которая радостно подрагивала оттого, что из нее пили сок.

Мы молча шли, очарованные, как во сне. И вот на повороте дорожки среди цветов появились вдруг две девушки с книгами в руках. Не помню, были ли они красивы или дурнушки, помню только, что одна из них была блондинка, а другая – брюнетка и на них были весенние блузы.

Тогда с дерзостью, которая бывает только во сне, мы подошли к девушкам, и ты шутя предложил: «Давайте поговорим о том, что вы читаете, что бы это ни было, и порадуемся вместе!»

Они читали Горького. И мы очень поспешно, потому как времени было в обрез, стали говорить о жизни, о бедности, о бунтарстве души, о любви…

Никогда не забуду нашей радости и печали. Мы словно были давними друзьями, возлюбленными двух незнакомых девушек, вверивших нам свои души и тела, и мы спешили, потому что через несколько минут предстояло проститься с ними навсегда. Вокруг были только порыв и смерть.

Поезд прибыл, дал гудок. Мы встрепенулись, словно пробуждаясь ото сна, и подали друг другу руки. Никогда не забуду крепкого объятия рук, десяти пальцев, не желавших – бедняги! – расставаться. Одна из девушек была очень бледна, другая – смеялась и содрогалась всем телом.

И тогда, помнится, я сказал тебе: «Что значат „Греция“ и „долг“? Вот она – истина!» А ты ответил: «„Греция“ и „долг“ ничего не значат, но ради этого „ничего“ мы и пойдем добровольно на смерть!»

Зачем я пишу тебе все это? Чтобы ты знал: из того, что мы пережили вместе, я не забыл ничего. И еще, чтобы воспользоваться наконец удобным случаем и написать тебе в письме о том, чего, в силу доброй или дурной привычки сдерживаться, когда мы вместе, я так никогда и не сумел высказать.

Теперь, когда ты далеко и не видишь выражения моего лица, я не боюсь показаться нежным и смешным и потому могу сказать, что очень люблю тебя.

Я окончил письмо, поговорил с другом и почувствовал облегчение. Тогда я позвал Зорбаса. Сидя на корточках у скалы, чтобы не промокнуть, он занимался испытанием подвесной дороги.

– Иди сюда, Зорбас, – крикнул я. – Пошли в село, прогуляемся.

– Неужто у тебя настроение есть, хозяин? Дождь идет. Отправляйся лучше сам.

– Есть настроение. И не хочется терять его. Когда мы вместе, я ничего не боюсь. Пошли!

Он засмеялся:

– Приятно слышать, что я тебе нужен. Пошли!

Он надел подаренное мной шерстяное критское пальтишко с островерхим капюшоном, и мы отправились в путь, шлепая по грязи.

Шел дождь. Вершины гор скрылись за облаками, ветра не было, камни блестели. Лигнитный холм был весь в тумане, будто печаль человеческая укутала женский лик горы, которая словно лишилась чувств под дождем.

– Тоска гложет сердце, – сказал Зорбас. – Не нужно на него обижаться, когда идет дождь.

Он нагнулся у изгороди, сорвал первые дикие нарциссы, долго, ненасытно смотрел на них, словно видел нарциссы впервые, глубоко вдохнул их запах, закрыв глаза, а затем со вздохом протянул цветы мне:

– Эх, если бы знать, хозяин, что говорят камни, цветы, дождь! Может быть, они кричат, зовут нас, а мы не слышим. Как и мы зовем, а они нас не слышат. Когда, хозяин, у мира наконец появится слух? Когда наконец откроются наши глаза и мы прозреем? Когда наконец раскроются объятия и все мы – камни, цветы, дождь и люди – обнимем друг друга? Ты что на этот счет думаешь, хозяин? Что про то книжки пишут?

– Будь они неладны! – ответил я любимым выражением Зорбаса. – Будь они неладны! Вот что они пишут. И ничего больше.

Зорбас взял меня под руку:

– Подскажу тебе одну идею, хозяин, только не сердись: сложи все свои книжки в кучу и сожги их. И тогда кто знает – ты вроде не дурак, даже хороший человек… Тогда, может быть, и ты что-то поймешь!

«Правильно! Правильно! – мысленно воскликнул я. – Верно, только сделать этого я не могу!»

Зорбас остановился, задумался и чуть погодя сказал:

– Я вот соображаю кое-что…

– Что же? Говори, Зорбас!

– А я почем знаю? Кажется, будто я кое-что соображаю… Только не хочу про то говорить – как бы не испортить. Как-нибудь под настроение я тебе это станцую.

Дождь усилился. Мы добрались до села. Маленькие девочки гнали с пастбища овец, пахари выпрягли из плуга быков, оставив наполовину вспаханное поле, женщины забирали ребятишек с узких улочек. Радостная тревога нежданной грозы охватила селение. Женщины визжали высокими голосами, а глаза их радостно смеялись. С заостренных бород и загнутых книзу усов свисали крупные капли. Земля, камни, трава благоухали.

Промокнув до костей, мы забежали в кофейню-мясную «Целомудрие». Там было много народу: одни играли в карты, другие переговаривались так громко, словно находились на разных горных вершинах. У столика в глубине кофейни-мясной на дощатом помосте восседали сельские старшины. Дядюшка Анагностис был в белой, с широкими рукавами рубахе. Суровый и молчаливый Маврантонис курил наргиле, опустив взгляд долу. Учитель – тощий, средних лет мужчина, – опершись о толстую трость, со снисходительной улыбкой слушал лохматого верзилу, который только что вернулся из Кастро и рассказывал о чудесах большого города. Хозяин кофейни, перегнувшись через прилавок, слушал и смеялся, следя одновременно за установленными в ряд на раскаленных углях джезвами с кофе. Увидав нас, дядюшка Анагностис тут же приподнялся.

– Проходите сюда, земляки, – сказал он. – Сфакианониколис рассказывает о том, что повидал и что пережил в Кастро… Забавно у него выходит… Идите, послушаете.

Затем дядюшка Анагностис повернулся к хозяину кофейни и велел:

– Две ракии, Манолакис[31].

Мы присели. Увидав чужих, суровый пастух насторожился и замолчал.

– Так ты и в театр ходил, капитан Николис? – спросил учитель, поощряя пастуха продолжить рассказ. – Ну и что ж ты там видел?

Сфакианониколис протянул ручищу, схватил кружку с вином, осушил ее залпом и приободрился.

– А что, не ходил? – воскликнул он. – Конечно же ходил. Слышу все «Котопули» да «Котопули»[32], перекрестился я раз вечером и говорю: схожу вот, клянусь верой, схожу посмотреть на нее. Что это она за дьявол такой – Котопули?

– И как, посмотрел? – спросил дядюшка Анагностис. – Посмотрел, скажи, ради бога?

– Ничего там особого и не было, ей-богу! Ничегошеньки! Как слышишь про театр, думаешь: вот пойдешь, а там – невесть какое удовольствие. А на самом деле денег даже жалко. Это кофейня такая, круглая, как ток, разве что там стульев, подсвечников и людей навалом. Свету столько, что глазам больно. «К черту все это, – говорю я. – Колдуют надо мной. Пойду лучше отсюда!» Но тут какая-то вертихвостка взяла меня за руку. «Куда ты меня ведешь?» – говорю я, но она все тащит меня куда-то, а потом повернулась и говорит: «Садись!» Я и сел. Всюду люди – спереди, сзади, слева, справа. Сейчас мне дурно станет, думаю, дышать нечем, в обморок упаду! Поворачиваюсь к соседу и спрашиваю: «Откуда, слышь, кум, выйдут пермадоны?» – «Оттуда вон, изнутри», – отвечает тот и показывает на занавес. Уставился и я, стало быть, во все глаза на занавес.

Тут и вправду зазвонили, открывается занавес и выходит эта самая Котопули. Но, клянусь верой, это была не Котопули, а женщина. Женщина со всем, что положено. Прошвырнулась она туда-сюда раз, другой, потом людям это надоело, они ей похлопали, и та ушла внутрь.

Крестьяне захохотали. Сфакианониколису стало стыдно. Он разозлился и повернулся к двери.

– Дождь идет! – сказал Сфакианониколис, чтобы переменить разговор.

Все повернулись к двери, и тут-то дьяволу и было угодно, чтобы именно в эту самую минуту мимо пробегала женщина в задравшейся до колен юбке и с рассыпавшимися по плечам волосами. Была она упругая, привлекательная, а одежда, прильнувшая к телу, делала его вызывающим и лакомым, похожим на трепещущую рыбу.

Я вздрогнул. Что это был за зверь? Она показалась мне тигрицей-людоедкой.

Женщина на мгновение задержалась и бросила в кофейню молниеносный взгляд. Ее пылающее лицо светилось, глаза сверкали.

– Матерь Божья! – прошептал сидевший у окна юноша с пушком на щеках.

– Будь ты неладна, горячая! – прорычал сельский полицейский Манолакас. – Разжигаешь в нас огонь, а гасить его не хочешь!

Сидевший у окна юноша принялся напевать. Поначалу тихо, несмело, но затем голос его все крепчал, словно хрип молодого петушка.

У изголовья у вдовы айва благоухает,

Учуял этот запах я, и нету мне покоя!

– Замолчи! – крикнул Маврантонис, замахнувшись наргиле.

Юноша умолк. Старик с длинными волосами наклонился к полицейскому Манолакасу и тихо сказал:

– Дядя твой снова осерчал. Попади она ему в руки – в клочья разорвет несчастную, храни ее, Боже!

– Эх, почтенный Андрульос, видать, и тебе вдовья юбка тоже не дает покоя. И не стыдно тебе, ты ведь пономарь? – ответил Манолакас.

– Нет, и да хранит ее Бог! Видал, какие младенцы рождаются в селе в последнее время? Ангелы, а не младенцы! А знаешь почему? Спасибо вдове! Все село по ней сохнет: как погасишь лампу, кажется, будто не свою жену обнимаешь, а вдову. Потому-то дети в нашем селе и рождаются красивыми.

Почтенный Андрульос помолчал немного, а затем тихо сказал:

– Блаженно тело, которое ее ласкает! Эх, было бы и мне, как Павлису, сыну Маврантониса, двадцать лет!

– Вот увидите – и он сейчас тоже здесь будет! – сказал кто-то и засмеялся.

Все посмотрели за дверь. Дождь лил как из ведра, вода шумно бежала по камням, небо время от времени рассекали молнии. Зорбас, все еще пребывая под впечатлением от вдовы, повернулся ко мне и кивнул:

– Дождь кончился. Пошли, хозяин.

На пороге показался босой юноша со взлохмаченными волосами и очарованным взглядом. Таким обычно изображают Иоанна Крестителя – с глазами, огромными от постов и молитв.

– Добро пожаловать, Мимифос! – раздались смеющиеся голоса.

В каждом селе есть свой юродивый. А если даже юродивого нет, его создают, чтобы веселее было. Мимифос и был сельским юродивым.

– Сельчане! – воззвал Мимифос заикающимся женоподобным голосом. – Сельчане! Вдова Сурмелина потеряла овцу: кто ее найдет, получит пять ок[33] вина!

– Ступай прочь, юродивый! – раздался голос Маврантониса. – Прочь!

Мимифос испуганно забился в угол у двери.

– Присаживайся, Мимифос, выпей ракии, не то простынешь! – сказал, пожалев его, почтенный Анагностис. – Разве может село без дурачка?

В дверях появился юноша с бледными, покрытыми пушком щеками и блеклыми голубыми глазами. Он запыхался, мокрые волосы прилипли ко лбу, и с них капало.

– Добро пожаловать, Павлис! – крикнул Манолакас. – Добро пожаловать, брат! Присаживайся к нам.

Маврантонис повернулся, увидел сына, нахмурился. «Неужто это мой сын? – подумал он. – Этот выродок? В какого дьявола он уродился? Взять бы его за шиворот да шмякнуть о землю, как осьминога!»

Зорбас сидел как на углях. Вдова распалила его воображение, ему было тесно в четырех стенах.

– Пошли, хозяин, пошли… – то и дело повторял он. – Невмоготу уже здесь!

Поэтому Зорбасу и казалось, что тучи рассеялись и выглянуло солнышко. Он повернулся к хозяину кофейни и вроде бы равнодушно спросил:

– Что еще за вдова?

– Кобылица, – ответил Контоманольос, приложив палец к губам и указав взглядом на Маврантониса, который снова потупился долу. – Кобылица. Не будем лучше говорить о ней, чтобы от греха подальше.

Маврантонис поднялся, завернул курильный рукав вокруг наргиле и сказал:

– Прошу прощения. Пойду-ка я домой. Ступай за мной, Павлис!

Он пошел впереди, сын – следом, и оба они исчезли среди дождя. Манолакас тоже встал и последовал за ними.

Контоманольос тут же воссел на стуле Маврантониса.

– Бедняга Маврантонис умрет с горя, – сказал тихо, чтобы не слышали за соседними столиками. – Большая беда вошла к нему в дом. Вчера я своими ушами слышал, как Павлис говорил: «Если не женюсь на ней, покончу с собой!» Но она, бесстыжая, его не желает. Сопляком считает.

– Пошли, хозяин, – снова сказал Зорбас, который становился сам не свой, едва слышал про вдову.

Закричали петухи: дождь чуть утих.

– Пошли, – сказал я и поднялся.

Мимифос вскочил из угла и поплелся за нами.

Камни блестели, мокрые двери стали совсем черными, старушки с корзинками вышли собирать улиток.

Мимифос подошел и тронул меня за руку:

– Дай сигаретку, хозяин. Нарадуешься той, что любишь!

Я дал ему сигарету. Он протянул загорелую руку:

– И огоньку дай!

Я дал ему прикурить, он затянулся вовсю, пустил дым из ноздрей, прикрыл глаза и прошептал с наслаждением:

– Как бей!

– Куда ты?

– В сад к вдове. Она сказала, что накормит меня, если я оповещу про овцу.

– Вдова тебе нравится, Мимифос? – спросил Зорбас, и челюсть у него прямо-таки отвисла.

Мимифос хихикнул:

– А почему бы и нет, куманек? Я разве не через ход вышел?

– Через какой еще ход? – спросил я. – Что это значит, Мимифос?

– Ну, из мамкиного брюха.

Я содрогнулся. Пожалуй, одному только Шекспиру в самые вдохновенные минуты творчества было под силу подыскать столь свежее и реалистическое выражение, чтобы не разглашать полностью всего сумрачного и грязного таинства родов.

Я посмотрел на Мимифоса. Глаза у него были большие, навыкат, немного косящие.

– Как ты живешь, Мимифос?

– Как живу? Как бей! Утром просыпаюсь, съедаю кусок хлеба. Затем делаю какую-нибудь работенку, что попадется. Бегаю с разными поручениями, таскаю навоз, собираю что от лошадей останется, а еще есть у меня удочка – я ею рыбу ловлю. Живу я у тети – у госпожи Леньо, плакальщицы. Вы с ней познакомитесь: ее весь мир знает. Ее даже фотографировали. Вечером возвращаюсь домой, поем из миски, выпью вина – если есть, конечно. А нет – водички божьей выпью вдоволь. Пока живот не раздует, как барабан. А потом – спокойной ночи!

– А про женитьбу не думал?

– Я-то? Я что, не в своем уме? К чему это? Только хлопот на свою голову. Жене туфли нужны! А где я их возьму? Сам-то я – вот, босым хожу.

– И сапог у тебя нет?

– Как это нет? Тетя Леньо с покойника в прошлом году сняла. Но я их только на Пасху обуваю, чтобы в церковь сходить, попам для удовольствия. А потом снимаю, вешаю на шею и возвращаюсь домой.

– А что тебе нравится больше всего на свете, Мимифос?

– Больше всего хлеб. Ух, как я его люблю! Тепленький, а еще если пшеничный!… Ну и ржаной тоже! Потом – вино. А потом – сон.

– А женщина?

– Фу! Поесть, выпить и поспать – вот это дело! А все остальное – вздор!

– А вдова?

– Дьявол ее побери! Держись от нее подальше!

Мимифос трижды сплюнул и перекрестился.

– Читать-писать умеешь?

– А то как же! В детстве посылали меня силком в школу. Но вскоре заболел я тифом и сдурел. Спасся!

Зорбасу моя болтовня уже надоела: в мыслях у него была только вдова.

– Хозяин… – сказал он и взял меня под руку, а затем повернулся к Мимифосу и велел: – Ступай вперед. Разговор у нас. – Зорбас выглядел взволнованным и заговорил тише: – Прошу тебя, хозяин, – не посрами мужского племени! Богодьявол посылает тебе это лакомство: зубы у тебя в порядке, не отказывайся! Протяни руку и возьми! На что Творец руки нам дал? Чтобы брать. Так бери же! Много женщин повидал я в жизни, но эта вдова крушит все крепости до основания, будь она неладна!

– Не нужны мне хлопоты! – сердито ответил я.

Но рассердился я потому, что в глубине души возжелал этого всемогущего тела, которое пронеслось передо мной, словно хищный зверь, источая запах совокупления.

– Хлопоты тебе не нужны! – удивленно воскликнул Зорбас. – Так что ж тогда тебе нужно, хозяин?

Я не ответил.

– Жизнь хлопотна, смерть – нет, – продолжал Зорбас. – Знаешь, что значит быть живым? Снять пояс и искать неприятностей.

Я молчал. Знал, что Зорбас прав, знал, но не мог решиться. Жизнь моя пошла по ложному пути: отношения с людьми я низвел до внутреннего монолога. Я опустился так низко, что, если бы мне предложили влюбиться в женщину или прочесть хорошую книгу о любви, я предпочел бы книгу.

– Не нужно расчетов, хозяин, – продолжал Зорбас. – Оставь числа, разбей проклятые весы и закрой лавочку. Сейчас решается: ты или спасешь свою душу, или совсем загубишь. Послушайся меня, хозяин: возьми платок, завяжи в узел несколько лир (только золотых, а не бумажных – эти глаза не слепят!), пошли их с Мимифосом вдове, и пусть он скажет вот что: «Угольный хозяин шлет тебе привет, а к тому же вот, пожалуйста, и платочек. Мало, зато с большой любовью. А про овечку не печалься: если даже она пропала, не беда. Мы, так сказать, всегда к твоим услугам! Увидал он тебя, когда ты мимо кофейни проходила, и в голове у него помутилось».

Вот что. А сразу же после этого, на другой вечер – мешкать тут нельзя, – постучись к ней в дом. С дороги, мол, сбился, а тут стемнело. За фонарем, дескать, зашел. Или вот что: почувствовал вдруг себя слабо и просишь стакан воды. А еще лучше вот что: «Вот тебе, пожалуйста, госпожа моя, овечка, которую ты потеряла. Я ее нашел!» И вдова тут же – послушай, что я тебе говорю! – тут же даст тебе обещанную награду, и тогда ты въедешь – ах, если бы и я был на крупе твоего коня! – въедешь прямехонько в Рай. Другого Рая, злополучный, и нет: не слушай попов – нет другого Рая!

Мы уже подходили к саду вдовы. Мимифос вздохнул и принялся петь женским голоском про свои страдания:

Каштаны хороши с вином, ну а орехи – с медом

Мужчине хочется жены, а женщине – мужчины.

Зорбас ускорил шаг, ноздри его вздрагивали. Он остановился, сделал глубокий вдох, посмотрел на меня.

– Ну, что? – спросил он, с нетерпением ожидая ответа.

– Пошли отсюда! – резко отозвался я и зашагал быстрее.

Зорбас тряхнул головой, что-то рявкнул, но я не расслышал.

Придя в барак, он сел, скрестив ноги, пристроил на коленях сандури, поднял голову, погрузился в раздумья, словно перебирая в памяти песни, а затем заиграл очень печальную, жалобную мелодию…

Время от времени он искоса поглядывал на меня, и я чувствовал, что он не мог или не желал сказать словами то, что говорил с помощью сандури. Что жизнь моя пропащая, что вдова и я – пара насекомых, которая живет в этом мире всего какое-то мгновение, а затем издыхает навеки. И никогда больше! Никогда!

Зорбас резко встал, поняв вдруг, что все старания его насмарку. Он прислонился к стене, закурил сигарету и, помолчав немного, сказал:

– Послушай, хозяин, что сказал мне как-то один ходжа в Салониках, послушай, даже если все это впустую.

Был я тогда в Салониках бродячим торговцем. Ходил по домам и продавал катушки с нитками, иглы, жития святых, благовония, перец… Голос у меня был, как у соловья, а надо тебе сказать, что женщин можно и голосом брать (и чем только их не берут, негодниц!). Что там у них внутри творится, одному дьяволу ведомо! Ты можешь быть уродом, хромым, горбатым, но стоит запеть сладким голосом, и женщины по тебе с ума сходить будут.

Так вот, был я бродячим торговцем и ходил по турецким кварталам. И видать, одну богатую турчанку очаровал мой голос, и стала она с ума сходить. Позвала турчанка старого ходжу, отсыпала ему пригоршню монет. «Ах, позови ко мне гяура-торговца! Ах, не могу больше, видеть его желаю!»

Ходжа пришел ко мне и говорит: «Пошли со мной, гречишка!» – «Не пойду, – отвечаю я. – Куда ты меня зовешь?» – «Некая ханум, красавица писаная, ждет тебя в своем доме, гречишка!» Но мне было известно, что по ночам христиан в турецких кварталах убивали. «Нет, не пойду», – отвечаю. «А Бога ты не боишься, гяур?» – «Мне-то что его бояться?» – «Да то, что могущий сочетаться с женщиной и не делающий этого – великий грешник. Если женщина зовет тебя к себе в постель, а ты не идешь – пропала душа твоя! Женщина может застонать в час Великого суда Божьего, и стон женщины низвергнет тебя, кто бы ты ни был и сколько бы добра ни сделал, низвергнет тебя в ад!»

Зорбас вздохнул.

– Если ад и вправду есть, я попаду в ад по этой вот причине. Не потому, что я украл, убил, прелюбодействовал – нет! Нет! Это все ничего, Бог это прощает. В ад я попаду потому, что в ту ночь женщина ждала меня в постели, а я не пришел…

Он встал, зажег свет и принялся за стряпню. Затем глянул на меня искоса, усмехнулся презрительно и пробормотал:

– К глухому в дверь хоть всю жизнь стучи!

И, согнувшись, он принялся сердито раздувать огонь на промокших дровах.

IX

Дни становились все короче, свет исчезал все быстрее, а по вечерам сердце человеческое тосковало все сильнее. Снова возвращался первозданный ужас, испытываемый предками в зимние месяцы, когда они видели, что солнце угасает с каждым днем все раньше. «Завтра оно угаснет навсегда», – думали люди в отчаянии, в мучительной тревоге ожидая всю ночь напролет на холмах. «Взойдет или не взойдет?» И трепетали в страхе.

Зорбас переживал эту мучительную тревогу более глубоко и первозданно, чем я. Спасаясь от нее, он не выходил из прорытых им же под землей галерей до тех пор, пока на небе не зажигались звезды.

Зорбасу удалось найти хорошую лигнитную жилу – с небольшой долей пепла, с невысокой влажностью, высококалорийную, и он был доволен, потому что мгновенно преобразовывал прибыль, превращая ее в путешествия, женщин и новые приключения. Ему не терпелось получить большую прибыль и обрасти множеством «перьев» – «перьями» он называл деньги, – чтобы взлететь. Поэтому он просиживал все ночи напролет, испытывая свою микроскопическую подвесную дорогу в поисках нужного угла, чтобы, как он сам говорил, «бревно спускалось очень мягко, будто его ангелы несут».

Иногда он брал большой лист бумаги и цветные карандаши и рисовал гору, лес, подвесную дорогу и бревна, которые спускались, подвешенные к тросу. И при этом у каждого бревна была пара больших лазурных крыльев. А в маленькой круглой гавани Зорбас нарисовал черные корабли с зелеными, словно попугаи, моряками, и баржи, которые перевозили желтые бревна. По четырем углам стояли четыре монаха, изо ртов у которых свисали алые ленты с черными заглавными буквами: «Велик ты, Господи, и чудны дела твои!»

В последние дни Зорбас торопливо разводил огонь, готовил пищу, мы ели, а затем он исчезал, уходя по дороге в село. Некоторое время спустя Зорбас возвращался, насупившись.

– Где ты снова шатался? – спрашивал я.

– Оставь, хозяин, – отвечал он и переводил разговор на другое.

Однажды вечером, возвратившись, Зорбас спросил с мучительной тревогой:

– Бог есть или нет его? Ты что об этом думаешь, хозяин? А если есть – на свете ведь всякое случается, – то как ты его себе представляешь?

Я пожал плечами и не ответил.

– А я вот, только не смейся, хозяин, представляю себе Бога точь-в-точь таким, как я. Разве что более высоким, более сильным, более сумасбродным. И бессмертным. Сидит он себе, нежась, на овечьих шкурах, а барак его – небо. Не из старых канистр, как у нас, а из облаков. В правой руке у него не меч и не весы, потому что эти инструменты – для убийц и торгашей. Бог держит огромную губку, наполненную водой, словно туча дождевая. Справа от него – рай, слева – ад. Приходит к нему бедняжка-душа, нагая, потому как лишилась она тела, и вся дрожит от холода. Бог смотрит на нее и усмехается себе в усы, но притом прикидывается пугалом. «Поди-ка сюда! – говорит он голосом более грубым, чем обычно. – Поди-ка сюда, окаянная!» И приступает к дознанию. Падает душа Богу в ноги и вопит: «О горе мне! Грешна я!» И начинает после этого рассказывать про свои грехи. Рассказывает она все и рассказывает, и нет ее рассказу конца. Надоедает Богу, и одолевает его зевота. «Да замолчи ты, наконец! – кричит Бог. – Все уши прожужжала!» А потом – фуф! – и стирает губкой все грехи. «Катись-ка ты в рай! – говорит он душе. – Петр! Пристрой там и ее, беднягу!» Потому что – следует тебе знать, хозяин, – Бог ведь великий благородный вельможа, а благородство и заключается в том, чтобы прощать!

В ту ночь, когда Зорбас изложил мне все это по порядку, я, помню, смеялся. Однако с тех пор это «благородство» Божье воплотилось и утвердилось во мне. Сострадательное, щедрое и всемогущее.

В другой раз, вечером, когда шел дождь, мы забрались в барак и пекли на мангале каштаны. Зорбас повернулся ко мне, молча смотрел некоторое время, словно собирался открыть какую-то великую тайну, и наконец сказал:

– Хотелось бы мне знать, хозяин, на кой дьявол я тебе сдался? Почему ты не схватишь меня за ухо и не вышвырнешь вон? Я ведь говорил, что меня называют «напастью», потому что, стоит мне где-нибудь появиться, я там камня на камне не оставляю… И твое дело к дьяволу пойдет. Лучше прогони меня!

– Ты мне нравишься, – ответил я. – И больше ни о чем не спрашивай.

– Да разве ты не понимаешь, хозяин, что я – не то, что нужно в самый раз. Может быть, я – с недостатком, а может, с избытком, – чтоб мне пропасть, если я сам то знаю! – знаю только одно наверняка: я – не то, что нужно в самый раз. Объясню, чтобы было понятней: сколько дней и ночей прошло, а я все о вдове думаю. Не для себя – клянусь! – нет! Сам я – дьявол меня побери! – сам я ее в жизни не коснусь, про то я точно знаю: не по зубам она мне… И все же не хочу, чтобы она зачахла. Не хочу, чтобы она спала одна. Несправедливо это, хозяин, сердце мое просто разрывается. И потому брожу я все вокруг ее сада: вот где я пропадаю, а ты все про то спрашиваешь. А знаешь почему? Чтобы увидеть, не ходит ли к ней спать кто другой. Вот что не дает мне покоя.

Я засмеялся.

– Не смейся, хозяин! Если женщина спит одна, виноваты все мы, мужчины. И всем нам придется когда-нибудь держать ответ на суде перед Богом. Говорил я тебе: Бог любой грех прощает, потому что в руке у него – губка, но этого греха он не простит. Горе мужчине, который мог спать с женщиной и не спал. Горе женщине, которая могла спать с мужчиной и не спала. Помнишь, что говорил мне ходжа?

Зорбас немного помолчал и вдруг спросил:

– Может ли человек снова родиться после смерти?

– Не думаю, Зорбас.

– И я тоже не думаю. Но если бы мог, тогда бы все те, о которых шла речь, те, что отказались от службы, дезертиры, так сказать, знаешь, в каком виде появлялись бы снова на земле? Мулами!

Он снова замолчал, задумался. И вдруг глаза его вспыхнули.

– Кто знает, – весело сказал Зорбас, – может быть, все те мулы, которые живут сейчас на свете, и есть те олухи, что в прошлой жизни были и не мужчинами, и не женщинами. Потому они и стали мулами. Потому они такие упрямые и еще брыкаются. Ты, хозяин, по этому поводу что думаешь?

– Что ты – с недостатком, Зорбас, – ответил я, засмеявшись. – Возьми-ка лучше сандури!

– Не будет сегодня сандури, не обижайся, хозяин! Я все болтаю, болтаю, несу вздор, а знаешь почему? Потому что я очень озабочен. Очень расстроен. Из-за новой галереи – будь она проклята! – вся работа насмарку пойдет. А ты мне – сандури…

С этими словами он вытащил из пепла каштаны, дал мне пригоршню и снова наполнил стаканы ракией.

– Да направит Бог все на правый путь! – сказал я, чокаясь.

– Да направит Бог все на левый путь! – поправил Зорбас. – До сих пор из правого пути не вышло ничего путного.

Он одним духом заглотил жидкий огонь и улегся на постель.

– Завтра я должен быть в форме: предстоит борьба с тысячами демонов. Спокойной ночи!

На следующий день Зорбас с самого утра зарылся в лигнит. Они достаточно продвинулись по новой галерее в хорошей жиле, с потолка капало, рабочие месили ногами грязь.

Бревна для укрепления галереи Зорбас приволок еще за два дня, но все равно был обеспокоен: дерево казалось не столь толстым, как следовало, и своим безошибочным инстинктом, благодаря которому он чувствовал этот подземный лабиринт, как собственное тело, Зорбас ощущал, что деревянные крепления не были надежны. Он уже слышал, еще совсем слабое, неслышное для других потрескивание, словно перекрытие стонало под какой-то тяжестью.

А еще Зорбас был обеспокоен в тот день вот почему. В ту минуту, когда уже собрались спускаться в галерею, сельский священник, отец Стефан, проезжал мимо верхом на муле, направляясь в соседний женский монастырь исповедовать умирающую монахиню. Увидав его, Зорбас, прежде чем тот заговорил, успел, к счастью, трижды плюнуть себе за пазуху.

– Добрый день, старче! – ответил он сквозь зубы на приветствие попа. – И немного погодя тихо добавил: – Изыди, сатана!

Однако эти заклятия Зорбас не считал достаточными для предотвращения беды, и в новую галерею он полез не в духе.

От лигнита и ацетилена стоял тяжелый запах. Рабочие начали устанавливать бревна и укреплять галерею еще два дня назад.

Хмурый Зорбас угрюмо поздоровался с ними и, засучив рукава, приступил к работе.

Десяток рабочих долбили жилу кирками, нагромождая у ног уголь, а другие бросали его лопатами в ручные тележки и тащили наружу.

Вдруг Зорбас замер, дал знак рабочим и прислушался. Как всадник становится вдруг единым существом со своим конем, а мореход – с кораблем, так и Зорбас слился целиком с рудником, чувствуя, как галереи разветвляются в его теле, словно жилы. То, о чем еще даже не догадывались темные громады горы, уже чуял своим человечьим чутьем Зорбас.

Он оттопырил свое огромное ухо и прислушался. В эту минуту и подошел я. У меня появилось вдруг какое-то тяжелое предчувствие, словно какая-то рука вдруг толкнула меня. Я вдруг вскочил со сна, оделся, выбежал из барака, даже не соображая куда и зачем, но тело мое безошибочно устремилось к шахте. Я прибежал в тот самый миг, когда Зорбас прислушивался, оттопырив ухо.

– Ничего… – сказал он, немного погодя. – Мне показалось. За работу, ребята!

Повернувшись, Зорбас увидел меня и насупился:

– А ты что здесь делаешь с самого утра, хозяин? – Он подошел ко мне и тихо процедил сквозь зубы: – Не лучше ли тебе подняться наверх подышать свежим воздухом, хозяин? Для прогулки приходи в другой раз.

– Что происходит, Зорбас?

– Ничего… Так, нашло на меня. Попа повстречал спозаранку. Уходи!

– Если есть какая-то опасность, уйти разве не позор?

– Позор.

– А ты уйдешь?

– Нет.

– Что ж ты тогда мне такое говоришь?

– Одно дело – Зорбас, другое – другие, – раздраженно ответил Зорбас. – Ну ладно. Если ты понял, что это – позор, оставайся.

Он взял молоток, приподнялся на цыпочках и принялся забивать толстые гвозди в деревянную обшивку потолка. Я снял со столба ацетиленовую лампу и стал расхаживать по грязи, осматривая жилу. Она была темно-коричневого цвета, блестящая. Бескрайние леса давным-давно погрузились в землю, и миллионы лет прошли, прежде чем земля пережевала, усвоила, преобразовала тела своих детей. Деревья стали углем, а затем пришел Зорбас и нашел его.

Я повесил лампу на прежнее место и стал смотреть, как трудится Зорбас. Он отдавался работе целиком, ни о чем больше не думал, становился единым целым с землей, с киркой, с углем. Молоток и гвозди стали как бы его телом, которое боролось с деревом: боролось с обвисшим потолком галереи, боролось со всей горой, стремясь отнять у нее уголь. Зорбас прекрасно чувствовал породу, ударял ее в те места, где она была наиболее уязвима и где ее можно было одолеть. Он был весь перепачкан углем – только глаза сверкали, и, глядя на него, казалось, что он замаскировался под уголь, что он стал углем, чтобы подобраться к противнику и захватить его крепость.

– Молодец, Зорбас! – невольно воскликнул я.

Но он даже головы не повернул. Стал бы он разговаривать в такие минуты с «изнеженным телом», которое вместо кирки держало в пальцах карандаш? Он был занят делом, ему было не до разговоров. «Не разговаривай со мной, когда я работаю. А то взорваться могу», – сказал он мне как-то вечером. «Взорваться? Почему, Зорбас?» – «Эх, снова ты – почему да почему! Все равно что дитя малое. Как тебе объяснить? Я занят делом, ухожу в работу с ног до головы, становлюсь неотделим от камня, или угля, который добываю, или от сандури. Если ты тогда ко мне прикоснешься, или заговоришь, или позовешь, я могу взорваться, – чего тут еще понимать!»

Я посмотрел на часы. Было почти десять.

– Пора перекусить, ребята, – сказал я. – Время подошло.

Рабочие радостно побросали в углу инструменты и утерли пот, собираясь выйти из галереи. Увлекшись работой, Зорбас не слышал. А если и слышал, то не подал виду.

– Погодите, – сказал я рабочим. – Сигаретой угощу.

Я принялся шарить по карманам, ища сигареты. Рабочие ожидали, собравшись вокруг.

Вдруг Зорбас встрепенулся и припал ухом к стене галереи. В свете ацетиленовой лампы я разглядел, что рот его раскрыт и искажен судорогой.

– Что с тобой, Зорбас? – закричал я.

И в тот же миг потолок галереи над нами затрещал.

– Уходите! – хрипло закричал Зорбас. – Уходите!

Мы бросились к выходу, но не успели добежать до первых креплений, как над нами снова раздался треск, на этот раз еще громче. В ту самую минуту Зорбас поднимал огромное бревно, чтобы подпереть им расшатанное крепление. Если бы ему это удалось, потолок продержался бы еще несколько секунд и мы успели бы выскочить.

– Уходите! – снова раздался крик Зорбаса, уже глухо, словно из недр земных.

В испуге, который порой охватывает человека в самые критические минуты, мы бросились наружу, не думая о Зорбасе.

Однако всего через несколько секунд я уже сумел совладать с собой и повернул обратно.

– Зорбас! – кричал я. – Зорбас!

Но это только казалось, что я кричал: голос не выходил из гортани. Ужас задушил крик.

Мне стало стыдно. Я еще раз широко шагнул обратно в шахту и вытянул перед собой руки. Зорбас как раз закончил устанавливать толстую подпорку и резким движением выскочил оттуда. Стремительно пробегая в полумраке, он натолкнулся на меня, и мы невольно заключили друг друга в объятия.

– Беги! – прорычал он, задыхаясь. – Беги!

Мы сломя голову выскочили на свет. Мертвенно-бледные рабочие собрались у входа и молча прислушивались.

Треск раздался в третий раз. Еще громче. Будто раскололось посредине огромное дерево. И сразу же – оглушающий грохот, гора задрожала, галерея обвалилась.

– Спаси, Господи! – шептали рабочие, творя крестное знамение.

– Кирки внутри оставили?! – гневно закричал Зорбас.

Рабочие молчали.

– Почему с собой не взяли?! – Снова раздался разъяренный крик. – В штаны наложили, герои! Инструмента жаль.

– О кирках ли теперь думать, Зорбас? – вмешался я. – Хорошо, что люди все целы. Спасибо, Зорбас! Мы все тебе жизнью обязаны!

– Проголодался я! – ответил Зорбас. – Аппетит разыгрался.

Он взял оставленный за камнем узелок с завтраком, развязал его и вынул хлеб, маслины, лук, вареную картошку, небольшую бутылку вина.

– Идите сюда! Перекусим, – сказал Зорбас уже с набитым ртом.

Ел он жадно, словно потерял вдруг много сил и теперь спешил снова наполнить вдоволь тело кровью.

Ел он согнувшись, молча. Затем взял бутылку, запрокинул надо ртом, и вино, булькая, потекло в пересохшее горло.

Рабочие тоже собрались с духом, раскрыли свои разноцветные торбы и принялись за еду. Все они уселись, скрестив ноги, вокруг Зорбаса и ели, поглядывая на него. Было видно, что рабочим хотелось броситься ему в ноги и целовать ему руки, но они знали, что Зорбас со странностями, и поэтому никто не посмел.

Наконец самый старший из них, Михелис, мужчина с густыми седыми усами, решился:

– Если б не ты, господин Алексис, дети наши остались бы сиротами.

– Замолчи! – ответил Зорбас с набитым ртом, и никто больше не отважился заговорить.

X

«Кто создал этот искусный лабиринт непостоянства, храм самодовольства, сосуд грехов, поле, усеянное травами бесстыдства, устье ада, корзину, переполненную всеми видами лукавства, яд, схожий вкусом с медом, цепь, связующую смертных с миром, – женщину?»

Я все писал и переписывал эту буддистскую песню, сидя, скрестив ноги, на полу у горящего мангала. Нагромождая одно заклятие на другое, пытался я изгнать из мыслей промокшее под дождем тело со вскругленными бедрами, которое снова и снова являлось передо мной в те зимние ночи. Сам не знаю как, сразу же после обвала галереи, когда жизнь моя могла внезапно прерваться, вдова воспрянула в крови моей и стала звать меня, словно дикий зверь, повелительно и жалобно.

«Иди ко мне! Иди! Жизнь коротка, как вспышка молнии. Иди же скорее! Иди! Иди, чтобы успеть!»

Я знал, что это был Мара[34] – дух лукавого в женском теле со стройными бедрами. Я боролся. Сидел и писал «Будду», как дикари в пещерах изображали с помощью острого камня или красок бродивших вокруг голодных зверей: они тоже боролись, изображая зверей, чтобы пригвоздить их к скале, чтобы те не набросились на них и не сожрали.

С того дня, как жизнь моя подверглась смертельной опасности, вдова воздушной тенью вошла в мое одиночество и манила меня колыханием бедер. Днем у меня были силы, разум бодрствовал и я мог прогонять ее. Я писал, в каком образе пришло к Будде Искушение, как оно нарядилось женщиной, опустившей на бедра его свои твердые вздернутые груди. Но Будда понял опасность, собрал свои внутренние силы и отразил Искушение. И я тоже отражал Искушение вместе с ним.

Я писал, и с каждой фразой мне становилось легче, я набирался сил, чувствовал, как Искушение бежит, гонимое всемогущим заклинанием – словом. Днем я сражался со всей отвагой, на которую только был способен, а ночью, когда разум мой слагал оружие, врата души моей отворялись и входила вдова.

Утром я просыпался в изнеможении, побежденный, и снова начинался бой. Иногда я поднимал голову. После полудня свет отступал, внезапно наступала темнота. Дни становились короче, близилось Рождество, а я наблюдал эту вечную борьбу в воздухе и говорил: «Я не одинок. Великая сила – свет тоже борется, терпит поражения, одерживает победы и не впадает в отчаяние. Вместе с ним я и одержу победу!»

Казалось, что это очень придавало мне сил, что я тоже следовал великому вселенскому ритму, борясь с вдовой. В это тело, так думалось мне, вошла коварная материя, чтобы сладостно повелевать и погасить пылающее во мне свободное пламя. Я говорил: «Бог есть неодолимая сила, преобразующая материю в дух. Каждый человек носит в себе частицу этого божественного вихря, благодаря которому ему и удается преобразовывать хлеб, воду и мясо в мысль и действие. Прав Зорбас: „Скажи, во что ты преобразуешь съеденную пищу, и я скажу, кто ты!“» Это мощное желание плоти я и пытался преобразовать тогда в «Будду».

– О чем ты думаешь? Вид у тебя удрученный, хозяин, – сказал как-то вечером накануне Рождества Зорбас, поняв, с каким демоном я борюсь.

Я сделал вид, что не слышу, но отделаться от Зорбаса было нелегко.

– Ты молод, хозяин, – сказал он, и голос его зазвучал вдруг горестно и рассерженно. – Ты молод, крепок, ешь и пьешь вдоволь, дышишь чистым воздухом, все копишь и копишь силы – а тратить их на что будешь? Спишь ты один – жаль твоей силы! Ну же, давай прямо сегодня, не теряя зря времени: мир прост, хозяин, сколько еще раз повторять тебе? Незачем его усложнять!

Я листал рукопись «Будды», слушал Зорбаса и знал, что слова его могут повести по широкому проторенному пути – это тоже был голос Мары, голос разума, лукавого совратителя.

Я молча слушал, решив оказать сопротивление, медленно листал рукопись и насвистывал, чтобы скрыть волнение. Но Зорбас, видя, что я молчу, распалялся все больше.

– Сегодня рождественская ночь – отправляйся поскорее повидать ее, пока она не ушла в церковь. Сегодня Христос рождается, хозяин, так и ты тоже сотвори чудо!

Я поднялся и раздраженно сказал:

– Довольно, Зорбас! У каждого человека своя доля, как и у каждого дерева. Ты еще не бранил смоковницу за то, что на ней не растут черешни? Так что помолчи лучше! Скоро полночь, пойдем в церковь, посмотрим, как рождается Христос.

Зорбас напялил себе на голову зимнюю шапку.

– Хорошо, – сказал он уже усталым голосом. – Пошли. Только знай, что Бог был бы намного более доволен, если бы ты отправился сегодня к вдове, словно архангел Гавриил. Если бы Бог встал на твой путь, он никогда не зашел бы к Марии и никогда не родился бы Христос. Если бы меня спросили, каков путь Божий, я бы ответил: тот, что ведет к Марии. Мария – это вдова.

Он замолчал, ожидая ответа, но тщетно. Затем Зорбас резко отворил дверь, мы вышли наружу, и он яростно ударил тростью о гальку.

– Да! Да! – упрямо повторил он. – Мария – это вдова!

– Пошли! – сказал я. – Не кричи!

Мы быстро шли сквозь зимнюю ночь, небо было совсем чистым, крупные звезды сияли, словно низко нависшие клочья огня. Мы шли вдоль берега, и ночь казалась убитым зверем, лежащим у самого моря.

«С этой ночи, – думал я, – теснимый зимой свет снова начинает возрастать. Словно он тоже рождается сегодня вместе с милым божественным младенцем».

Все сельчане забились в теплый благоуханный улей – в церковь: впереди – мужчины, позади, скрестив руки на груди, женщины. Отец Стефан, высокий, сухопарый, возбужденный сорокадневным постом, в золотом облачении, быстро ходил широкими шагами туда-сюда, размахивая курильницей, восклицал, спеша увидеть, как рождается Христос, чтобы отправиться затем домой и наброситься на густой мясной суп, на колбасы и копченое мясо…

Если бы говорили: «Сегодня рождается свет», – сердце человеческое не исполнялось бы желания, а идея не становилась бы сказкой и не захватывала бы мир. Это оставалось бы обычным явлением природы, которое не возбуждает фантазию, то есть душу нашу. Но свет, рождающийся в самый разгар зимы, стал младенцем, младенцем-Богом, которого вот уже двадцать веков держит у груди и кормит душа…

Вскоре после полуночи обряд подошел к концу: Христос родился, голодные сельчане радостно поспешили домой, чтобы поесть и всем брюхом почувствовать таинство воплощения. Брюхо – надежная основа: перво-наперво хлеб, вино и мясо, без этого Бога нет.

Теперь звезды сияли огромные, как ангелы, созвездие Иордана переливалось через небо от края до края, зеленая звезда повисла над нами, словно изумруд. Я вздохнул.

– Веришь ли ты, хозяин, что Бог стал человеком и родился в хлеву, веришь или только людей обманываешь?

– Трудный вопрос, Зорбас. И верю и не верю. А ты?

– Клянусь верой, и я этого не понимаю. Что тут скажешь? Как был я еще мальцом, бабушка рассказывала мне сказки. Я в них совсем не верил, но дрожал весь от наслаждения, смеялся и плакал, будто и в самом деле верил. А как появилась у меня борода, я все эти сказки оставил и стал над ними насмехаться. Но вот теперь, уже на старости лет, я, хозяин, впал в детство и снова начинаю верить… Чудная вещь – человек!

Мы направлялись к мадам Ортанс, спешили, словно голодные лошади.

– Ловки святые отцы! – сказал Зорбас. – За брюхо тебя держат – разве от них уйдешь? Не ешь мяса сорок дней – пост. А почему? Чтобы возжелать мяса! Вот мошенники, все трюки знают! – Он зашагал быстрее. – Поторапливайся, хозяин. Индейка уже что надо.

Когда мы вошли в комнатку нашей хозяйки с двуспальной кроватью, стол был убран белой скатертью, индейка дымилась, лежа навзничь и раздвинув ноги, а от разогретого мангала шло необычайно приятное тепло.

Мадам Ортанс накрутила букли и нарядилась в длинное выцветшее розовое платье с широкими рукавами и поистрепавшимися кружевами. Ее морщинистую шею украшала на сей раз широкая, в два пальца, желтая лента, а подмышки были надушены цветочной эссенцией.

«Как совершенно согласованы между собой все явления на земле! – подумал я. – И насколько сама земля согласована с сердцем человеческим! Вот эта старая шансонетка, столько всего повидавшая на своем веку, а теперь заброшенная на здешние пустынные берега, сумела собрать в своей убогой комнате всю святую заботу, теплоту и хозяйственность, присущие женщине».

Заботливо и щедро приготовленная еда, горящий мангал, разубранное украшениями и знаменами тело, запах цветочной эссенции – все эти малые, столь человеческие телесные радости – как просто и быстро были преобразованы они в великое ликование души!

В какое-то мгновение на глазах у меня даже выступили слезы: мне показалось, что в эту великую ночь, на берегу моря я не был совершенно одинок – я был окружен торопливой заботой женского существа, необычайная преданность, нежность и терпение которого олицетворяли для меня мать, сестру, жену. И я, считавший, что не нуждаюсь ни в чем, почувствовал вдруг, что нуждаюсь во всем.

Зорбас, должно быть, тоже почувствовал то же сладостное волнение, потому что, едва мы вошли, он бросился к нашей разубранной знаменами тысячемужней старухе и сжал ее в объятиях.

– Христос родился! – воскликнул Зорбас. – Радуйся, женское племя!

Затем он, смеясь, повернулся ко мне:

– Видал, хозяин, какое лукавое создание женщина?! Даже Бога и того сумела вокруг пальца обвести!

Мы расположились за столом, набросились на еду, выпили вина, брюхо натешилось, сердце затрепетало. Зорбас снова разошелся.

– Ешь и пей! – то и дело кричал он мне. – Ешь и пей, хозяин, подними себе настроение и спой и ты тоже, как пастухи: «Слава в вышних!..» Христос родился – это тебе не шутка. Затяни аманэ, да так, чтобы сам Бог услышал, чтобы и он тоже, бедняга, порадовался. Довольно ему получать от нас одни огорчения!

Он был уже в настроении, разошелся.

– Христос родился, слышишь, Соломон премудрый, бумагомаратель?! Что тут судить да рядить: родился – не родился… Родился, и нечего глупить! Если поглядеть в микроскоп на воду, которую мы пьем, сказал мне как-то один инженер, то видно, что вода полна червячков, да таких крохотных, что простым глазом и не увидишь. Как увидишь червячков, так и пить не станешь. А не станешь пить – помрешь от жажды. Так что разбей лучше микроскоп, хозяин, разбей негодный, и сразу же червячки исчезнут, а ты напьешься воды и утолишь жажду!

Повернувшись к нашей расфуфыренной подруге, Зорбас поднял полный стакан и провозгласил:

– Этот бокал я пью в твою честь, о дева-соратница! В жизни моей повидал я множество корабельных статуй: пригвожденные к носу корабля, возносят они свои груди, а щеки и губы их выкрашены в ярко-красный цвет. Они исплавали все моря, побывали во всех портах, а когда корабли стали развалюхами, их вытащили на берег и пристроили под конец жизни к стенке в какой-нибудь кофейне, куда ходят пить капитаны.

Ныне, госпожа-капитанша, зрю я тебя на этих берегах! Теперь, когда я вдоволь поел и выпил, ты кажешься мне статуей большого корабля. А я – твоя последняя пристань, Бубулина, я – кофейня, в которую ходят пить капитаны. Приди же и прильни ко мне своими парусами! В твою честь пью я этот бокал, о моя русалка!

Мадам Ортанс расплакалась от избытка чувств и прильнула к плечу Зорбаса.

– Вот увидишь, еще придется расплачиваться за доброе слово, – прошептал мне на ухо Зорбас. – Не отпустит меня сегодня негодница. Эх, как мне их жаль, несчастных, как их жаль!

– Христос родился! – крикнул он затем своей русалке. – За нас!

Перекинув свой локоть за локоть мадам, на брудершафт, Зорбас осушил вместе с ней залпом стакан, а затем они умиленно посмотрели друг на друга.

Уже близился рассвет, когда я ушел сам из теплой комнатки и отправился в обратный путь. Село уже наелось и напилось вдоволь и теперь спало, затворив окна и двери, под огромными зимними звездами.

Было холодно, море шумело, звезда Венеры кокетливо повисла на востоке, танцуя и играя. Я шел вдоль берега, играя с волнами: они бросались, стараясь окатить меня, а я убегал, был счастлив и говорил: «Вот это и есть подлинное счастье! Не требовать ничего и не работать по-скотски, словно требуя всего. Жить вдали от людей, любить их и не нуждаться в них. А на Рождество поесть и выпить всласть, а затем уйти в одиночестве от всех приманок, видеть над собой звезды, слева – землю, справа – море, а затем вдруг почувствовать всем сердцем, что жизнь свершила свой последний подвиг и стала сказкой».

Дни шли чередой друг за другом, я старался стойко держаться, кричал и играл, но где-то там, в самом сердце моем, была печаль. В течение всей той праздничной недели приходили воспоминания, в душе моей звучала музыка и являлись дорогие мне люди. Я снова почувствовал, насколько верна прадавняя сказка, согласно которой сердце человеческое – яма с кровью, к которой припадают любимые нами мертвецы и, испив крови, оживают. И чем больше мы их любим, тем больше нашей крови они пьют.

Было это накануне Нового года. Шумная ватага сельских ребятишек с большим бумажным кораблем подошла ко входу в наш барак и принялась колядовать. Святой Василий[35], тоже ученый, с бумагой и чернильницей, отправился из Кесареи, чтобы прибыть к лазурным берегам Крита и спеть славословие Зорбасу, мне и несуществующей «госпоже вельможной».

Я все слушал, слушал и молчал. Чувствовал, как падает, словно лист с дерева, год из сердца моего, а я делаю еще один шаг к черной яме.

– Что с тобой, хозяин? – спросил Зорбас, который пел вместе с детворой, ударяя в бубен. – Да что же это с тобой? Ты побледнел и постарел, хозяин. А я сегодня словно опять мальцом стал. Снова рождаюсь на свет, как Христос. Как это он возрождается каждый год? Вот и я так.

Я прилег на кровать и закрыл глаза. Сердце мое было в тот день растревожено, и говорить не хотелось.

Не спалось. Словно в ту ночь предстояло отчитаться за мои дела, и вся моя жизнь предстала передо мной в спешке, бессвязная, в неопределенности, словно сон, и я в отчаянии смотрел на нее.

Словно пушистое облако, на которое налетают высоко в небе ветры, жизнь моя изменялась, уплотняясь, рассеиваясь, снова уплотняясь и приобретая различные формы – лебедя, собаки, демона, скорпиона, золотого павлина, обезьяны. Облако все более рассеивалось и развеивалось, все из радуги и воздуха.

Все вопросы, поставленные мной перед жизнью, не только остались без ответа, но стали еще более сложными и суровыми. А самые великие надежды мои тоже потерпели крах в благоразумии…

Светало. Я не открывал глаз, пытаясь собрать свою волю, чтобы преодолеть затвердевшую кору мозга и попасть в то грозное мрачное русло, которое соединяет каждую каплю человеческой крови с великим океаном. Я спешил разорвать одежды и увидеть, что несет мне этот Новый год…

– Доброе утро, хозяин! С Новым годом!

Голос Зорбаса неожиданно вернул меня снова на землю. Открыв глаза, я успел заметить, как Зорбас разбил о порог барака крупный плод граната. Освежающие рубины долетели до кровати, я собрал несколько, положил в рот и почувствовал их свежесть.

– Желаю много денег, хозяин, доброго настроения и чтобы красивые девушки похищали нас! – радостно воскликнул Зорбас.

Он умылся, побрился, принарядился – надел штаны из зеленого сукна, серый войлочный пиджак, полушубок из наполовину вылинявшего козьего меха, русскую каракулевую шапку – и подкрутил усы.

– Пойду, хозяин, поприсутствую в церкви как представитель компании, – сказал он. – Для угля будет хуже, если нас примут за масонов. А я от этого ничего не теряю. И время скоротаю. – Он слегка наклонил голову, подмигнул и тихо сказал: – Может быть, и вдова там будет.

Бог, интересы компании и вдова неразрывно слились воедино в мыслях Зорбаса. Я услышал его легкие удаляющиеся шаги и вскочил: волшебство исчезло, душа снова оказалась запертой в темнице из плоти.

Я оделся и пошел прогуляться вдоль берега. Шел я быстро, радуясь, словно избавившись от какой-то опасности или от греха. Святотатством показалось мне вдруг утреннее желание подглядеть и увидеть еще не родившееся будущее.

Вспомнилось, как однажды утром мне посчастливилось увидеть на сосне кокон бабочки в ту минуту, когда пребывавшая внутри душа разрывала оболочку, собираясь выйти на свет[36]. Я ждал, но бабочка медлила, а я спешил. Тогда я склонился над коконом и принялся согревать его своим дыханием. Я нетерпеливо согревал его, и вот чудо начало свершаться у меня на глазах, в более быстром ритме, чем это происходит в природе. Наконец кокон раскрылся – и бабочка появилась на свет. Никогда не забуду охватившего меня ужаса: крылышки ее остались темными, не расправленными – бабочка содрогалась всем тельцем, пытаясь расправить их, но так и не смогла. Я тоже пытался помочь ей своим дыханием, но тщетно: ей нужно было терпеливо созревать и расправлять крылышки под солнцем, а теперь было уже слишком поздно. Дыхание мое заставило бабочку родиться предчасно, морщинистой и недозревшей. Она появилась на свет до надлежащего срока, отчаянно трепыхалась и вскоре умерла у меня на ладони.

Легкий, как пушинка, трупик бабочки – пожалуй, самое тяжкое, что лежит у меня на совести. И вот теперь я необычайно ясно осознал, что ускорять вечные законы – смертный грех, нужно с верой следовать вечному ритму.

Я присел на скале, чтобы не спеша усвоить эту появившуюся на Новый год мысль. «О, если бы мне удалось в новом году так вот, без истерической спешки, задать нужный ритм моей жизни! – говорил я себе. – Если бы эта маленькая бабочка, которую я убил, поспешив воскресить ее, если бы эта бабочка всегда летела передо мной, указывая путь! Эта преждевременно умершая бабочка помогла бы своей сестрице – душе человеческой – не спешить и успеть расправить свои крылышки в медленном ритме!

XI

Я радостно вскочил, получив новогодний подарок – свежий воздух, чистое небо, сияющее море.

Я отправился в село. Служба, должно быть, уже кончилась. Я шел, и сердце мое стучало в неизъяснимом ожидании, кто же первым повстречается мне в самом начале нового года. Кто принесет удачу душе моей. Будет ли это ребенок с новогодними игрушками в руках или кряжистый старик в белой рубахе с широкими рукавами, уже исполнивший свой долг на земле? Чем ближе я подходил к селу, тем сильнее становилось мое волнение.

И вдруг я почувствовал слабость в коленях. По дороге от села между масличными деревьями показалась идущая волнующейся походкой, с полыхающими румянцем щеками, в черном платке на голове, вся сияющая красотой вдова.

Шла она, изгибаясь всем телом, словно черная пантера, и показалось мне, будто в воздухе резко пахнуло мускусом. «О, если бы можно было бежать!» – подумал я. Я прекрасно знал, что этот свирепый зверь не знает пощады и что победой могло быть только бегство. Но как бежать от нее? Вдова приближалась. Галька скрипела, словно шло целое войско. Она вскинула голову, платок соскользнул, и показались ее волосы – блестящие, цвета воронова крыла. Она молниеносно глянула на меня и улыбнулась. В глазах у нее было дикое наслаждение. Затем она очень быстро снова повязала голову платком, словно испугавшись, что я увидел сокровенную тайну женщины – ее волосы.

Я попытался поздороваться, поздравить ее, но язык присох к гортани, как в тот день, когда рухнула галерея и мне угрожала смертельная опасность. Тростник у изгороди сада качнулся, лучи зимнего солнца упали на золотые лимоны и апельсины с черной листвой, и весь сад засиял, словно рай.

Вдова остановилась, протянула руку и резким толчком открыла калитку в сад. В этот миг я и прошел мимо. Она повернулась, посмотрела снова, и брови ее заиграли.

Калитка осталась открытой, и я видел, как она, покачивая бедрами, исчезает среди апельсиновых деревьев.

Броситься в дом, запереть на засов дверь, подбежать к ней, схватить за талию и, не говоря ни слова, упасть вместе на постеленную кровать – вот как должен был поступить настоящий мужчина! Именно так бы и поступил мой дед и – дай-то боже! – мой внук, а я стоял на полпути и раздумывал…

– В другой жизни поступлю лучше. А теперь – пошли! – пробормотал я с горькой улыбкой.

Я углубился в зеленое ущелье, чувствуя на сердце тяжесть, словно после свершения какого-то смертного греха. Я все бродил и бродил. Было холодно, и я продрог. Я гнал прочь покачивающееся тело, улыбку, глаза, груди вдовы, но они возвращались снова и снова. Я бежал, словно за мной гнались.

Деревья еще не распустились, но почки уже набухли и потрескались. За каждой почкой чувствовались сжатые, скомканные, готовые вырваться на свет листья, цветы и будущие плоды. За сухой кожурой бесшумно и скрытно, денно и нощно созидалось посреди зимы великое чудо весны.

И вдруг радостный возглас вырвался у меня из груди: прямо передо мной в канаве стоял благородный предвестник будущего – цветущее миндальное дерево. Оно шествовало впереди всех прочих деревьев, провозглашая весну.

Мне стало легче. Этого я и желал. Я глубоко вдохнул слегка пряный аромат, сошел с дороги, спустился к дереву и присел на корточки под цветущими ветвями.

Я сидел долго, ни о чем не думая, беззаботно и был счастлив. Будто пребывая в вечности, под одним из райских древ.

И вдруг громкий голос вырвал меня из рая:

– Что это ты забрался в канаву, хозяин? Я уже с ног сбился, все тебя ищу. Скоро уже полдень. Пошли!

– Куда?

– Куда?! И ты еще спрашиваешь? К госпоже Хрюшке. Ты еще не проголодался? Поросенка вынули из духовки, от его запаха слюнки текут. Пошли скорей!

Я поднялся и погладил твердый ствол необычайного дерева, которое сумело явить чудо цветения. Проголодавшийся и в приподнятом настроении Зорбас быстро шагал впереди. Основополагающие потребности человека – еда, питье, женщина, танец – все еще нерастраченными продолжали пребывать в его танцующем теле. В руках у Зорбаса был какой-то предмет, завернутый в розовую бумагу и перевязанный золотой тесемкой.

– Новогодний подарок? – спросил я.

Зорбас засмеялся, чтобы скрыть волнение.

– Эх, чтоб не жаловалась бедняга! – сказал он не оборачиваясь. – Чтобы вспомнила былые почести… Она ведь женщина, не так ли? Жалостное создание.

– Фотография? Твоя фотография, пройдоха?

– Сам увидишь… Потерпи немного. Это я смастерил. Пошли быстрее.

Полуденное солнце приятно прогревало все тело до костей. И море тоже блаженно поблескивало в его лучах. Вдали вынырнул из моря и плыл укутанный легким туманом скалистый островок.

Мы уже приближались к селу. Зорбас подошел ближе и, понизив голос, сказал:

– А знаешь, хозяин, видел я ее в церкви. Я стоял впереди, рядом с певчим. И вот вдруг вижу: иконостас светится. Христос, Богородица, двенадцать апостолов отражают какое-то сияние… «Это еще что такое? – спрашиваю я и крестом себя осеняю. – Солнце?» Поворачиваюсь: вдова.

– Довольно болтать, Зорбас! – отрезал я и ускорил шаг.

Но Зорбас не отставал.

– Я ее вблизи видел, хозяин. На щеке у нее родинка – просто сводит с ума. Эх, и что это опять-таки за чудо – родинки на женских щеках! – Он снова удивленно выпучил глаза. – Ты-то сам, хозяин, видел? Кожа такая гладкая, и вдруг – черная крапинка. С ума сойти! Понимаешь, хозяин? Что об этом твои книги пишут?

– Пропадут они пропадом!

Зорбас довольно засмеялся:

– То-то же. Соображать начинаешь.

Мы быстро, не останавливаясь, прошли мимо кофейни.

«Госпожа вельможная» запекла в духовке поросенка и ожидала нас, стоя на пороге.

На шее у нее снова была желтая лента, а сама она была покрыта таким толстым слоем пудры и так густо накрасила губы помадой вишневого цвета, что просто ужас. При виде нас она тут же радостно задвигала всеми телесами, выцветшие глазки кокетливо заиграли и уставились на закрученные усы Зорбаса. А тот, едва задвинул засов на воротах, сразу же взял мадам за талию и сказал:

– С Новым годом, Бубулина! Посмотри-ка, что я тебе принес!

И поцеловал ее сзади в полную морщинистую шею.

Старая русалка радостно взвизгнула, но все ее внимание было сконцентрировано теперь на подарке. Она покосилась, словно рак, на сверток, схватила его, развязала золотую тесемку, глянула на подарок и громко вскрикнула.

Я тоже глянул на подарок и увидел вот что. Четырьмя красками – желтой, коричневой, серой и черной – пройдоха Зорбас нарисовал на куске картона четыре огромных, разубранных флагами крейсера. Море было розовым, а перед крейсерами, лежа на волнах, совершенно нагая, белоснежная, с распущенными волосами, стройными грудями и изогнутым рыбьим хвостом плыла с желтой ленточкой на шее русалка. Мадам Ортанс. И тащила она за собой на четырех канатах крейсеры с английским, русским, французским и итальянским флагами. А по углам картины свисали бороды – русая, каштановая, седая и черная как смоль.

Старая русалка тут же сообразила что к чему.

– Это я! – произнесла она, указывая с восторгом на русалку. – И вздохнула: – Ах, была у и меня когда-то державная мощь…

Она сняла со стены висевшее над кроватью, у клетки с попугаем круглое зеркальце и повесила туда творение Зорбаса. Лицо ее под густыми румянами стало совсем белым.

Голодный Зорбас между тем уже пробрался на кухню, принес оттуда противень с поросенком, поставил бутылку вина и наполнил три стакана.

– Приступим! – воскликнул он, хлопнув в ладоши. – Начнем с фундамента – с брюха, а потом, Бубулина, займемся и другими делами!

Но в воздухе уже раздавались вздохи старой русалки. Каждый раз на Новый год у нее тоже был свой Страшный суд, на котором она давала оценку своей жизни и считала ее пропащей. В эти торжественные дни в ее наполовину облысевшей женской голове из находящихся там могил воскресали и взывали к ней города, мужчины, шелковые комбинации, шампанское, надушенные бороды.

– Аппэтита нэт… – ласково ворковала она. – Аппэтита нэт… Нэт…

Мадам опустилась на колени у мангала, разгребла раскаленные угли, и жар отразился отблесками на ее обвислых щеках. Локон свесился у нее со лба, коснулся огня, и комната наполнилась тошнотворным запахом жженых волос.

– Нэ буду эсть… Не буду эсть, – снова пробормотала она, видя, что мы не обращаем на нее должного внимания.

Зорбас гневно стиснул кулаки и несколько мгновений оставался в нерешительности. Он мог оставить мадам ворчать, сколько ей заблагорассудится, и наброситься вместе со мной на еду и питье, мог стать рядом с ней на колени, схватить ее в объятия и, сказав ласковое словцо, сделать шелковой. Я смотрел на Зорбаса и видел, как выражение его мешковатой образины менялось, словно по ней прокатывались встречные волны.

Вдруг выражение лица Зорбаса перестало меняться. Он принял решение: опустился рядом со старой русалкой на колени и схватил ее за колени.

– Если ты не будешь кушать, Бубулина, весь мир погибнет, – воскликнул он душераздирающим голосом. – Пожалей мир и скушай эту вот поросячью ножку!

И Зорбас втиснул ей в рот лакомую мягонькую ножку.

Затем он обнял Ортанс, поднял ее и усадил в кресло между нами.

– Покушай, покушай, чтобы святой Василий пришел и в наше село! – уговаривал Зорбас. – Иначе он, так и знай, ни за что не придет! Возвратится к себе на родину – в Кесарею, заберет обратно бумагу и чернильницу, новогодние пироги и подарки, детские игрушки, этого вот поросенка и уйдет восвояси. Так что открой лучше ротик, Бубулиночка, и покушай!

И вытянув два пальца, Зорбас пощекотал мадам под мышкой. Тогда старая русалка хихикнула, вытерла свои раскрасневшиеся глазки и принялась с удовольствием жевать хорошо запеченную ножку…

В эту самую минуту на крыше дома, прямо у нас над головами, принялись громко мяукать влюбленные коты. Они мяукали с яростью, с ненавистью, угрожающе, то повышая, то понижая голос, а затем мы вдруг услышали, как они кувыркаются, раздирая друг друга, на крыше.

– Мяу-мяу… – воскликнул Зорбас, подмигнув старой русалке.

Она засмеялась и тайком пожала ему руку под столом. Аппетит прорезался, и мадам с удовольствием принялась за еду.

Солнце стало клониться к закату, лучи его проникли через окошко в комнату и легли Бубулине на колени. Бутылка опустела, Зорбас с оттопыренными, как у дикого кота, усами придвинулся к «женскому племени», и мадам Ортанс, нахохлившись и пряча голову в плечи, с содроганием почувствовала над собой горячее винное дыхание.

– Эх, что это за таинство, хозяин! – повернувшись ко мне, сказал Зорбас. – Все у меня наоборот выходит! Когда я был мальцом, говорили, будто я похож на старика: угрюмый, неразговорчивый, с грубым старческим голосом, – говорили, что я очень похож на своего деда! По мере того как шли годы, я все молодел. В двадцать лет я принялся за сумасбродство, но не особенно, правда, за обычное сумасбродство. Как исполнилось мне сорок, вот тогда-то и почувствовал я в полной мере юность и принялся чудить по-крупному. А теперь, когда уже за шестой десяток перевалило – мне шестьдесят пять, но только это между нами, – теперь, когда за шестой десяток перевалило – и как это только, ей-богу, возможно, хозяин? – кажется, будто мир для меня стал тесен!

Зорбас поднял стакан, растроганно повернулся к своей даме и торжественно изрек:

– За твое здоровье, госпожа вельможная! Пусть Бог даст тебе в новом году новые зубы и гнутые брови и сделает кожу твою снова мраморной, чтобы смогла ты наконец снять с шеи эти негодные ленточки! Да поднимет он снова восстание на Крите, чтобы снова прибыли сюда, моя Бубулина, флоты четырех держав, и у каждого флота будет свой «наврако», а у каждого «наврако» – борода кудрявая и душистая! И чтобы вышла ты снова, русалка моя, из волн и запела – о, горе мне! – песню свою! И все флоты пусть разобьются в щепки между двумя этими круглыми дикими скалами!

Сказав так, Зорбас протянул свою ручищу к дряблым обвислым грудям мадам.

Зорбас снова разошелся, голос его охрип от пафоса. Однажды я видел в кино, как турок развлекается в парижских кабаре, держа на коленях русую белошвейку: паша все распалялся да возбуждался, и вот кисть у него на феске стала медленно подниматься, замерла вначале в горизонтальном положении, а затем вдруг раз – и встала дыбом.

– Почему ты смеешься, хозяин? – спросил Зорбас.

Но мадам, все еще думавшая о словах Зорбаса, воскликнула:

– Ах, Зорбас, разве это воротишь? Миновала юность!

Зорбас подсел к ней еще ближе, так что их стулья оказались придвинуты совсем вплотную.

– Послушай, моя Бубулина, – сказал он, стараясь расстегнуть уже третью, решающую пуговицу на ее блузе. – Послушай, какой замечательный подарок я тебе сделаю. Объявился новый врач, который творит чудеса. Дает он тебе лекарство – не знаю только, что именно – то ли капли, то ли порошок, – и тебе снова двадцать, самое большее двадцать пять. Успокойся, госпожа моя Бубулина, и я закажу тебе в Европе…

Наша старая русалка встрепенулась, и кожа под редкими волосами у нее на голове так и засияла – розовая, блестящая.

– Правда? – воскликнула она. – Правда? – Она обхватила Зорбаса за шею своими дряблыми пухлыми руками. – Если это капли, дорогой мой Зорбас, – ворковала, прильнув к нему, мадам, – если это капли, закажи мне целую бутыль, а если это порошок…

– Целый мешок! – сказал Зорбас, расстегнув наконец третью пуговицу.

Умолкнувшие было на минуту коты снова принялись неистово мяукать: один голос сетовал и молил, а другой – отказывал и стращал…

Наша хозяйка зевнула, глаза ее осоловели.

– Слышишь котов? И не стыдно им… – прошептала она, уселась к Зорбасу на колени, опустила голову, касаясь его шеи, и вздохнула.

На глазах у нее выступили слезы.

– О чем ты думаешь, моя Бубулина? Почему на глазках у тебя слезы? – спросил Зорбас и сгреб в пригоршню ее груди.

– Об Александрии… – произнесла, всхлипывая, многостранственная русалка. – Об Александрии… О Бейруте… О Константинополе… Турки, арабы, шербеты, золотые сандалии, фески… – Она снова вздохнула. – Когда Али-бей оставался со мной на ночь – ах, какие у него были усы, какие брови, какие руки! – он нанимал музыкантов, и те играли у меня во дворе на барабанах и зурнах до самого рассвета. А соседки выли от злости и говорили: «Али-бей снова с мадамой…»

А потом в Константинополе Сулейман-паша не позволял мне выходить в пятницу на прогулку, чтобы султан не увидел меня случайно по дороге в мечеть, не обомлел от моей красоты и не забрал в гарем… А когда утром он отправлялся из дому, то обязательно приставлял к дверям трех арапов, чтобы ни один мужчина не мог приблизиться ко мне… Ах, мой Сулейман, ах!

Она взяла платочек, закусила его и принялась громко сопеть, словно пресноводная черепаха.

Зорбас опустил ее рядом на стул, сердито поднялся и прошелся несколько раз туда-сюда, тоже громко дыша. Видать, ему стало слишком тесно в комнате, он схватил палку, выскочил во двор, приставил лестницу к стене и уже принялся было подниматься.

– С кем драться будешь? – крикнул я. – С Сулейманом?

– Проклятые коты! Покоя не дают!

И одним прыжком Зорбас очутился на крыше.

Пьяная и растрепанная мадам Ортанс закрыла свои множество раз целованные глаза, и сон унес ее в далекие города Востока – в сады за стеной, в полумрак гаремов, к страстным пашам. А затем сон унес ее за моря, и снилось ей, что ловила она рыбу, забросила четыре донки и поймала четыре огромных крейсера…

Успокоившись и освежившись после купания в море, старая русалка улыбалась во сне.

Зорбас вошел, размахивая палкой.

– Спит? – спросил он, посмотрев на мадам. – Спит потаскуха?

– Да, – ответил я. – Ее взял к себе доктор Воронов, который занимается омоложением стариков, – сон. Так-то, Зорбас-паша. Ей сейчас двадцать лет, и она прогуливается по Александрии, Бейруту…

– Пропади ты пропадом, старая шлюха! – проворчал Зорбас и сплюнул. – Гляди, как улыбается! Пошли отсюда, хозяин!

Он надел шапку, открыл дверь.

– Так вот и улизнем, а ее одну оставим? Не стыдно? – ответил я.

– Не одна она, – прорычал Зорбас. – Со своим Сулейман-пашой, не видишь разве? Она уже на седьмом небе, самка негодная. Пошли!

Мы вышли на мороз. Луна тихо плыла по необычайно счастливому небу.

– Женщины! – с отвращением произнес Зорбас. – Тьфу! Не вы, а мы сами в том виноваты – болваны безмозглые, Сулейманы да Зорбасы! – И, немного помолчав, добавил: – Впрочем, и мы тоже не виноваты. Только один во всем виноват, только один, Великий Болван Безмозглый, Великий Сулейман и Зорбас… Сам знаешь кто!

– Если он есть, – ответил я. – А если его нет?

– Тогда пропади оно все пропадом!

Какое-то время мы быстро шли и молчали. Зорбас погрузился в недобрые раздумья, потому что то и дело стучал тростью по камням и плевался.

Вдруг он повернулся ко мне и сказал:

– Да благословит Бог прах моего деда! Он-то хорошо в женщинах разбирался, потому что любил их покойный, хоть и натерпелся от них немало. «Заклинаю тебя, Алексис, берегись женщин! – говорил мне он. – Когда Бог вынул – в недобрый час! – ребро у Адама, чтобы сотворить женщину, дьявол обернулся змием и – хвать! – вырвал ребро и был таков… Бросился Бог вдогонку, схватил дьявола, но тот выскользнул, и остались во дланях Божьих только рога его. „Хорошая хозяйка и ложкой наткет! – сказал Бог. – Вот возьму да и сотворю из рогов дьявола женщину!“ Сотворил Он ее, и завладел нами дьявол, Алексис. Так что, как прикоснешься к женщине, дитя мое, помни, что это – рог дьявола! Она и яблоки украла из рая, а потом спрятала их у себя за пазухой и знай себе ходит да расхаживает, любуется-красуется, будь она неладна! Пробовал ты этих яблок? Ну так считай, что пропал! Не пробовал? Все равно пропал! Что тут тебе посоветовать, дитя мое! Поступай как знаешь!» Вот что говаривал мне покойный дед, да толку что?! И я пошел по его же пути – к дьяволу пошел!

Мы торопливо шли по селу. Неспокойная, будоражащая луна: будто напился допьяна, вышел из дому пройтись, а там глядишь – мир весь изменился. Дороги превратились в молочные реки, ямы переполнены известью, горы снегом покрыты. А у самого-то тебя руки, лицо, шея – все светится, словно брюшко светлячка. Словно дивный круглый амулет висит на груди – луна…

Мы шли очень быстро, будто несущиеся вскачь кони, и, поглощаемые луной, чувствовали, что тела наши стали удивительно легкими, словно в полете. В уже оставшемся позади селе собаки поднялись на плоские крыши домов и тоскливо завывали, глядя на луну. И хотелось так вот, безо всякой на то причины, тоже запрокинуть лицо кверху и затянуть причитания.

Мы проходили уже мимо сада вдовы. Зорбас остановился. От вина, еды и лунного света в голове у него помутилось. Он запрокинул кверху лицо и затянул ослиным голосом срамную мантинаду, которая, думаю, вполне соответствовала тому, что было тогда у него во взбудораженной голове:

Мне тело нравится твое от пояса и ниже:

Вползает змей туда живой и сразу страстно лижет!

– Еще один чертов рог! – сказал он. – Пошли, хозяин!

Уже близился рассвет, когда мы добрались до барака. Я сразу же свалился без сил на кровать, Зорбас помылся, разжег огонек, сварил кофе. Затем он уселся, скрестив ноги, на полу у двери, закурил сигарету и, пуская дым, спокойно, выпрямившись, неподвижно смотрел на море. Лицо его было серьезно и сосредоточенно. Он напоминал японскую картину, которую я очень любил: аскет сидит, скрестив ноги, в оранжевой рясе, лицо его сияет, словно тщательно вырезанное из твердого, почерневшего от дождей дерева, и смотрит, высоко подняв голову, улыбаясь, бесстрашно, прямо перед собой – в непроглядно черную ночь.

Я смотрел на озаренное лунным сиянием лицо Зорбаса, восхищаясь мужеством и простотой его общения с миром: тело и душа его были единым целым, и все – женщины, хлеб, мысли, сон – непосредственно и радостно гармонировало с его плотью, становясь Зорбасом. Никогда не приходилось видеть мне столь дружеского соответствия человека и вселенной.

Луна клонилась все ниже к закату. Совсем круглая, бледно-зеленая. Несказанное наслаждение изливалось в море.

Зорбас отшвырнул сигарету, вытянул руку, пошарил в корзине, вынул оттуда шнуры, колесики, кусочки дерева, зажег светильник и принялся испытывать подвесную дорогу. Склонившись над своей примитивной игрушкой, он углубился в расчеты, которые были, конечно же, сложными, поскольку время от времени Зорбас яростно чесал себе голову и ругался.

А затем вдруг, когда все это уже надоело ему, он пнул подвесную дорогу ногой и развалил ее.

XII

Я уснул, а когда проснулся, Зорбас уже ушел. Было холодно, вставать не хотелось совершенно, я протянул руку к небольшой полке над головой и взял книгу, которую любил и притащил сюда, – песни Малларме[37]. Читал я медленно, выбирая отдельные места, затем закрыл книгу, открыл снова и наконец бросил ее. В тот день все это впервые показалось мне бескровным, лишенным аромата и сущности человеческой – блекло-голубыми, выцветшими, пустыми словами, повисшими в воздухе. Чистая, дистиллированная вода без микроорганизмов, но и без питательных веществ – без жизни.

Такая поэзия подобна богам, которые в утративших жизнь религиях низведены до поэтических мотивов, до узоров, украшающих человеческое одиночество и стены. Смутное устремление сердца, обильного землей и посевами, низведено до бесплодной игры интеллекта и воздушных замков.

Я снова раскрыл книгу, перечитал стихи. Почему же столько лет эти песни очаровывали меня? Чистая поэзия! Жизнь якобы должна стать прозрачной и легкой игрой, которую не отягощает даже капля крови. Мужланская, неотесанная, неопределенная стихия – любовь, плоть, крик – должна стать абстрактной идеей и, пройдя через реторты, от одного алхимического превращения к другому, утратить материальность и рассеяться!

Насколько все, что так сильно очаровывало меня ранее, показалось мне в то утро дешевыми акробатическими трюками! Всегда, в конце каждой цивилизации, подобным образом – фокуснической, очень искусной игрой, чистой поэзией, чистой музыкой, чистым мышлением – и оканчивается мучительное устремление человека. Последнего человека, утратившего всякую веру и заблуждение, не ожидающего более ничего, не боящегося более ничего, поскольку вся пребывавшая в нем земля преобразовалась в дух, а дух уже не может пустить корней, чтобы питаться… Человек совсем опустел – ни спермы, ни экскрементов, ни крови. Все дела превратились в слова, слова – в музыкальную игру, и вот последний человек сидит на краю пустыни и расчленяет музыку на немые математические пропорции.

Я вскочил. «Будда – вот кто последний человек!» – воскликнул я. В этом его страшный тайный смысл. Будда есть «чистая» душа, которая опустела, в которой нет больше ничего, а сам он и есть Ничто. «Опустошите нутро ваше, опустошите разум, опустошите сердце ваше!» – взывает он. Там, где ступит его нога, не появляется больше вода, не растет трава, не рождаются дети. Я должен, – думалось мне, – должен с помощью уподоблений и волшебной мелодии взять его в кольцо, околдовать его, заставить его уйти из моего нутра, а затем набросить на него сплетенную из слов сеть, поймать его и спастись!

Работа над «Буддой» перестала быть литературным развлечением: это была борьба с великой разрушительной силой, пребывавшей во мне, борьба с великим Нет, пожиравшим сердце мое, и от этой борьбы зависела моя жизнь.

Обрадовавшись, я взял рукопись. Теперь я увидел сердце и знал, куда нужно наносить удар! Будда – последний человек, а мы – еще в начале, мы еще не наелись, не напились, не нацеловались вдоволь – мы еще не прожили. Преждевременно пришел к нам этот утонченный, опустошенный старец – пусть же он катится прочь!

Так мысленно восклицал я, принявшись за работу. Теперь это было не писание, это была война, безжалостная охота, окружение зверя и заклятие, которое должно вывести его из логова. Воистину, магическое священнодействие есть искусство. Темные человечески земные силы пребывают внутри нас – отвратительные порывы убивать, разрушать, ненавидеть, бесчестить. И вот приходит искусство со своей сладостной свирелью и избавляет нас.

Я писал, боролся целый день. К вечеру силы мои иссякли, но я был уверен, что продвинулся вперед, что взял за день несколько высот. Я с нетерпением ждал Зорбаса, чтобы поесть, поспать, набраться новых сил и с рассветом снова устремиться в бой.

Когда уже зажигали светильники, пришел Зорбас. Лицо его сияло. «Он тоже нашел! Тоже нашел!» – мысленно сказал я себе, ожидая.

…Третьего дня, когда ждать мне уже надоело, я сердито высказался:

– Деньги кончаются, Зорбас! Будь что будет, только поскорее! Установим подвесную дорогу и, если не получится с углем, займемся лесом. Иначе – все пропало.

Зорбас почесал в голове:

– Деньги кончаются, хозяин? Жаль!

– Мы все растратили, Зорбас, сам посчитай. Как продвигаются испытания подвесной дороги? Все еще на месте?

Зорбас опустил голову и молчал. Ему было стыдно…

Он упрямо решил победить, и теперь лицо его сияло.

– Нашел, хозяин! – закричал он издали. – Нашел нужный угол! Все выскальзывал, все увертывался, негодный, но я его все равно поймал!

– Ну, так за дело, да поскорее! Огонь изо всех орудий, Зорбас! Что для этого нужно?

– Завтра, чуть свет, поеду в Кастро, куплю нужные материалы – толстый стальной трос, шкивы, подшипники, гвозди, крюки… Мигом обернусь.

Он быстро развел огонь, приготовил еду, мы поели и выпили с отменным аппетитом, потому что оба хорошо потрудились в тот день.

Утром я проводил Зорбаса до села. Разговор у нас был серьезным и по делу – о том, что имело отношение к лигниту. При спуске Зорбас споткнулся о камень, и камень покатился вниз. Зорбас остановился в изумлении, словно впервые в жизни видел столь потрясающее чудо. Он обернулся, посмотрел на меня, и в глазах у него был легкий испуг.

– Ты видел, хозяин? – сказал он наконец. – Камни на спуске оживают!

Я не ответил, но радость моя была огромна. Великие мечтатели и великие поэты тоже видят все вот так – впервые. Каждый день с утра они видят новый мир. Не видят, а создают новый мир.

Для Зорбаса, как и для первых людей, мир был осязаемым видением: звезды касались его, море разбивалось в висках, он переживал землю, воду, животных, Бога, не прибегая к преобразовывающему посредничеству логики.

Мадам Ортанс была поставлена в известность и ожидала нас у своего дома. Размалеванная, выбеленная пудрой, беспокойная. Она нарядилась, словно кафешантан в субботний вечер. У ворот уже стоял мул, Зорбас вскочил на него и ухватился за уздечку. Старая русалка робко подошла и опустила пухлую ручку на грудь мулу, словно желая удержать своего милого.

– Зорбас… – проворковала она, приподнимаясь на цыпочках. – Зорбас…

Зорбас отвернулся: не нравились ему нежности вот так, прямо на улице. Несчастная мадам увидала глаза Зорбаса и испугалась, но рука ее все еще лежала, исполненная мольбы, на груди мула.

– Чего тебе? – раздраженно спросил Зорбас.

– Зорбас, – умоляюще пробормотала женщина, – веди себя хорошо… Не забывай меня, Зорбас. Веди себя хорошо…

Не отвечая, Зорбас дернул узду, и мул тронулся с места.

– Счастливого пути, Зорбас! – крикнул я. – Три дня, слышишь? Не больше!

Он обернулся и помахал своей ручищей. Старая русалка плакала, и слезы текли по ее щекам, прокладывая канавки в пудре.

– Даю тебе слово, хозяин! До скорого!

И он исчез среди маслин. Мадам Ортанс все плакала, плакала и глядела, как между серебристой листвой то весело появлялось, то опять исчезало красное покрывало, которое несчастная положила ослику на спину, чтобы милому было удобно сидеть. Вскоре и оно исчезло. Тогда мадам Ортанс огляделась вокруг – и мир опустел.

Я не стал возвращаться на берег, а отправился к горе. Еще не дойдя до ведущей вверх тропинки, я услышал звук трубы: сельский почтальон оповещал село о своем приходе.

– Хозяин! – позвал он меня, махая рукой.

Подойдя, почтальон вручил мне пакет – газеты, журналы и два письма. Одно из них я сразу же спрятал в карман, чтобы почитать вечером, когда день уже позади, а настроение становится более лирическим. Я знал, кто мне написал, и потому решил перенести радостное событие на более позднее время, чтобы полнее ощутить радость.

Автора второго письма я распознал по нервозному резкому почерку и экзотическим маркам на конверте. Письмо это прислал мне мой давний знакомый, одноклассник, Караяннис, пришло оно из Африки, с горы близ Танганьики.

Странный, резкий, чернявый, с белоснежными острыми зубами, причем один клык выступал изо рта наружу, как у кабана. Он не разговаривал, а кричал, не обсуждал, а ругал. Родной Крит, где он преподавал, будучи в духовном сане, богословие, Караяннис покинул очень молодым. Он крутил любовь со своей ученицей, однажды их поймали в поле за делом и освистали. В тот же день преподаватель сбросил рясу и сел на корабль. Он уехал в Африку, к одному из родственников, занялся делом, открыл завод по производству веревки, нажил денег. Время от времени он писал мне: звал приехать и пожить рядом с ним полгода. Всякий раз, открывая его письма и еще не приступив к чтению, я чувствовал, словно какой-то порыв ветра устремляется из неизменно многочисленных, прошитых шпагатом страниц и ерошит мне волосы на голове. Я то и дело принимал решение поехать в Африку повидать его, но так ни разу и не поехал.

Сойдя с тропинки, я уселся на камне и стал читать.

Итак, когда же ты, греческая устрица, решишься наконец и приедешь? Думаю, ты тоже докатился до того, что стал ромеем и шатаешься по кофейням. Не думай, что кофейни – это только кофейни, это также книги, привычки и известные идеологические взгляды. Сегодня воскресенье, работы нет, я сижу дома, у себя на поле, и думаю о тебе. Солнце палит, как печь. Дождя – ни капли. Дожди здесь – настоящие потопы, апрель, май, июнь.

Я – в полном одиночестве и очень рад. Есть здесь несколько ромеев, но видеть их я не желаю. Мне они отвратны. Даже сюда вы, греки, – пропадите вы пропадом! – привезли свою проказу – гадкие партийные склоки, которые и губят ромея. А еще губят его картежная игра, безграмотность и плотские наслаждения.

Я ненавижу европейцев, поэтому и околачиваюсь здесь, в горах Васамбы. Ненавижу европейцев, а пуще всех ненавижу ромеев и все ромейское. Ноги моей не будет в вашей Греции! Здесь я и подохну. Я уже и могилу себе приготовил неподалеку от дома, на пустынной горе. И надгробную плиту уже приготовил, а на ней сам же начертал большими заглавными буквами: «ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ РОМЕЙ, КОТОРОМУ ОТВРАТНЫ РОМЕИ».

Я давлюсь от смеха, плююсь, ругаюсь, плачу, когда думаю о Греции. Чтобы не видеть ромеев и ничего ромейского, я навсегда покинул родину, приехал сюда, притащил сюда свою судьбу – не судьба притащила меня, потому что человек поступает так, как ему заблагорассудится! – и вырастил здесь свою судьбу. Я работал как скот и продолжаю работать. Реки пота пролил я здесь и продолжаю лить. Я борюсь с землей, с воздухом, с дождем, с рабочими, черными и желтыми.

Никакой другой радости у меня нет, только одна – работать. Телом и душой. Лучше, конечно, телом. Мне нравится доводить себя до изнеможения, исходить потом, слышать, как хрустят мои кости. Деньги я ненавижу, бросаю их на ветер, трачу, где только и как только заблагорассудится. Не я – раб денег, а деньги – мои рабы. Я (клянусь честью!) – раб работы. Рублю лес (у меня контракт с англичанами), делаю веревки, а теперь еще и развожу хлопок. У меня много рабочих – черных, желтых и черно-желтых. Бездомные псы. Рабы судьбы. Негодяи, лгуны, развратники. Вчера вечером мои негры схватились друг с другом племя на племя – вайяо с вагоно. Из-за женщины. Из-за шлюхи. Вопрос чести – видите ли! Точь-в-точь как вы, ромеи! Страшно ругались и лупили друг друга дубьем, разбивая головы. Женщины прибежали ко мне ночью и своим визгом разбудили меня, чтобы я их рассудил. Я разозлился и послал их к дьяволу, а потом – к английской полиции. Но они оставались всю ночь у двери и нещадно вопили. На рассвете я спустился и рассудил их.

Завтра, в понедельник, я поднимусь в горы Васамбы, в густые леса, к прохладной воде, к вечной зелени… Эх, когда же и ты, ромей, покинешь, наконец, свой Вавилон – „мать блудниц и мерзости земной“, Европу? Когда ты приедешь и мы вместе поднимемся в эти неоскверненные горы?

У меня есть ребенок от негритянки. Девочка. Мать ее я прогнал. Она в открытую наставляла мне рога, не упуская ни одного подходящего момента, за каждым кустом. Надоело мне, и выгнал ее. А ребенка оставил себе. Девочке два года. Она уже ходит и начала говорить. Я учу ее греческому. Первое выражение, которое она выучила: „Тьфу на вас, греки! Тьфу на вас, греки!“

Негодница на меня похожа. Только нос – широкий и приплюснутый, от матери. Я ее люблю, но так, как любят кошку или собаку. Как зверька. Приезжай: сделаешь с какой-нибудь васамбой мальчика, и поженим их!

Я положил раскрытое письмо на колени. Снова пришло на миг желание уехать. Не потому, что нужно было уехать. Мне было хорошо на этом берегу, я хорошо устроился здесь и ни в чем не ощущал недостатка. Однако меня снедало желание успеть повидать до смерти как можно больше стран и морей.

Я поднялся, передумав подниматься на гору, и спустился к себе, на берег. Я чувствовал во внутреннем кармане пиджака второе письмо и с трудом сдерживался, чтобы не прочитать его сразу же. Мучительно-сладостное предвкушение радости продлилось уже достаточно долго, говорил я себе.

Я добрался до барака, зажег огонь, сделал чаю, поел хлеба, масла, меда, съел апельсин. Затем я разделся, улегся на кровати и раскрыл письмо.

Учитель мой и новоиспеченный ученик, здравствуй!

Работы здесь много и она трудная, слава «богу»! Я держу это опасное слово запертым в кавычки (как зверя в клетке), чтобы ты рассердился, раскрыв письмо. Итак, работа здесь трудная, слава «богу»! Полмиллиона греков подвергается смертельной опасности в Южной России и в Закавказье. Многие из них разговаривают только по-турецки или по-русски, но сердца их самозабвенно говорят по-ромейски. Они – нашей крови, достаточно взглянуть на них: в глазах – хищный блеск, на губах – улыбка хитрости или чувственного наслаждения, а то, что они смогли стать здесь господами и иметь в услужении мужиков, указывает, что они – подлинные потомки твоего любимого Одиссея. Ты полюбишь их и не дашь им погибнуть.

Потому что им грозит гибель. Они лишились всего, что только имели, и голодают. С одной стороны их преследуют большевики, с другой – курды. В нескольких городах Грузии и Армении скопились отовсюду беженцы. У них нет еды, одежды, лекарств, они собираются в портах и с тревогой высматривают, не пришли ли за ними греческие корабли, чтобы увезти их к матери – Греции. Частица нашего народа, учитель, то есть частица нашей души, охвачена паникой.

Если оставить их на произвол судьбы, они погибнут. Нужно много любви, ума, энтузиазма и организованности (две последние добродетели так нравятся тебе, когда едины), чтобы спасти их и «пересадить» на наши свободные земли – туда, где это наиболее выгодно для нашей нации, – на север, на границы Македонии и на границы Фракии. Так нужно. Только так можно спасти сотни тысяч греческих душ и самим спастись вместе с ними. Потому что с минуты моего приезда сюда я, следуя твоему учению, начертал круг и дал ему название – долг. При этом я сказал: если я спасу все, что в пределах этого круга, то и сам спасусь, а если не спасу, то погибну. В пределах этого круга – пятьсот тысяч греков.

Я скитаюсь по городам и деревням, собираю греков, составляю докладные записки, шлю телеграммы, стараюсь убедить официальных лиц прислать корабли, провизию, одежду, лекарства и переправить всех этих людей в Грецию. Если бороться с таким упорством и есть счастье, значит я счастлив. Не знаю, отмерил ли я себе счастье – как ты говоришь – по мерке моего роста: хорошо, если так, потому что в таком случае рост мой огромен. Однако я предпочитаю увеличить собственный рост до того, что считаю своим счастьем, то есть до самых дальних рубежей Греции. Впрочем, не следует вдаваться в теоретические рассуждения: ты сейчас лежишь на берегу там, на Крите, слушаешь море и сандури, и у тебя есть время, а у меня его нет. Жажда деятельности разрывает меня, и я очень рад: дело и еще раз дело, другого спасения нет! В начале было дело. И в конце тоже.

Мысли мои теперь очень просты и однозначны. Эти понтийцы и кавказцы, крестьяне из Карса, торговцы и продавцы из Тифлиса, Батума, Новороссийска, Ростова, Одессы, Крыма – наши, в них – наша кровь, и они, как и мы, считают в душе столицей своей Константинополь. У всех нас один вождь – ты называешь его Одиссеем, а другие – Константином Палеологом, но не тем, что был убит, а окаменевшим, сказочным. А я, с твоего позволения, называю вождем нашей нации Акрита. Слово это нравится мне больше, оно более строгое и воинственное: едва услышав его, чувствуешь, как внутри тебя встрепенулся во всеоружии вечный эллин, непрестанно ведущий бой на рубежах. На каждом рубеже – государственном, духовном, душевном. А если к этому имени прибавить и Дигенис Двоеродный, оно еще глубже будет отображать сущность нашей нации – замечательный синтез Востока и Запада.

Сейчас я нахожусь в Карсе, куда приехал собрать греков изо всех окрестных селений. В день моего приезда курды схватили неподалеку от Карса наших священника и учителя и подковали их, как мулов. Мы все в ужасе собрались в доме, который стал моей ставкой. Грохот курдских пушек раздается все ближе. Все смотрят на меня так, будто в моих силах спасти их.

Завтра я должен был отправиться в Тифлис, но теперь, ввиду надвигающейся опасности, уезжать стыдно. Поэтому я остаюсь. Не хочу сказать, что мне не страшно, – страшно, но показать это – стыдно. Разве не так поступил бы и „Воин“ Рембрандта? Он бы остался. Стало быть, останусь и я. Если курды ворвутся сюда, вполне естественно и закономерно, что первым они подкуют меня. Такой ослиной кончины для своего ученика ты, конечно же, не предполагал, учитель.

После продолжительного греческого словопрения мы приняли решение, что все греки соберутся со своими мулами, конями, быками, овцами, женщинами и детьми и на рассвете мы все вместе двинемся на север. Я пойду впереди, как баран-вожак.

Как во времена легендарных родоначальников, переселение народа через горы и равнины с легендарными названиями. Я буду своего рода Моисеем, лже-Моисеем, который поведет избранный народ в Землю обетованную, как ты называешь Грецию. Конечно же, я должен быть на высоте Моисеевой миссии и не посрамить тебя, выбросить мои изящные гетры, над которыми ты так насмехался, и закутаться в овчину. Кроме того, мне нужно иметь длинную, всклокоченную, засаленную бороду и главное – пару рогов. Но, к сожалению, этого удовольствия я тебе доставить не могу: ты скорее заставишь меня изменить душу, чем одежду. Я ношу гетры, гладко выбрит и холост.

Надеюсь, ты получишь это письмо, которое может оказаться последним, дорогой учитель. Никому это не известно. Я полагаюсь на таинственные силы, которые якобы защищают людей. Я верю в слепые силы, которые разят направо и налево без злости, без определенной цели и убивают того, кто окажется рядом. Если я уйду с земли (пишу «уйду», чтобы не употреблять соответствующего слова, пугая им и тебя, и себя самого), итак, если я уйду с земли, тогда – прощай, дорогой учитель! Стыдно, но нужно признаться, ты уж прости: и я тоже очень полюбил тебя.

А внизу – сделанная наспех приписка карандашом:

P. S. О соглашении, заключенном на пароходе при моем отъезде, я не забыл. Если мне суждено «уйти», я поставлю тебя в известность, где бы ты ни находился, не бойся.

XIII

Прошло три дня, прошло четыре, пять дней, а Зорбаса все не было.

Когда прошло уже шесть дней, я получил из Кастро письмо – пространное признание на многих страницах. Письмо было написано на розовой бумаге, а в углу было нарисовано насквозь пронзенное стрелой сердце.

Я внимательно прочитал письмо и привожу здесь его текст с попадающимися то тут то там греческими выкрутасами, приведя в порядок только его изящную орфографическую безграмотность. Перо Зорбас держал как тесло, опускал его с силой, и поэтому во многих местах бумага была разорвана или усажена кляксами.

Дорогой хозяин, господин капиталист!

Прежде всего намереваюсь спросить о благополучии вашего здоровья, мы же здравствуем прекрасно, слава богу.

Я издавна уразумел, что появился в мире не конем и не быком: только животные живут, чтобы жрать. Дабы избежать вышеупомянутого обвинения, я денно и нощно творю дела, подвергаю опасности мой хлеб ради идеи, а переворачивая пословицу: «Лучше журавль в небе, чем синица в руке».

Много есть патриотов, которые ничего от этого не теряют, я не патриот – ну так и поплачуґсь за это. Многие веруют в рай и держат осла привязанным. Осла у меня нет, я свободен и ни ада не боюсь, в котором издохнет мой осел, ни на рай не надеюсь, в котором он нажрется клеверу. Грамоте я не обучен, выражаться не умею, но ты, хозяин, меня поймешь.

Многие испугались тщеты, я же победил ее. Многие рассуждают, мне же нет надобности в рассуждениях. Не радуюсь я добру, ни печалюсь из-за зла. Если греки возьмут Константинополь, для меня это будет все равно, как если турки возьмут Афины.

Если из моего писания ты понял, что возраст мой достиг старческого, напиши мне о том. Хожу я в Кастро по магазинам, чтобы купить проволоку для нашей подвесной дороги, и становится мне смешно. «Чего смеешься, кум?» – спрашивают меня. Но я им отчета давать не собираюсь! А смеюсь я потому, что в минуту, когда протягиваю руку попробовать, хороша ли проволока, я думаю о том, чту есть человек, зачем он появился на свет и для чего нужен… Думаю, что ни для чего. Все ведь одно и то же: есть ли у меня жена или нет, честный я или негодяй, бей я или грузчик. Вся разница в том, жив ли я или умер. Дьявол ли меня возьмет или Бог (что тут сказать, хозяин? – думаю, это тоже все равно), я издохну, стану трупом смердящим, буду смердеть людям, и люди эти будут вынуждены похоронить меня, чтобы не страдать от зловония.

И вот, коль разговор у нас зашел, хочу спросить тебя, хозяин, об одной вещи, которой я боюсь (ничего другого я не боюсь) и которая не дает мне покоя ни днем ни ночью: старость меня пугает, хозяин, старость, будь она проклята! Смерть – ничто. Только пфф – и задуло свечу, а старость – вот где страшный позор!

Страшный позор, думается мне, признаться, что я – стар, и потому я делаю все возможное, чтобы никто не догадался, что я состарился: я прыгаю и танцую – поясницу ломит, но я все равно танцую! Я пью, голова идет кругом, мир вокруг идет колесом, но я держусь прямо, будто и вовсе мне не дурно. Я покрываюсь потом, ныряю в море, мерзну, хочется кашлять – кх! кх! – чтобы полегчало, но мне стыдно, хозяин, и я душэ кашель в себе – приходилось ли тебе слышать, как я кашляю? Никогда! И не только на людях, но и наедине с собой. Стыдно за Зорбаса, хозяин, что тут еще сказать? Стыдно!

Как-то познакомился я на Афоне – и там я бывал, ногу бы лучше сломать! – познакомился я с монахом – отцом Лаврентием с острова Хиос. Бедняга думал, будто бес в нем пребывает, и даже имя ему дал – Ходжа. «Ходжа хочет мяса в Страстную пятницу, – стонал бедный Лаврентий, ударяясь головой о церковный порог. – Ходжа хочет спать с женщиной, Ходжа хочет убить настоятеля. Это все Ходжа, Ходжа, не я!» И тут же начинал биться головой о стену.

Так вот, и во мне пребывает бес, которого я зову Зорбасом. Тот Зорбас, что внутри, не хочет стареть! Нет, не хочет! Нет, он не состарился, он – дракон, у него черные как смоль волосы, тридцать два (цифрами – 32) зуба и гвоздика за ухом. А тот Зорбас, что снаружи, осрамился, бедняга, поседел, сморщился, зубы у него выпадают, а в ухе от старости выросла седая ослиная шерсть.

Что мне делать, хозяин? До каких пор будут бороться друг с другом два Зорбаса? Кто из них победит в конце концов? Если я издохну скоро – хорошо, тогда мне не страшно. Но если мне предстоит прожить еще много лет – вот тогда я погиб! Тогда погиб я, хозяин, потому что наступит день, когда я буду опозорен. Я утрачу свободу, невестка и дочь заставят меня присматривать за своим отродьем, за чудовищем, за своим ребенком, чтобы тот не обжегся, не упал, не испачкался, а если испачкается, чтобы я – тьфу! – приводил его в порядок!

То же грозит и тебе, хозяин, хотя ты и молод, так что будь начеку! Поэтому слушайся меня и следуй моим путем, потому что другого спасения нет. Обшарим горы, добудем уголь, медь, железо, цинк, заработаем кучу денег, чтобы родственники боялись нас, друзья – заискивали, а почтенные обыватели снимали перед нами шляпу! Если мы этого не добьемся, хозяин, то лучше смерть от волков да медведей или от любого другого зверья, что встретится нам, – на здоровье! Для того Бог и послал в мир зверье, чтобы оно сожрало нескольких таких, как мы, и избавило тем самым нас от позора.

В этом месте Зорбас нарисовал цветными карандашами высокого сухопарого мужчину, который бежит среди зеленых деревьев, за ним гонится семь красных волков, а внизу крупными буквами написано: «Зорбас и семь грехов».

Письмо продолжалось так:

Из этого письма ты, я думаю, понял, как я несчастен. Только когда я говорю с тобой, есть еще слабая надежда избавиться от ипохондрии. Потому что твое благородие – как и я сам, только ты про то не знаешь. И в тебе тоже бес сидит, только как зовут его, ты еще не знаешь. А поскольку ты не знаешь, как его зовут, то и мучаешься: окрести его, хозяин, и сразу легче станет.

Итак, я говорил о том, как я несчастен. Я ясно вижу, что весь мой ум – сплошная глупость, и ничего больше. Однако бывают минуты, когда в голове у меня возникают замыслы великого человека, и если бы я сумел осуществить распоряжения того Зорбаса, что внутри, то удивил бы весь мир!

Поскольку договора на определенный срок с жизнью я не заключал, на самых опасных поворотах я отпускаю тормоза. Жизнь человеческая есть линия, состоящая из подъемов и спусков, и всякий знающий использует в пути своем тормоз. Я же, и в этом мое достоинство, хозяин, уже давно отпустил тормоза, потому что аварии мне не страшны. Авариями мы, рабочие, называем случаи, когда машина сходит с рельс. Чтоб мне пропасть, если я обращаю внимание на сделанные мной аварии. Днем и ночью несусь я на огромной скорости в свое удовольствие, пусть даже разобьюсь вдребезги и костей не соберу! Мне-то чего терять? Нечего. Можно подумать, что если я буду ехать спокойно, то не разобьюсь? Конечно же разобьюсь! Ну так огонь из орудий!

Ты вот сейчас смеешься надо мной, хозяин, но я пишу тебе о своих глупостях, или, так сказать, о соображениях, или о слабостях (ей-богу, не понимаю, в чем разница между тремя этими вещами), пишу тебе, а ты смейся сколько угодно. А я смеюсь над тем, что ты смеешься, и так вот смеху нет конца в мире. Каждый сходит с ума по-своему, но величайшее безумие, по-моему, вообще не сходить с ума.

Здесь в Кастро я и занимаюсь исследованием своего безумия, и пишу обо всем подробно, потому что мне нужен твой совет. Ты еще молод, хозяин, – что правда, то правда, – но ты начитался старческой мудрости и – прошу прощения – чуточку состарился. Итак, мне нужен твой совет.

Я, стало быть, считаю, что у каждого человека свой особый запах: мы только не чувствуем его, потому что запахи мешаются, и потому мы не знаем, какой из них твой, а какой – мой. Мы чувствуем только, что в воздухе смердит чем-то, что называют духом человеческим. Есть такие, кто вдыхает его с наслаждением, будто лаванду, а меня тянет на рвоту. Впрочем, не о том речь.

Я хотел сказать – и чуть было снова не отпустил тормоза, – что у женщин, негодных, нюх развит очень сильно, как у сук, и они сразу же чуют, какой мужчина их желает, а какой ими брезгует. Поэтому, в каком бы городе я ни оказался, даже теперь, хотя я уже стар, уродлив и плохо одет, всегда находятся женщины, которые бегут за мной следом. Взяли, видишь ли, мой след, сучки гончие, – храни их, Боже!

Когда я благополучно добрался в Кастро, был уже вечер, смеркалось. Я сразу же бросился по магазинам, но они были уже закрыты, и тогда я отправился на постоялый двор, пристроил мула, накормил его, сам поел, помылся, закурил сигаретку и пошел пройтись. В городе я никого не знал и меня никто не знал – я был совсем свободен. Я мог свистеть, смеяться, разговаривать сам с собой. Я купил семечек, щелкал их, выплевывал шелуху и гулял. Зажглись фонари, мужчины попивали узо, бабы возвращались домой, в воздухе пахло пудрой, парфюмерным мылом, шашлыками и закуской. «Эх, Зорбас! – сказал я себе. – До каких пор будешь ты жить, вздрагивая ноздрями? Немного еще осталось тебе дышать, несчастный, так сделай же глубокий вдох!»

И я стал делать глубокие вдохи, гуляя по большой площади, которую ты знаешь. Вдруг слышу – песни, танцы, бубны, аманэ. Наставляю я уши и поскорее туда, откуда шум. Был это кафешантан. То, что мне и нужно! Захожу. Пристроился я за столиком у самой эстрады. Мне что, стесняться? Тут же меня никто не знал – я был совсем свободен!

На эстраде танцевала какая-то дылда, то и дело задирая и снова опуская свои юбки, но я на нее особого внимания не обращал. Заказал я бутылку пива, и тут подходит ко мне и садится рядом малышка – аппетитная такая, чернявая, накрашенная что надо.

– Можно, дедушка? – спрашивает она, а сама смеется.

Мне кровь в голову бросилась. Так и хотелось схватить ее за яблочко, соплячку! Но я сдержался, пожалел женское племя и крикнул официанту:

– Два шампанских!

(Прости, хозяин: я твои деньги растратил, но оскорбление было сильное, нужно было не посрамить себя и тебя не посрамить, хозяин, нужно было поставить эту малолетку на колени перед нами. Нужно! Ты и сам, я знаю, не оставил бы меня без помощи в тяжкий час. Итак: «Два шампанских, гарсон!»)

Принесли шампанское, я заказал сладкое, а потом – опять шампанское. Тут подошел торговец жасмином, я взял всю корзину и высыпал к ее ногам.

Мы все пили и пили, но – клянусь, хозяин! – к ней я даже не прикоснулся. Я в этих делах толк знаю: когда я был молод, перво-наперво обнимал их, теперь, когда уже состарился, – перво-наперво плачуґ. Выглядеть щедрым, сорить деньгами. Женщины от этого с ума сходят, подлые: будь ты даже горбатым и старым, развалюхой и вшивым – на все глаза закроют. Ничего не видят, потаскухи, – только руку, которая деньги на ветер бросает.

Тратил я так, тратил – да благословит тебя Бог и вернет сторицей, хозяин! – малютку уже от меня не оторвешь. Придвинулась она потихоньку ко мне, прикоснулась коленкой к моим крюкам, но я – камень, хоть внутри уже совсем растаял. Вот что женщин до беснования доводит, так и знай, если окажешься в подобной ситуации, – чувствовать, как ты внутри весь горишь, а рук все равно не распускаешь.

Короче, чтобы не болтать зря, наступила и миновала полночь, огни мало-помалу погасили, стали закрывать кафешантан. Вытащил я охапку тысячных, заплатил и официанту на чай не поскупился.

Малютка на мне уже совсем повисла.

– Как тебя зовут? – спрашивает томным голоском.

– Дедушка! – отвечаю сердито.

Тут эта негодная самка сильно ущипнула меня, подмигнула и говорит:

– Пошли…

Взял я ее ручку и пожал многозначительно.

– Пошли, малютка… – говорю, и голос у меня охрип.

Дальше ты и сам знаешь. Мы друг друга задавили. А потом взял нас сон. Проснулся я в полдень. Огляделся вокруг, и что же я вижу? Чистенькая комнатушка, кресла, умывальник, мыло, бутылки, зеркала, зеркальца… На стенах развешаны пестрые юбки и множество фотографий – моряки, офицеры, капитаны, полицейские, танцовщицы, женщины, вся одежда которых – пара сандалий. А рядом со мной на кровати – теплое, пахучее, растрепанное женское племя.

«Эх, Зорбас! – прошептал я и закрыл глаза. – Ты живым вошел в рай. Хорошо здесь, смотри не испорти!»

У каждого человека, как-то говорил я тебе, хозяин, свой собственный рай. Для тебя рай завален книгами и огромными канистрами чернил, для кого-то другого – бочками с вином, узо, коньяком, для кого-то еще – пачками английских банкнот, а для меня рай вот какой: небольшая пахучая комнатка с пестрыми юбками и парфюмерным мылом, двуспальная кровать на пружинах, а рядом со мной – женское племя.

Грех после исповеди – уже не грех. Целый день я носу на двор не показывал. Да и куда было идти? Что делать? Ладно, мне и здесь было хорошо. Я сделал заказ на лучшей кухне, и принесли нам поднос с разной едой, от которой набираешься сил: черная икра, отбивные, рыба, фруктов вдоволь, кадаифи[38]. Мы снова задавили друг друга и снова уснули. Проснулись мы вечером, оделись, я взял ее под руку, и отправились мы в кафешантан, где она работала.

Чтобы не болтать лишнего и не утомлять тебя зря, хозяин, скажу только, что маршрут этот продолжается до сих пор. Но ты не расстраивайся: делом нашим я тоже занимаюсь: время от времени прогуливаюсь и по магазинам, присматриваюсь. Куплю я проволоки, куплю всего, что нужно, будь спокоен. На день раньше, на день или на неделю позже – не все ли равно? Скоро только кошки рожают, потому и котята у них слепые, так что не спеши! Ради тебя я и дожидаюсь, когда же прорежутся у меня глаза и протрезвеют мысли, а то, чего доброго, надуют нас. Проволока должна быть хорошей, первый сорт, иначе – все пропало. Так что наберись терпения и положись на меня.

Что касается моей персоны, не беспокойся. Приключения мне только на пользу, за несколько дней я стал двадцатилетним юношей. У меня теперь столько сил, что, кажется, вырастут новые зубы. Помнишь, у меня поясницу ломило? А теперь я гоголем хожу. Каждое утро смотрюсь в зеркало и сам удивляюсь, почему волосы еще не стали черными, как смоль.

Но зачем – спросишь ты – я пишу тебе все это? Знай, что ты для меня – как духовник, и мне не стыдно признаться тебе во всех грехах. А знаешь почему? Сдается мне, что бы я ни делал, ты все равно то ни в грош не ставишь. Есть и у тебя мокрая губка, как и у Бога, и ты одним махом стираешь ею все – и хорошее, и плохое. И потому я могу говорить с тобой смело. Так слушай.

Я сам не свой, скоро совсем голову потеряю. Прошу тебя: как только ты получишь это письмо, возьми перо и ответь мне. Пока не придет от тебя ответ, я буду как на иголках сидеть. Думается мне, что вот уже много лет нет меня в списках ни у Бога, ни у дьявола, только в твоем списке я и числюсь. Так что не к кому мне больше обращаться, кроме как к твоей милости, а потому выслушай. Вот что здесь происходит.

Вчера был здесь неподалеку от Кастро праздник. Дьявол меня побери, если я знаю, в честь какого святого. Лола (да, забыл представить: зовут ее Лола), Лола мне и говорит:

– Дедушка (она до сих пор зовет меня дедушкой, хотя и ласкательно), я на праздник хочу, дедушка.

– Ну и поезжай, бабушка, поезжай.

– Я с тобой хочу.

– Я не поеду. Лень. А ты поезжай.

– Ну тогда и я не поеду.

Смотрю на нее широко раскрытыми глазами:

– Не поедешь? Почему? Разве тебе не хочется?

– Если и ты поедешь, хочется, а если не поедешь – не хочется.

– С чего бы это? Разве ты не свободный человек?

– Нет.

– Не хочешь быть свободной?

– Не хочу!

Что тут скажешь, хозяин? Я чуть не лопнул.

– Не хочешь быть свободной?! – кричу.

– Нет, не хочу! Не хочу! Не хочу!

Пишу тебе, хозяин, в комнате Лолы, на бумаге Лолы. Прошу тебя, отнесись к этому серьезно: я считаю, что человек – тот, кто желает быть свободным. Женщина не желает быть свободной. Человек ли тогда женщина?

Прошу тебя, ответь мне сразу же. С дружеским приветом

Я, Алексис Зорбас.

Прочитав письмо Зорбаса, я некоторое время пребывал в растерянности, не зная, что делать – злиться, смеяться или восхищаться этим первозданным человеком, который, проходя через кору жизни – логику, мораль, честность, – добирается до ее сущности. Все столь полезные мелкие добродетели у него отсутствуют, зато сохранилась неудобная, непокладистая, опасная добродетель, которая неумолимо толкает его к последнему рубежу – в пропасть.

Необразованный рабочий, ломающий при письме в нетерпеливом порыве перья, подобно только что отделившимся от обезьян первым людям или великим философам, занят основополагающими жизненными проблемами и живет ими как непосредственными настоятельными потребностями. Он, как ребенок, видит все впервые, все вызывает у него необычайное удивление и вопросы, все кажется ему чудом, и всякий раз поутру, открывая глаза и видя деревья, море, камни, птицу, он застывает с разинутым ртом. Что это за чудо? – восклицает он. – Что такое дерево, море, камень, птица?

Помню, мы как-то шли в село и встретили старика верхом на муле. Широко раскрыв свои круглые глаза, Зорбас уставился на мула. Должно быть, во взгляде его было столько огня и порыва, что крестьянин в испуге закричал:

– Ради бога, кум, не сглазь его! – И старик перекрестился.

– Что ты сделал старику? Почему он кричит? – спросил я.

– Я? Что я могу ему сделать? Просто на мула его посмотрел. Тебе это не кажется странным?

– Что?

– Да то, что в природе есть мулы?

В другой раз я читал, лежа на берегу. Зорбас пришел, уселся, скрестив ноги, напротив, затем пристроил на коленях сандури и принялся играть. Я поднял глаза, посмотрел на него. Лицо его мало-помалу менялось, его охватила дикая радость, необычайный подъем, он вытянул свою длинную, густо покрытую морщинами шею и запел.

Македонские мелодии, клефтские песни, дикие возгласы. Человеческая гортань возвращалась к дочеловеческим временам, когда крик был высоким синтезом, концентрировавшим в себе то, что теперь мы называем музыкой, поэзией и пафосом. «Ах! Вах!» – всем существом своим восклицал Зорбас. Тонкая кора, которую мы называем цивилизацией, полностью разрывалась, и оттуда, изнутри выскакивал бессмертный зверь, поросший шерстью бог, грозная горилла.

Лигнит, убытки и прибыли, Бубулины – все исчезало. Крик вбирал в себя все, и ни в чем больше не было нужды. Неподвижно застыв на критских берегах, мы оба держали на груди все горести и радости жизни, горестей и радостей больше не существовало, солнце закатывалось, наступала ночь, Большая Медведица плясала вокруг неподвижной небесной оси, луна выходила и испуганно глядела, как два крохотных зверька поют на песке, ничего не боясь.

– Слушай, человек – это зверь, – сказал вдруг Зорбас, воодушевленный долгим пением. – Оставь книги! И не стыдно тебе? Человек – это зверь, а звери не читают!

Он немного помолчал и добавил:

– Знаешь, как Бог создал человека? Знаешь, какие первые слова сказал этот зверь, человек, Богу?

– Нет. Откуда мне знать? Меня при том не было.

– А я был! – закричал Зорбас и глаза его блеснули огнем.

– Ну так скажи!

И наполовину зачарованно, наполовину насмехаясь, Зорбас принялся создавать миф о сотворении человека:

– Слушай же, хозяин! Однажды поутру Бог проснулся в прескверном настроении. «Что это я за Бог без людей, которые не кадят мне и не богохульствуют, чтоб время веселей шло? Надоело! Живу одиноко, как старый сыч. Тьфу!» Поплевал он на руки, засучил рукава, надел очки, взял горсть земли, плюнул на нее, сделал глину, размял ее хорошенько, слепил человечка и поставил на солнце. А через семь дней взял обратно: он уже достаточно запекся. Посмотрел Бог на человека и засмеялся: «Да это же кабан двуногий, дьявол меня побери! Одно я задумал, другое вышло. Не получилось!»

Схватил Бог человека за шкирку, дал ему пинка и говорит: «Ступай отсюда! Плоди теперь и других свинок, земля! Шагом марш!»

А тот, дорогуша, не был кабаном. Была на нем мягкая шляпа с широкими полями, на плечи наброшена куртка, брюки со складкой и башмаки с красным помпоном. А на поясе у него – дьявол, должно быть, дал – был острый кинжал с надписью: «Я тебя съем!» Это был человек. Протянул Бог руку, чтобы тот ее поцеловал, а человек подкрутил себе усы и говорит: «Посторонись-ка, старик! Дай пройти!»

Зорбас замолчал, видя, что я покатываюсь со смеху, нахмурился и сказал:

– Не смейся! Так оно было.

– Ты-то откуда знаешь?

– Так оно и было! Именно так бы я и поступил на месте Адама. Голову даю на отсечение, что Адам именно так и поступил. Ты верь не своим книгам, а меня лучше послушай!

Он вытянул руку и, не дожидаясь ответа, снова заиграл на сандури.

Я все еще держал надушенное письмо Зорбаса, на котором было нарисовано пронзенное стрелой сердце, и перебирал в памяти все дни, проведенные с ним, – дни, полные сущности человеческой. Рядом с Зорбасом время приобретало другой, особый вкус. Это уже не была ни математическая последовательность, заполненная событиями, ни моя внутренняя нерешенная философская проблема. Это был теплый, состоящий из мелких песчинок песок, и я чувствовал, как он ласково и щекотно скользит у меня между пальцами.

– Спасибо Зорбасу, – прошептал я. – Он дал любимое горячее тело пребывавшим внутри меня и дрожавшим от холода отвлеченным понятиям. Когда его нет, мне снова становится холодно.

Я взял бумагу, позвал рабочего и послал срочную телеграмму:

«Приезжай немедленно».

XIV

Вечером в субботу, первого марта, я сидел, прислонившись к скале, у моря и писал. В тот день я увидел первую ласточку, настроение было радостное, заклинание Будды беспрепятственно ложилось на бумагу, борьба с ним стала приятнее, и я уже не спешил, будучи уверен в избавлении.

Вдруг я услышал скрип шагов по гальке, поднял голову и увидел, как вдоль берега катится разубранный фрегат – раскрасневшаяся и запыхавшаяся наша старая русалка. Вид у нее был встревоженный.

– Эсть письмо? – взволнованно воскликнула она.

– Эсть! – ответил я, засмеявшись, и поднялся ей навстречу. – Тебе – большой привет. День и ночь тебя вспоминает, ни есть ни спать не может, не в силах вынести разлуку.

– Больше нэчэво?

Мне стало жаль ее. Я вытащил из кармана письмо и сделал вид, будто читаю. Старая русалка приоткрыла свой шамкающий роток и, закатив глазки, принялась томно слушать.

Я делал вид, будто читаю, путался, прикидывался, что не разбираю почерк. «Вчера, хозяин, пошел я поесть в харчевню. Проголодался я. Вижу, входит девушка – красавица писаная, настоящая русалка. Боже мой, как она была похожа на мою Бубулину! И сразу же слезы хлынули ручьями из глаз моих, горло сдавило, так что и глотать невмоготу! Поднялся я, расплатился и ушел. И хотя редко вспоминаю я про святых, так меня за душу взяло, что побежал я тут же в церковь Святого Мины и поставил ему лампаду. „Святой Мина! – взмолился я. – Пошли мне добрые вести от ангела, которого я люблю. Сделай так, чтобы крылья наши сомкнулись поскорее!“

– Хи-хи-хи! – отозвалась мадам Ортанс, и лицо ее разрумянилось.

– Почему ты смеешься, мадам? – спросил я, остановившись, чтобы перевести дух и измыслить новую ложь. – Почему ты смеешься? У меня уже слезы на глаза выступили.

– Если бы ты знал… Если бы ты знал… – проворковала она, заливаясь смехом.

– Что?

– Крыльями безбожник называет ноги. Так он их называет, когда мы остаемся наедине. Стало быть, чтобы крылья наши сомкнулись… Хи-хи-хи!

– Послушай, что он дальше пишет, мадам, тут еще и не такое будет… – Я перевернул страницу и снова сделал вид, будто читаю: – «Сегодня проходил я мимо цирюльни. Как раз в ту самую минуту цирюльник вылил на улицу таз с мыльной водой, и вся улица наполнилась благоуханиями. Я снова вспомнил мою Бубулину и залился слезами. Не могу больше находиться вдали от нее, хозяин. Я с ума сойду. Я даже докатился до того, что стал стихоплетом. Позавчера мне не спалось, так я сел и сочинил песенку. Прошу тебя, прочти ей: пусть знает, как я страдаю!

О, если бы мы встретились на улочке с тобою,

На улочке не узенькой, чтоб наша страсть вмещалась!

Пусть режут на куски меня, на мягкий фарш измелют,

Но все равно к тебе одной прильнут мои костяшки!»

Мадам Ортанс все слушала, полуприкрыв осоловелые глаза, слушала и изнывала в истоме. Она сняла с шеи ставшую вдруг слишком тугой ленточку, оставив морщины на свободе. Мадам молчала и только улыбалась. Чувствовалось, что мысли ее странствовали радостно и счастливо где-то очень далеко, по неведомым морям.

Был март. Свежая зелень, красные, желтые, лиловые цветы, прозрачная вода, на поверхности которой кричали и соединялись в пары белые и черные стаи лебедей. Белые – самки, черные – самцы, с пурпурными раскрытыми клювами. Блестящие зеленые мурены появлялись из воды и совокуплялись с большими голубыми змеями. Мадам Ортанс снова была четырнадцатилетней девочкой, танцующей на восточных коврах в Александрии, Бейруте, Константинополе, а затем – на блестящих корабельных паркетах на Крите… Это она уже путала, не помнила. Все представлялось ей единым целым, ее упругие груди вздымались, берега содрогались.

И вдруг, во время танца, берег заполнили корабли с золотыми носами, с пестрыми шатрами на корме, с шелковыми знаменами. С кораблей все спускались и спускались паши со вздыбленными золотыми кистями на красных фесках, могучие беи-паломники с драгоценными обетными дарами в руках и безусые грустные сыновья беев. Спускались адмиралы в блестящих треуголках и морячки в чистеньких матросках и широких, трепещущих на ветру бурными складками штанах. Спускались юные критяне в голубых суконных шароварах и желтых сапогах, с черными повязками на головах. А самым последним спускался Зорбас – огромного роста, истощенный от любви, с широким обручальным кольцом на руке и с венком из цветущих ветвей лимона на седых волосах.

Спускались с кораблей все мужчины, которых знала она в своей многопревратной жизни, – все, совершенно все, никто не был забыт. Даже старый лодочник, горбун с шамкающим ртом, который однажды вечером повез ее на прогулку по морю вокруг Константинополя, а когда стемнело и никто их не видел… Все, все спускались с кораблей, а позади их все совокуплялись мурены, змеи, лебеди.

Мужчины спускались и совокуплялись с ней, всем скопом, словно влюбленные змеи весной, что блестят, поднявшись все вместе и шипя на камнях. А посреди этого скопа – белоснежная, совершенно нагая, вся в поту, с приоткрытым ртом, с острыми зубками, неподвижная, ненасытная, со упругими грудями шипела мадам Ортанс, и было ей четырнадцать, тридцать, сорок, шестьдесят…

Ничто не пропало, никто из любовников не умер, и все они воскресали во всеоружии на ее увядшей груди. Словно мадам Ортанс была огромным трехмачтовым фрегатом, а все ее любовники – все, что были за сорок пять лет службы, – вскарабкались на нее, заполнив трюмы, фальшборт, ванты. И вот она отправилась в плавание – тысячекратно продырявленная, тысячекратно законопаченная, стремящаяся к многожеланной гавани – к браку. Зорбас принял тысячи обличий – турецких, европейских, армянских, арабских, ромейских и, обнимая мадам Ортанс, держал в объятиях все это нескончаемое священное шествие…

Вдруг до старой русалки дошло, что я прекратил чтение, видение резко оборвалось, и она подняла перегруженные веки.

– И ничего больше нэ пищет? – жалобно пробормотала она, облизываясь с наслаждением.

– А чего ты еще хотела, мадам Ортанс? Разве сама не видишь: все письмо только о тебе. Вот, смотри, целых четыре листа. И вот еще сердце здесь, в углу, – Зорбас его сам, своей рукой нарисовал. Смотри, как его насквозь пронзает стрела – любовь. А чуть ниже – два голубка целуются, и на крыльях у них совсем крохотными буковками, которых даже не видно, написаны в обнимку два имени красными чернилами: Ортанс – Зорбас.

Не было там ни голубков, ни букв, но глазки нашей старой русалки совсем осоловели и видели только то, что желали.

– И ничего больше? Ничего? – спросила она неудовлетворенно.

Все это – крылья, мыльная вода из цирюльни, голубки – было хорошо и свято, но оставалось только красивыми, пустыми словами, а практичный женский ум желал чего-то другого, более осязаемого, более надежного. Сколько раз в жизни своей мадам уже слышала эти возвышенные слова! И какой вывод она из этого сделала? После стольких лет напряженных трудов она оставалась ни с чем.

– И ничего больше? – снова, жалуясь, пробормотала мадам. – Ничего?

Она смотрела мне в глаза как загнанная лань. Мне стало жаль ее, и потому я сказал:

– Пишет он и еще кое-что, очень важное, мадам Ортанс. Я это под конец приберег.

– И что же?.. – произнесла она, еле дыша.

– Пишет, что по возвращении сразу же бросится к твоим ногам и будет слезно умолять обвенчаться с ним. Сил у него уже больше нет. Желает сделать тебя своей женушкой – мадам Ортанс Зорба и никогда больше не расставаться с тобой…

И тогда из растроганных глаз потекли слезы. Вот наконец огромная радость, вот пристань, вот страсть всей ее жизни! Успокоиться, лечь на почтенное ложе, наконец-то!

Она утерла слезы.

– Хорошо, – сказала мадам с аристократической снисходительностью. – Я согласна. Только напиши ему, пожалуйста, что здесь, в селе, нет свадебных венков – пусть привезет из Кастро. И еще пусть привезет две белые лампады с розовыми лентами. И еще пусть не забудет про конфеты на свадьбу – пусть возьмет получше, с миндалем. И купит еще белое подвенечное платье, шелковые чулки и атласные туфельки. Напиши ему, что простыни у нас есть – их привозить не надо. И кровать есть.

Мадам разобралась с заказами и уже поручила их исполнение мужу. Затем она поднялась, приобретя нежданно величественный вид замужней женщины.

– Хочу сделать тебе очень серьезное предложение, – сказала мадам и взволнованно замолчала.

– Говори, мадам Зорба. Я весь к твоим услугам.

– Зорбас и я симпатизируем тебе. Ты не скряга, не посрамишь нас. Кумом будешь?

Я вздрогнул. Была когда-то в нашей семье служанка – Диаманто, старая дева, возрастом более шестидесяти. Она уже слегка умом тронулась из-за своей девственности, была раздражительная, засохшая, без бюста, усатая. И полюбила Диаманто Мицоса, сына бакалейщика из нашего квартала – засаленного, упитанного безусого крестьянского парня. «Когда ты наконец возьмешь меня? – спрашивала она его каждое воскресенье. – Возьми меня! Как ты еще сдерживаешься? Я уже не могу!» – «И я уже не могу, – отвечал лукавый бакалейщик, ублажавший ее, чтобы не потерять клиента. – И я уже не могу, Диаманто, но потерпи еще немножко. Подожди совсем чуточку, пока и у меня усики вырастут…» Так шли годы, а старая Диаманто все ждала. Страсти успокоились, головная боль утихла, горестные, не знавшие поцелуев губы научились смеяться. Она стала лучше стирать одежду, реже бить тарелки и больше не передерживала еду на огне. «Кумом будешь, хозяин? – спросила она меня тайком как-то вечером». – «Буду, Диаманто», – ответил я, а у самого горло свело от горечи.

Кумовство это было для меня очень скорбным, и потому, услышав такое же предложение от мадам Ортанс, я вздрогнул.

– Буду, – ответил я. – Клянусь честью, мадам Ортанс…

– С этого момента, когда мы будем одни, можешь называть меня кумой… – сказала мадам и гордо улыбнулась.

Она поднялась, поправила выбившиеся из-под шляпки букли, облизала губы и сказала:

– Спокойной ночи, кум! Спокойной ночи! Ах, поскорее бы свидеться с ним…

Я смотрел, как она удаляется, покачиваясь и изгибая старушечью поясницу с кокетством девочки. Она прямо-таки летела от радости, а ее старые растоптанные туфельки оставляли глубокие следы на песке.

Не успела мадам скрыться за мысом, как на берегу раздались дикие крики и плач.

Я вскочил и бросился бежать. У другого мыса женщины голосили, словно оплакивая кого-то. Я поднялся на скалу и посмотрел вдаль. От села торопливо шли мужчины и женщины, за ними с лаем бежали собаки, несколько всадников скакало впереди, густым облаком поднималась пыль.

«Какая-то беда приключилась», – подумал я и стал быстро спускаться к мысу.

Шум нарастал. Солнце уже закатилось, несколько розовых весенних облачков неподвижно застыли в небе. На смоковнице архонтовой дочки появилась новая зеленая листва.

Вдруг передо мной выскочила мадам Ортанс. Она бежала назад, растрепанная и запыхавшаяся. Одна туфелька слетела у нее с ноги; держа туфельку в руке, мадам бежала и плакала.

– Кум… Кум… – закричала она и чуть было не упала на меня, но я поддержал ее.

– Почему ты плачешь, кума? – спросил я и помог ей надеть растоптанную туфельку.

– Я боюсь… Боюсь…

– Чего?

– Смерти.

Она учуяла в воздухе запах Смерти и испугалась. Я взял ее за дряблую руку, но старушечье тело дрожало и сопротивлялось.

– Нэ хочу… Нэ хочу… – завизжала мадам.

Бедняга боялась приближаться к месту, где побывала Смерть. Чтобы Смерть не увидела и не запомнила ее… Как и все старики, наша злополучная русалка пыталась спрятаться в траве, став зеленой, или припасть к земле, став темно-коричневой, чтобы Смерть не распознала ее. Она втянула голову в свои пухлые сутулые плечи и дрожала.

Мадам поплелась к маслине, ее залатанное пальтишко раскрылось.

– Укутай меня, куманек, – просила она. – Укутай меня и уходи.

– Тебе холодно?

– Холодно, укутай меня.

Я укутал мадам как можно тщательнее, чтобы ее нельзя было распознать на земле, и ушел.

Вскоре я уже подходил в мысу. Рыдания слышались все явственней. Передо мной пробежал Мимифос.

– Что случилось, Мимифос? – закричал я.

– Утопился! Утопился! – ответил тот, не останавливаясь. – Утопился!

– Кто?

– Павлос, сын Маврантониса.

– Из-за чего?

– Вдова…

Голос его утонул в шуме. В мрачном воздухе, где замерло слово, возникло трепетное, опасное тело вдовы.

Между тем я приблизился к скалам, у которых собралось все село. Мужчины стояли молча, с непокрытой головой, женщины, спустив платки на плечи, рвали на себе волосы и пронзительно вопили, а на гальке лежал разбухший, сильно посиневший труп. Почтенный Маврантонис стоял над ним неподвижно и смотрел. Правой рукой он опирался на посох, в левой зажал свою седую жесткую бороду.

– Будь ты проклята, вдова! – раздался вдруг пронзительный вопль. – Бог тебя покарает!

Какая-то женщина вскочила с земли и крикнула мужчинам:

– Неужели в нашем селе не найдется мужчины, который бы зарезал ее на коленях, как ягненка? Тьфу на вас!

И она плюнула на молча смотревших мужчин.

Контоманольос, хозяин кофейни, встрепенулся и крикнул:

– Не нужно срамить нас, Деликатерина! Не нужно срамить нас! Есть у нас в селе настоящие мужчины, и ты сама скоро это увидишь!

Тут я не выдержал и воскликнул:

– Постыдитесь! Да разве женщина в чем виновата? Так уж ему на роду было написано. Бога побойтесь!

Но никто даже не стал возражать.

Верзила Манолакас, двоюродный брат утопленника, взял труп на руки и двинулся к селу. Женщины пронзительно вопили и рвали на себе волосы, а увидав, что труп уносят, бросились было, чтобы вцепиться в него, но почтенный Маврантонис отстранил их, подняв посох, и пошел впереди. Следом двинулись, причитая, женщины, а за ними молча – мужчины.

Они исчезли в сумерках, и снова стало слышно спокойное дыхание моря. Я огляделся: вокруг никого не было.

– Вернусь, – сказал я. – Много горести – слава богу! – имел и этот день.

Я в раздумье пошел по тропе и разглядел в полумраке дядюшку Анагностиса, который все еще стоял на камне, опустив подбородок на посох и глядя на море.

Я позвал его. Он не услышал. Тогда я подошел, он увидел меня, кивнул и пробормотал:

– Бедные люди! Жаль молодой жизни! Не смог горемычный вынести своей страсти, бросился в море и утонул. Избавился.

– Избавился?

– Избавился, сынок, избавился. А что бы он с ней делал – с жизнью-то? Женился бы на вдове, так вскоре пошли бы сетования, а может быть, и позор бы приключился. Она ведь как кобыла горячая. Так и ржет, едва мужчину увидит. А не женился бы на ней, опять-таки горевал бы всю жизнь, потому как считал бы, что потерял невесть какую ценность. Впереди – пропасть, позади – река.

– Не говори так, дядюшка Анагностис. После таких слов и жить не хочется.

– Не бойся! Разве их кто услышит? А если и услышит, разве поверит? Вот, к примеру, разве бывал человек счастливее меня? Были у меня поля, виноградники, маслины, дом двухэтажный. Настоящий хозяин. И жена у меня была хорошая, послушная, сыновей рожала, никогда мне в глаза глянуть не смела, и дети у меня хорошие. Грех жаловаться. И внуки есть. Чего же еще желать? Я в земле прочно укоренился. И все же, если бы родился я снова, повесил бы и я камень на шею и бросился бы в море, как Павлис. Тяжела жизнь, даже самая удачная и то тяжела, будь она неладна!

– Чего ж тебе недостает, дядюшка Анагностис? Почему ты вздыхаешь?

– В том-то и дело, что все у меня есть! Да только с таким вопросом обратись ты лучше к сердцу человеческому!

Он немного помолчал и посмотрел на море, которое начало уже темнеть.

– Хорошо ты сделал, Павлис! – воскликнул старик и поднял посох. – Женщины пусть себе вопят – на то они и женщины, глупые создания. А ты избавился. И отец твой о том знает, потому – видел? – ни звука не издал.

Дядюшка Анагностис глянул на небо, на горы вокруг, которые уже терялись в темноте, и сказал:

– Ночь наступила. Пойду я.

Он немного помедлил, словно раскаиваясь, что с губ его сорвались такие слова, словно он выдал некую великую тайну и теперь пытался взять ее обратно.

Дядюшка Анагностис положил свою иссохшую руку мне на плечо, улыбнулся и сказал:

– Ты молод, не слушай стариков. Если бы поступали так, как говорят старики, мир бы погиб. Если повстречается тебе на пути какая-нибудь вдова, бросайся на нее! Женись, произведи на свет детей, не робей: мучения – они ведь для молодцов!

Я возвратился к себе, на берег, зажег огонь, приготовил чай на вечер. Я устал, проголодался и теперь, за отдыхом и едой, чувствовал счастье более чем человеческое – животное, вечное.

Вдруг в окошке появилась маленькая, недоразвитая головка Мимифоса. Он поглядел, как я ем, сидя на корточках у огня, и лукаво улыбнулся.

– Чего тебе, Мимифос?

– Вдова шлет тебе привет, хозяин. И еще корзинку с апельсинами. Говорит, только что сорвала в саду.

– Вдова? – вздрогнул я. – Почему она мне их шлет?

– За доброе слово, которое ты сказал сегодня сельчанам.

– Что еще за доброе слово?

– Я-то почем знаю? Передаю только то, что она сказала.

И он вывалил апельсины на кровать. Весь барак наполнился благоуханием.

– Поблагодари ее за гостинец и скажи, пусть будет начеку! Пусть будет начеку и не вздумает появиться в селе, слышишь? Пусть лучше носа из дому не высовывает, пока не пройдет какое-то время, пока беда не забудется. Ты понял, Мимифос?

– И больше ничего, хозяин?

– И больше ничего, ступай!

Мимифос подмигнул мне:

– И больше ничего?

– Уходи!

Он ушел. Я почистил апельсин – сочный и сладкий, как мед, – лег, сон овладел мною, и всю ночь гулял я в апельсиновом саду, дул теплый ветерок, моя переполненная грудь была открыта нараспашку, а за ухом у меня была веточка базилика. Я был деревенским парнем лет двадцати, гулял по апельсиновому саду, насвистывал и ожидал… Кого я ожидал, и сам того не знаю, но сердце мое было готово разорваться от счастья. Я закручивал себе усы и слышал всю ночь, как за апельсиновыми деревьями вздыхает море. Словно женщина.

XV

В тот день от лежащих за морем африканских песков дул жаркий южный ветер. Кружащийся облаком мелкий песок носился в воздухе, набиваясь в горло и проникая до самого нутра. Песок хрустел на зубах, глаза жгло. Чтобы съесть кусок хлеба без песка, приходилось плотно закрывать окна и двери.

Духота. В удручающие дни буйства древесных соков мной тоже овладело весеннее беспокойство. Слабость, волнение в груди, зуд во всем теле, желание – желание или воспоминание? – какого-то другого, простого, большого счастья. Такое же наслаждение, такую же боль в дни весеннего буйства, наверное, чувствует и гусеница в коконе, когда у головы ее раскрывается, словно две раны, пара крылышек.

Я отправился на трехчасовую прогулку по каменистой горной тропинке к небольшому минойскому городу, который снова появился на свет после трех или четырех тысячелетий забвения и теперь опять грелся в лучах своего любимого критского солнца. Может быть, думалось мне, я устану от прогулки и избавлюсь таким образом от весенней грусти.

Серые камни, переливающиеся, словно сталь, залитая светом нагота, горы – все было так, как мне и нравится, без уютной романтической зелени. Ослепленная ярким светом сова с круглыми желтыми глазами сидела на камне – серьезная, изящная, таинственная. Я ступал легко, чтобы не вспугнуть ее, но она полностью обратилась в слух, испугалась, бесшумно вспорхнула и исчезла между скалами. Пахло тимьяном, дрок уже выпустил между колючками первые нежные желтые цветы.

Добравшись до небольшого опустевшего города, я был потрясен необычайным зрелищем. Был полдень, солнечные лучи падали отвесно, поглощая развалины. В покинутых древних городах это время дня опасно. Воздух наполнен голосами и духами. Достаточно затрещать ветке, пробежать ящерице, проплыть, отбрасывая на землю тень, облачку, и тебя охватывает панический страх. Каждая пядь земли, по которой ты ступаешь, – могила, из которой взывают мертвые.

Постепенно глаз привык к обилию света. Теперь среди этих камней уже можно было различить следы творений рук человеческих: две широкие дороги, мощенные гипсовыми плитами, по обе стороны от них – узкие извилистые улочки, круглая площадь агоры[39], к которой с демократической снисходительностью примыкает царский дворец с двойными колоннами, с широкими каменными ступенями и узкими кладовыми.

А в самом центре города – там, где камни стерты множеством человеческих ног, простиралось святилище Великой Богини с обнаженными тугими грудями и извивающимися вокруг рук священными змеями.

Повсюду были расположены крохотные лавочки и мастерские – маслобойни, кузнечные, плотницкие, гончарные. Искусный, тщательно продуманный хозяйственный муравейник, вот уже несколько тысяч лет покинутый муравьями. В одной из мастерских неизвестный художник резал из камня с прожилками сосуд – замечательное произведение искусства, закончить которое он так и не успел. Резец выпал из рук мастера и был найден через тысячи лет рядом с незаконченным изделием[40].

Вечные, излишние бессмысленные вопросы – почему? зачем? – приходят в который уже раз, вызывая горечь в душе: этот незаконченный сосуд, над которым прервался некогда в радостном и уверенном полете творческий порыв художника, предлагает испить яду.

Вдруг на камне рядом с развалинами дворца появился пастушок – загорелый, с черными коленями, с украшенной бахромой повязкой поверх курчавых волос.

– Эй, кум! Куманек! – позвал он меня.

Мне хотелось побыть одному. Я сделал вид, что не слышу.

Но пастушок только посмеялся надо мною:

– Эй! Не прикидывайся, будто не слышишь. Сигаретки нет, куманек? Угости, а то я тут в одиночестве тоскую.

В последнем слове было столько пафоса, что сердце мое дрогнуло.

Сигареты у меня не было, и поэтому я протянул ему деньги. Но пастушка это только разозлило.

– К дьяволу деньги! – крикнул он. – Что я с ними делать буду? Говорят тебе: тоскую я. Угости сигареткой!

– Нет у меня сигарет! – в отчаянии воскликнул я. – Нет!

– Нет! – яростно крикнул пастушок и с силой ударил посохом о камни. – А что ж тогда это у тебя карманы оттопыривает?

– Книга, платок, бумага, карандаш, складной нож, – ответил я, доставая одну за другой вещи из кармана. – Хочешь, нож подарю?

– У меня уже есть. Все у меня есть. И хлеб, и сыр, и маслины, и нож, и шило, и кожа для сапог, и фляга с водой – все, все у меня есть! Сигареты только нет. Вещи нет! А ты чего это бродишь тут среди развалин?

– На древности смотрю.

– И что ты о них думаешь?

– Вещь!

– Вот и я говорю: вещь! Они умерли, мы живем. Ну, ступай!

Он словно был духом здешних мест, который прогонял меня.

– Ухожу, – покорно сказал я.

Я быстро зашагал обратно по тропе и, обернувшись на миг, увидел, как тоскующий пастушок все так же стоит на камне, а его выбившиеся из-под черной повязки кудри развеваются под сильными порывами южного ветра. От чела до самых ног скользил по его телу солнечный свет, словно разлитый по бронзовой статуе эфеба. Пастушок перебросил посох за плечи и принялся насвистывать.

Я пошел по другой дороге, спускаясь к берегу. Порывисто дул горячий африканский ветер, донося запахи из ближних садов. Земля благоухала, море смеялось, небо было голубым и блестящим, как сталь.

Зима сгибает тело и душу, а теперь пришло тепло, и грудь расправилась. Идя так, я услышал хриплые крики в небе, поднял голову и снова увидел необычайное зрелище, с детства вызывавшее во мне восторг: выстроившись в ряд, словно воины, возвращались из теплых стран журавли, неся с собой ласточек – так угодно фантазии – на крыльях и в глубоких изгибах своих сухопарых тел.

Ритмичное круговращение времени, вращающийся круг мироздания, четыре лика земли, друг за другом освещаемые солнцем, уходящая жизнь, с которой уходим и мы сами, снова вызвали волнение в груди. Вместе с журавлиным криком там снова зазвучало предупреждение, что жизнь эта дается каждому человеку только один раз, другой жизни нет, все радости, которые только есть, можно испытать лишь в этом мире, жизнь проходит быстро и другой возможности не представится больше никогда во веки веков.

Разум, услышавший эту безжалостную – и вместе с тем исполненную жалости – весть, принимает решение одолеть любое убожество и слабость, одолеть лень и тщетные великие надежды и жить каждым уходящим навсегда мгновением.

В памяти возникают великие примеры, становится ясно, что ты – ничтожен, что жизнь твоя растрачивается на малые радости, на малые печали и на пустую болтовню. И тогда ты кричишь: «Позор! Позор!» – и кусаешь себе губы до крови.

Журавли пролетели по небу, исчезли на севере, но все еще хрипло кричали в непрестанном полете в мыслях, в пространстве между висками.

Я добрался до моря и торопливо шагал вдоль берега. Трудно гулять в одиночестве у моря: каждая волна, каждая птица в небе кричит, напоминая о долге. Когда гуляешь вместе с кем-то, можно смеяться, разговаривать, спорить – создается шум, из-за которого не слышно, что говорят волны и птицы. Может быть, они вообще ничего и не говорят, а только смотрят, как ты движешься среди никчемных голосов и болтовни, и умолкают.

Я улегся на гальке, закрыл глаза. «Что же такое душа? – думал я. – И что за таинственное соответствие существует между ней и морем, облаками, запахами? Словно она – тоже море, и облако, и запах…»

Я поднялся, снова пошел вдоль берега и принял решение. Какое? Я того не знал.

И вдруг за спиной у меня раздался голос:

– Куда ты, хозяин? Уж не в монастырь ли?

Я обернулся. Кряжистый, похожий на бочонок старик без посоха, в черной крученой повязке на голове, улыбаясь, махал мне рукой. Следом за ним шла его старуха, а за ней – дочь, смуглая, с дикими глазами, в белом платке.

– В монастырь, – ответил я. – Пойду послушаю песнопения в честь Богородицы.

– Да поможет тебе ее милость!

Старик зашагал быстрее, подошел ко мне.

– Не ты ли будешь компания по добыче угля?

– Я.

– Ну так пусть пошлет тебе Богородица хорошую прибыль! Ты для нас доброе дело делаешь – даешь хлеб бедным кормильцам семей, спасибо тебе!

И чуть погодя этот замечательный старик, пронюхавший уже, что дела идут к дьяволу, утешил:

– Даже если ничего не заработаешь, сынок, не бери это близко к сердцу! Прибыль все равно получишь: душа твоя в рай попадет…

– И я к тому же стремлюсь, дедушка.

– В грамоте я не шибко разбираюсь, однако слышал как-то в церкви слово Христово, и слово это запечатлелось у меня в памяти раз и навсегда. Продай, дескать, все, что у тебя есть и чего нету, и купи Великую Жемчужину. А что это за Великая Жемчужина? Спасение души, сынок. Твое благородие, хозяин, и направляется за Великой Жемчужиной.

Великая Жемчужина! Сколько раз сияла она в мыслях моих, во мраке, словно большая слеза!

Так мы и двигались: впереди – двое мужчин, позади – две женщины, скрестив руки на груди. Время от времени мы перебрасывались словами, говоря о маслинах, завяжется ли их цвет, а если пойдут дожди, созреет ли ячмень. Думаю, оба мы были голодны, потому что вскоре разговор зашел о еде и уже не менялся.

– А что ты из еды больше всего любишь, дедушка?

– Все, все, сынок. Большой грех говорить – эта еда хороша, а эта – плоха!

– Почему? Разве выбирать нельзя?

– Нет, нельзя.

– Почему же?

– Потому что есть на свете люди, которые голодают.

Я замолчал, устыдившись. Сердце мое еще не смогло стать столь благородным и сострадательным.

Небольшой монастырский колокол зазвучал радостно и весело, словно женский смех.

Старик перекрестился.

– Помоги нам, Всемилостивая Убиенная! – прошептал он. – На шее у нее – рана от ножа кровоточит. Во времена корсаров…

И старик принялся расписывать страсти Богородицы, будто это была настоящая женщина, испуганная беженка, израненная неверными агарянами, и пришла она в слезах с Востока вместе с Младенцем своим.

– Раз в году из раны ее струится настоящая теплая кровь. Помнится, однажды на ее праздник – я был тогда еще отроком безусым – отовсюду из окрестных сел собрались люди поклониться ее милости. Было это пятнадцатого августа[41]. Расположились мы на ночлег: мужчины – во дворе, женщины – внутри. И вот слышу я во сне – велик ты, Господи! – взывает Богородица. Вскочил я, бросился к иконе, простираю руку к ее шее, и что же я вижу? Пальцы мои – в крови…

Старик перекрестился, повернулся назад, глянул на женщин и, пожалев их, воскликнул:

– Потерпите, женщины, уже недалеко! – Он заговорил тише: – Тогда я еще женат не был. Пал я ниц, поклонился ее милости и решил оставить этот лживый мир и уйти в монахи…

Старик засмеялся.

– Почему ты смеешься, дедушка?

– Да как тут не смеяться, сынок? В тот же день на празднике Сатана нарядился женщиной и явился мне. Это и была почтенная!

И, не оборачиваясь, он указал назад большим пальцем на молча следовавшую за нами старуху и сказал:

– Ты не смотри, что сейчас к ней прикоснуться противно. Тогда она, негодница, вся трепетала, как рыбка. Была она крутобровая в полном смысле слова, а теперь – эх, жизнь пропащая! – где теперь ее брови? Их тоже дьявол забрал, выпали!

Тут старуха позади нас зарычала, словно злая собака на цепи, но не проронила ни слова.

– Вот монастырь! – сказал старик, вытянув вперед руку.

У самого моря, вклинившись между двух больших скал, красовался небольшой белоснежный монастырь. Посредине возвышался свежевыбеленный известью, маленький и круглый, напоминающий женскую грудь купол церкви, вокруг церкви располагалось несколько келий с голубыми дверями, во дворе стояли три стройных кипариса, а вокруг, у ограды, – толстые цветущие кактусы.

Мы зашагали быстрее. Из открытого окошка храма послышались мелодичные псалмы. В морском воздухе запахло благоуханным ладаном. Стрельчатые ворота были открыты, мощенный белой и черной морской галькой двор сиял чистотой. По обе стороны, вдоль стены, стояли вазоны с мятой, майораном и базиликом.

Покой, нега. Солнце шло на закат, и выбеленные стены окрасились в розовый свет.

Теплая, освещенная только наполовину церквушка пахла воском. Мужчины и женщины колыхались в дыму ладана, несколько монахинь в плотно прилегающих к телу черных сутанах высокими сладостными голосами пели «Господи Всемогущий». Они непрестанно каялись, а сутаны их шуршали, словно крылья.

Много лет уже не слышал я церковного пения. После бунта ранней юности я с презрением и гневом проходил мимо церквей. Со временем я стал мягче: иногда ходил на главные праздники – на Рождество, на всенощные, на Светлое воскресенье – радовался, чувствуя, как воскресает еще пребывавший во мне ребенок. Дикари верят, что, когда музыкальный инструмент перестает выполнять свою религиозную миссию, утрачивая свой дух, он издает гармоничный звук. В такое эстетическое наслаждение преобразовалась во мне религия.

Я прошел в угол и оперся о скамью, блестящая поверхность которой, отполированная множеством прикосновений верующих, напоминала слоновую кость, и слушал, как из глубины веков доносятся византийские мелодии: «Радуйся, вершина, мыслям человеческим недоступная. Радуйся, глубина, очам ангельским незримая… Радуйся, Невеста невенчанная…»

Монахини падали ниц, и снова шуршали, словно крылья, их сутаны.

Минуты проносились, словно ангелы с благоухающими ладаном крыльями, с нераспустившимися лилиями во дланях, воспевая красоту Марии. Солнце зашло, опустились пушистые голубые сумерки. Не помню, как я вышел во двор и оказался под самым большим кипарисом рядом со старой настоятельницей и двумя молоденькими монахинями. И последовало угощение – варенье, прохладная вода и тихая беседа…

Мы говорили о чудесах Богородицы, о лигните, о курах, которые как раз начинали нестись весной, о сестре Евдокии, страдавшей от луны. Она падала на церковные плиты, билась всем телом, словно рыба, пускала пену изо рта и рвала на себе одежды…

– Ей тридцать пять лет, – сказала, вздохнув, настоятельница. – Проклятый возраст, трудное время. Богородица поможет и исцелит ее. Через десять-пятнадцать лет исцелит…

– Десять-пятнадцать лет… – тихо сказал я и вздохнул.

– Что такое десять-пятнадцать лет? – строго спросила настоятельница. – Что это в сравнении с вечностью?

Я не ответил, зная, что вечность – это каждое уходящее мгновение. Я поцеловал белую, мягкую, пахнущую ладаном руку настоятельницы и ушел.

Стемнело. Несколько ворон торопливо возвращались в свои гнезда, из дупел вылетали на охоту совы, а из земли выходили улитки, гусеницы, черви, мыши, чтобы стать добычей совам.

Чудодейственная змея, кусающая собственный хвост, обвилась вокруг меня. Земля рожает. Пожирает собственных детей, снова рожает, снова пожирает. Замкнутый круг.

Я огляделся вокруг. Темно и пусто. Все крестьяне уже ушли, никто меня не видел. Я разулся, опустил ноги в море, прилег на песке. Возникла потребность ощутить нагим телом камни, воду, воздух. Сказанное настоятельницей слово «вечность» разозлило меня, упало на меня, словно аркан на неукротимого коня. Я вскочил, чтобы избавиться от него, почувствовать без одежды, грудью к груди землю и море, удостовериться, что эти любимые недолговечные творения существуют.

«Ты существуешь! Только ты, о камень и земля, вода и воздух! – мысленно взывал я. – А я, о Земля, – последний из рожденных тобой сыновей. Я припадаю к груди твоей, сосу и не отпускаю ее! Ты оставила мне для жизни всего мгновение, но это мгновение для меня – твоя грудь, кормящая меня!»

Мне словно грозила опасность низвергнуться в человекопожирающее слово «вечность». Я рассказывал, с каким страстным желанием когда-то – когда? еще год назад? – я склонялся над этой пропастью, закрыв глаза и широко расправив руки, готовый броситься вниз.

Когда я был в первом классе начальной школы, во второй части букваря была у нас сказка для чтения. Ребенок упал в колодец и очутился в прекрасном городе. Помню, были там роскошные сады, мед, сладкий рисовый кисель, игрушки… Я читал по слогам, и каждый слог втягивал меня в сказку все глубже. И вот как-то в полдень прибежал я из школы домой, склонился над колодцем у нас во дворе под виноградными лозами и стал зачарованно вглядываться в блестящий черный лик воды. И показалось мне, что увидел я прекрасный город с домами и улицами, с детьми и виноградником, изгибающимся под тяжестью сочных гроздей. И вот я дал себе полную свободу, опустил голову вниз, раскинул руки и уже отталкивался ногами от земли, чтобы лететь вниз. Но тут мать увидела меня, закричала, бросилась ко мне и в самый последний момент схватила поперек спины…

Когда я был маленьким, мне грозила опасность упасть в колодец, когда вырос – опасность упасть в слово «вечность». И в некоторые другие слова – «любовь», «надежда», «родина», «Бог». С каждым годом казалось, что мне удалось спастись и продвинуться дальше. Дальше я не продвигался: всего-навсего менял слово и называл это избавлением. А последние два года я повис над словом «Будда».

Но спасибо Зорбасу! Это – последний колодец, последнее слово, и теперь я избавлюсь уже навсегда. Навсегда? Мы всегда так говорим.

Я вскочил. Все мое тело, с головы до пят, было счастливо. Я разделся и бросился в море. Волны смеялись, и я смеялся вместе с ними. Мы играли. А когда я устал, вышел на берег, обсох на ночном воздухе и широкими легкими шагами отправился в путь, мне показалось, что я обрел спасение от грозной опасности, что я снова прильнул к груди матери и принялся сосать.

XVI

Подойдя к берегу у лигнитной горы, я вдруг резко остановился. В бараке горел огонь. «Зорбас вернулся! – радостно подумал я и уже хотел было пуститься бегом, но сдержался. – Не нужно показывать радости. Лучше предстать перед ним рассерженным и хорошенько пожурить его. Я ведь послал его для срочного дела, а он растратил деньги, спутался с шансонетками, задержался на целых двенадцать дней. Нужно прикинуться рассерженным, нужно…»

Я замедлил шаг, чтобы успеть рассердиться. Я пытался распалить себя, хмурил брови, сжимал кулаки, имитировал все сердитые жесты, чтобы вызвать в себе злость. Но так и не разозлился: по мере того как я подходил, радость моя только возрастала.

Я подкрался на цыпочках и заглянул в освещенное окошко. Зорбас стоял на коленях у зажженного примуса и жарил кофе. Сердце мое не выдержало, и я закричал:

– Зорбас!

Дверь тут же распахнулась, и Зорбас, босой, без рубашки, выскочил наружу. Он вытянул в темноте шею, заметил меня и раскрыл было объятия, но тут же совладал с собой и опустил руки.

– Здравствуй, хозяин! – нерешительно сказал Зорбас и остановился передо мной с выражением растерянности на лице.

Я попытался придать голосу побольше строгости и сказал насмешливо:

– Добро пожаловать! Не подходи – ты весь пропах парфюмерным мылом.

– Если б ты знал, сколько я отмывался, хозяин, – пробормотал он. – Сколько тер и скоблил свою чертову шкуру, прежде чем предстать перед тобою! Целый час мылся! Но этот проклятый запах… Впрочем, куда ему деваться? Не впервой – улетучится волей-неволей.

– Пойдем внутрь, – сказал я, чувствуя, что из-за разбиравшего меня смеха больше не могу так разговаривать.

Мы вошли в барак, который весь пропах пудрой, мылом, женским запахом.

– А это что еще за маскарад? – закричал я, увидав разложенные на ящике в ряд сумочки, парфюмерное мыло, женские чулки, красный зонтик и два флакона с духами.

– Подарки… – пробормотал Зорбас, опустив голову.

– Подарки?! – переспросил я, пытаясь разозлиться. – Подарки?

– Подарки, хозяин. Не сердись. Для несчастной Бубулины… Пасха скоро, она ведь тоже человек.

Мне с трудом удалось подавить смех.

– Самого главного ты так и не привез, – сказал я.

– Чего еще?

– Свадебных венков.

И я сообщил, что` наплел израненной страстью русалке.

Зорбас почесал голову, призадумался немного и наконец сказал:

– Нехорошо ты поступил, хозяин, нехорошо. Ты уж извини. Такие шутки, хозяин… Женщина ведь создание слабое, деликатное, сколько раз повторять? Как фарфоровая ваза. Относиться к ней надо очень бережно.

Мне стало стыдно. Я тоже раскаивался, но было уже поздно. Чтобы переменить разговор, я спросил:

– А с проволокой что? С инструментами что?

– Я все привез, все, не беспокойся! И овцы целы, и волки сыты. Подвесная дорога, Лола, Бубулина, хозяин, – все в порядке!

Он снял с огня джезву, налил мне в чашку кофе, дал привезенных бубликов с сезамом и медовую халву, которую, как ему было известно, я очень любил.

– Я тебе гостинец привез – большую банку халвы! – сказал Зорбас с нежностью. – И тебя не забыл. А для попугая – мешочек арахиса. Никого я не забыл. Голова у меня на месте.

Я ел бублики и халву и пил кофе, сидя, скрестив ноги, на полу, а Зорбас тоже пил свой кофеек, курил, смотрел на меня, и взгляд его завораживал, словно взгляд змеи.

– Ну как – решил мучивший тебя вопрос, старый висельник? – спросил я уже мягче.

– Какой вопрос, хозяин?

– Человек женщина или не человек?

– Ну-у! И с этим покончено! – ответил Зорбас, махнув ручищей. – Человек она, такой же человек, как и мы с тобой, даже хуже! Увидит у тебя кошелек, тут же теряет сознание, липнет к тебе, теряет свою свободу, да еще и радуется, что теряет, потому что, видишь ли, за всем этим – блеск твоего кошелька. Но вскоре… Будь оно все проклято, хозяин!

Он поднялся, выбросил сигарету в окно, и сказал:

– Ну а теперь – мужской разговор. Скоро Страстная неделя. Проволоку мы привезли, пора уже сходить в монастырь, поговорить с жеребцами и подписать бумаги насчет леса… Пока они подвесную дорогу не увидели и соображать не начали, понимаешь? Время идет, хозяин, довольно бездельничать, пора уже доставать породу, грузить ее на корабли, покрывать расходы… Эта поездка в Кастро дорого обошлась: дьявол, видишь ли…

Зорбас замолчал. Мне стало жаль его. Он был похож на ребенка, который нашалил, а теперь не знал, как исправить дело, и сердечко его тревожно билось.

«И не стыдно тебе позволять этой великой душе пребывать в столь плачевном состоянии? – мысленно сказал я себе. – Разве ты еще встретишь когда-нибудь другого Зорбаса? Так что возьми тряпку и сотри!»

– Оставь дьявола, Зорбас, мы в нем не нуждаемся! – резко воскликнул я. – Забудь про то, что было. Возьми лучше сандури!

Зорбас протянул было руки, словно желая заключить меня в объятия, но затем тут же опустил их, одним прыжком очутился у стены, приподнялся на носках и снял сандури. Теперь, когда он приблизился к светильнику, я разглядел, что волосы у него черные как смоль.

– Эй, что это у тебя за волосы, негодник? Где ты их раздобыл?

– Покрасил я их, хозяин, покрасил злосчастные…

– Зачем?

– Так вот, из самолюбия. Шел я однажды с Лолой и держал ее за руку. То есть нет… Вот так, чуточку, с самого краешка! Тут увязался за нами какой-то ублюдок, совсем мелкий, и давай кричать, проклятый: «Эй, старик, куда внучку ведешь?»

Бедной Лоле стало стыдно, да и мне тоже. И чтобы не давать ей повода стыдиться в другой раз, пошел я в тот же вечер к парикмахеру и выкрасился.

Я засмеялся. Зорбас с серьезным видом посмотрел на меня:

– Смешно, хозяин? Но послушай все-таки, что за таинственное существо человек. С того самого дня, как покрасил я волосы, стал я совсем другим человеком. Словно я и сам уверовал, что волосы у меня – черные (видишь ли, человек легко забывает то, что ему невыгодно), а силы – ей-богу! – ох как прибавилось. И Лола это почувствовала. Помнишь, у меня раньше здесь, в пояснице, болело? Теперь прошло! Ты даже не поверишь, про то твои книжки не пишут…

Зорбас иронически засмеялся, но тут же раскаялся и сказал:

– Извини. Единственная книжка, которую я за свою жизнь прочитал, – это «Синдбад-мореход». И особой пользы не получил.

Зорбас снял сандури и снова нежно и медленно раздел его.

– Давай выйдем, – сказал он. – Здесь, в четырех стенах сандури тесно. Оно тоже животное, и ему нужен простор.

Мы вышли. В вышине рассыпались искрами звезды. Река Иордан переливалась по небу от края до края. Море шумело.

Мы уселись на гальке, скрестив ноги, и волны лизали нам ступни.

– Бедность к хорошей жизни стремится, – сказал Зорбас. – А то как же? Думает одолеть нас? Иди-ка сюда, сандури!

– Македонскую мелодию, Зорбас! Мелодию твоей родины! – сказал я.

– Критскую! Мелодию твоей родины! – ответил Зорбас. – Спою тебе мантинаду, которой научили меня в Кастро. С того дня, как я услышал ее, жизнь моя изменилась.

Он немного подумал и сказал:

– Нет, не изменилась, но теперь я знаю, что был прав.

Зорбас опустил свои толстые пальцы на сандури, поднял голову, и его дикий, хриплый, исполненный тоски голос забурлил в воздухе:

Смелей! На Бога уповай, а там уж будь что будет:

Пускай тебя судьба спасет, пускай тебя погубит!

Заботы рассеялись, никчемные тревоги ушли, душа достигла своей вершины. Лола, лигнит, подвесная дорога, «вечность», малые заботы и заботы великие – все стало голубым дымом, который рассеялся, и осталась только поющая стальная птица – сердце человеческое.

– Молодец, Зорбас! – крикнул я, когда была сыграна гордая мелодия. – На здоровье, все, что ты сделал, – шансонетка, крашеные волосы, растраченные деньги, – все, все! Спой еще!

Он вытянул тонкую, всю в глубоких морщинах шею:

Когда задумал сделать что, смелей, долой сомненья!

Всю силу юности своей растрать без сожаленья!

Десяток рабочих, ночевавших у шахты, услышали мантинады. Они поднялись, спустились, крадучись, и уселись на корточках вокруг нас. Люди слушали свою любимую мелодию, и по ногам у них бегали мурашки.

И вдруг, не в силах больше сдерживаться, они выскочили из темноты, как были – полуголые, с растрепанными волосами, в широких штанах, окружили Зорбаса с его сандури и пустились плясать на крупной гальке неистовый танец.

А я зачарованно смотрел на них и думал:

«Вот они – настоящие россыпи, которые я искал, а других мне и не нужно».

На другой день спозаранку галереи огласились ударами кирок и криками Зорбаса. Рабочие трудились яростно. Только Зорбас мог очаровать их: с ним работа становилась вином, песней, любовью, и люди пьянели. Мир в его руках оживал, камни, уголь, дерево, рабочие жили в его ритме, в глубине галерей, при свете ацетиленовой лампы шла война – Зорбас шел впереди, сражаясь с противником грудь на грудь. Он дал имя каждой галерее, каждой жиле, дал лицо безликим силам, и теперь они уже не могли уйти от него.

«Если я знаю, что эта галерея – „Канаваро“, – (так он окрестил первую галерею), – ей от меня уже не уйти. Я ее знаю по имени, и она не посмеет подложить мне свинью. Ни „Настоятельница“, ни „Косолапая“, ни „Мочегонная“. Я их всех по именам знаю!»

В тот день я незаметно для Зорбаса проскользнул в галерею.

– Давай! Давай! – кричал он рабочим. – Вперед, ребята, одолеем гору! Мы, люди, страшные звери, Бог нас видит и дрожит от страха. Вы – критяне, я – македонянин, так одолеем же гору, не поддадимся ей! Мы турок одолели, а этой горки что, испугаемся? Вперед!

Кто-то подбежал к Зорбасу. В свете лампы я разглядел исхудалое лицо Мимифоса.

– Зорбас, – раздался его заикающийся голос. – Зорбас…

Но Зорбас даже не обернулся: он увидел Мимифоса, все понял и поднял свою ручищу:

– Уходи! Ступай отсюда!

– Я от мадамы… – начал было дурачок.

– Уходи, сказано тебе! Работа у нас!

Мимифос убежал, а Зорбас раздраженно сплюнул.

– День – для работы, день – это мужчина. Ночь – для развлечения, ночь – это женщина. Не надо этого путать!

Тогда я вышел из укрытия и сказал:

– Уже полдень, ребята. Пора сделать перерыв и перекусить.

Зорбас обернулся, увидел меня и нахмурился:

– С твоего позволения, хозяин, оставь-ка нас лучше! Сходи сам пообедай. Мы двенадцать дней потеряли, нужно наверстывать упущенное. Приятного аппетита!

Я вышел из галереи и спустился к морю. Там я раскрыл книгу и забыл о голоде. «Мысль – каменоломня, – подумалось мне. – Вперед!» И я погрузился в великие галереи разума.

Будоражащая книга о заснеженных горах Тибета, о таинственных монастырях, молчаливых монахах в желтых рясах, которые, сосредотачивая свою волю, заставляют эфир принимать желанную им форму.

Высокие вершины, множество духов, витающих в воздухе, куда не долетает суетный гул мирской. Великий аскет берет своих учеников – шестнадцать юношей и ведет их в полночь к заледеневшему горному озеру. Они раздеваются, разбивают лед, погружают одежды в ледяную воду, а затем надевают снова и сушат на своем теле. Так они мочат и сушат одежду семь раз. А затем возвращаются в монастырь к заутрене.

Они поднимаются на вершину высотой пять или шесть тысяч метров, тихо садятся, глубоко и ритмично дышат, обнаженные до пояса, и не мерзнут. В ладонях у них чашка с холодной водой, на которую они смотрят, сосредотачиваются, передают воде свою энергию, вода закипает, и они готовят с ней чай.

Великий аскет собирает вокруг себя учеников и восклицает:

«Горе тому, кто не имеет в себе источника счастья!»

«Горе тому, кто желает нравиться другим!»

«Горе тому, кто не чувствует, что эта жизнь и жизнь иная есть единое!»

Уже наступила ночь, и читать стало невозможно. Я закрыл книгу и посмотрел на море. «Нужно, – подумал я, – нужно избавиться от всех кошмаров – от будд, богов, родин, идей… Горе тому, кто не избавится от будд, богов, родин, идей!»

Внезапно море стало черным. Молодой ущербный месяц уходил на закат. Вдали среди садов жалобно завывали собаки, и лай катился по ущелью.

Появился Зорбас. Он был весь испачкан, покрыт грязью, а рубаха его превратилась в лохмотья.

Зорбас присел рядом.

– Сегодня был хороший день, – сказал он. – Поработали на славу.

Я слушал слова Зорбаса, не понимая их. Мысли мои все еще блуждали среди далеких таинственных утесов.

– О чем задумался, хозяин? Ты где-то очень далеко.

Я собрался с мыслями, повернулся, посмотрел на моего товарища, кивнул и ответил:

– Ты, Зорбас, считаешь себя видавшим виды, опытным Синдбадом-мореходом, который много странствовал по свету, и пыжишься от этого. Но ты так ничего и не видел. Ничего, несчастный! И я тоже. Мир гораздо больше, чем мы думаем. Мы все странствуем и странствуем, а в действительности даже носа не высунули за порог родного дома.

Зорбас насупился и молчал. Только взвизгнул, как побитая собака.

– Есть на свете огромные богообительные горы, на которых стоит множество монастырей, – продолжал я. – В этих монастырях живут монахи в желтых рясах, которые сидят, скрестив ноги, месяц, два, шесть месяцев и думают все об одной и той же вещи. Об одной, слышишь? Не о двух – об одной! Они не думают, как мы, о женщине и лигните, о книге и лигните – все свои мысли, Зорбас, они концентрируют на одной-единственной вещи. И творят чудеса. Так и происходят чудеса. Видел ли ты, Зорбас, как линза на солнце собирает все лучи в одну-единственную точку? Вскоре в этой точке вспыхивает огонь. Почему? Потому что сила солнца не рассеялась, а собралась вся в одной точке. Так и разум человеческий: если думать об одной-единственной вещи, можно творить чудеса. Понимаешь, Зорбас?

У Зорбаса дух захватило. В какое-то мгновение он встрепенулся, словно собираясь уйти, но сдержался.

– Говори! – глухо прорычал он, но тут же сорвался на ноги и закричал: – Нет, молчи! Молчи! Зачем ты говоришь мне все это? Зачем ранишь сердце? Мне было хорошо здесь, так зачем ты меня расталкиваешь? Я голодал, Бог или дьявол (будь я проклят, если я их различаю!) бросил мне кость, и я ее обглодал. Я вилял хвостом и кричал ему: «Спасибо! Спасибо!» А теперь…

Зорбас топнул ногой о камни, повернулся ко мне спиной и пошел было к бараку, но все в нем еще клокотало, он остановился и прорычал:

– Пфф! Благодарствую за кость, которую бросил мне богодьявол! Негодная шансонетка! Старая баржа!

Зорбас схватил пригоршню гальки и швырнул в море.

– Кто же это, кто же это швыряет нам кости?!

Он подождал немного и, не дождавшись ответа, разозлился.

– Молчишь, хозяин? Если сам ты знаешь, скажи, чтобы и я знал его имя, и – будь спокоен! – тогда ему несдобровать! А так вот, наобум, с кем мне бороться? Ничего у меня так не выйдет!

– Я проголодался. Приготовь что-нибудь, поедим сначала!

– Неужто один вечер нельзя обойтись без ужина, хозяин? Один из моих дядьев был монахом, так он целую неделю только водой и солью жил. По воскресеньям и большим праздникам ел немного отрубей. Сто двадцать лет прожил.

– Сто двадцать лет прожил, потому что верил, Зорбас. Он нашел своего бога, привязал своего осла, и ничто его не беспокоило. А у нас, Зорбас, нет бога-кормильца. Поэтому зажги лучше огонь. Есть тут немного рыбы, приготовь-ка из нее суп – горячий, густой – и положи побольше лука и перца – так, как нам нравится. А потом посмотрим.

– И что ж мы увидим? – спросил Зорбас, который уже разошелся. – Как поедим и насытимся, так и забудем.

– Это как раз то, что нужно. В этом смысл еды… Давай-ка, Зорбас, приготовь рыбный суп, чтобы мысли нас не донимали!

Но Зорбас даже не пошевелился. Он стоял как вкопанный, смотрел на меня, а затем сказал:

– Послушай, хозяин. Я ведь знаю, что у тебя на уме. Вот сейчас, когда ты говорил, нашло на меня озарение, и я увидел!

– Ну и что же у меня на уме, Зорбас? – спросил я, засмеявшись.

– Ты тоже хочешь построить монастырь и поселить в нем вместо монахов несколько таких же бумагомарателей, как твое благородие. Чтобы вы там читали и писали дни и ночи напролет, а затем выпускали изо рта, как святые на картинах, ленты с печатным текстом. Ну что – прав я?

Я горестно опустил голову. Давние юношеские мечты, крылья, утратившие оперение, легкомыслие, благородные устремления… Основать новый духовный монастырь, затвориться в нем с десятком товарищей – музыкантов, художников, поэтов, трудиться все дни напролет и только по вечерам встречаться друг с другом за беседой… Тогда я даже составил устав такого монастыря и даже дом подыскал – у церкви Святого Иоанна Охотника на Гиметте[42]…

– Прав я! – сказал довольно Зорбас, видя, что я только краснею и молчу.

– Ты прав, Зорбас, – ответил я, скрывая волнение.

– Ну, тогда прошу тебя об одной милости, святой настоятель: меня в этом монастыре сделай привратником, чтобы я мог заниматься контрабандой. Буду время от времени доставлять в монастырь что-нибудь необычное – женщин, бузуки, бутыли с узо, жареных поросят… Чтобы вся жизнь не пропала зря среди болтовни!

Зорбас засмеялся и поспешно направился к бараку, а я побежал за ним. Он молча почистил рыбу, я принес дрова и развел огонь. Суп сварился, мы взяли ложки и стали есть прямо из горшка.

Оба мы молчали, потому что целый день ничего не ели, аппетит у нас был отменный. Мы выпили вина, настроение поднялось. Тогда Зорбас заговорил:

– А неплохо было бы, хозяин, если бы сейчас пришла к нам Бубулина. Славная женщина, будь она неладна! Ее только и не хватает. Скажу тебе по секрету, хозяин, мне ее захотелось, дьявол ее побери!

– Тебя уже больше не интересует, кто тебе швыряет эту кость?

– Тебе-то что, хозяин? Иголку в стоге сена искать? Кость важна, а не рука, которая ее бросает. Хорошая кость? Мясо на ней еще есть? Вот в чем вопрос, а все прочее…

– Еда свершила свое чудо! – сказал я, похлопав Зорбаса по плечу. – Успокоилось голодное тело? Успокоилась вопрошающая душа? Принеси-ка сандури!

Но в то самое мгновение, когда Зорбас уже поднимался, галька зашуршала под торопливыми и тяжелыми мелкими шагами. Поросшие волосами ноздри Зорбаса так и заходили ходуном.

– Легка на помине! – сказал он тихо и хлопнул себя по бокам. – Пришла! Учуяла Зорбаса сучка, взяла след и пришла.

– Пойду я. Устал. Пойду прогуляюсь, – сказал я. – А вы задавите друг друга.

– Спокойной ночи, хозяин!

– И не забывай, Зорбас: ты ей обещал свадьбу, не выставляй меня обманщиком.

Зорбас вздохнул:

– Снова жениться, хозяин? Надоело уже.

Запах парфюмерного мыла становился сильнее.

– Держись, Зорбас!

Я поспешил уйти, потому что снаружи уже слышалось дыхание старой русалки.

XVII

На рассвете следующего дня меня разбудил крик Зорбаса.

– Что это с тобой с самого утра? Почему ты кричишь? – спросил я.

– Так дело не пойдет, хозяин! – ответил он, укладывая в торбу съестные припасы. – Я приготовил двух мулов, поднимайся, съездим в монастырь – подпишем бумаги и запустим подвесную дорогу. Лев только одного боится – вшей. Вши нас заедят, хозяин!

– Почему это ты называешь вошью бедную Бубулину? – спросил я, засмеявшись, но Зорбас сделал вид, будто не слышит.

– Пошли, пока солнце не поднялось высоко, – сказал он.

Мне захотелось подняться в горы, подышать воздухом, пропитанным запахом сосны. Мы отправились на мулах вверх, сделали небольшую остановку у шахты, и Зорбас отдал распоряжения рабочим – долбить «Настоятельницу», проложить канавку в «Мочегонной» и отвести воду…

День сиял, словно гладко отшлифованный бриллиант. Мы поднимались вверх, и вместе с нами поднималась вверх, очищаясь, душа. Я снова испытал, сколь важны для души чистота воздуха, легкость дыхания, широта горизонта. Кажется, будто душа – дикое животное, которое обладает легкими и ноздрями, нуждается в обилии кислорода и страдает среди пыли и дыхания многих существ…

Солнце поднялось, когда мы въехали в сосновый лес. Пахло медом, ветерок веял над нами, шумя, словно море.

В течение всего пути Зорбас присматривался к склону горы, мысленно забивая через каждые несколько метров столбы, а поднимая глаза, видел, как проволока уже блестит на солнце, уходя линией вниз, к берегу, и подвешенные на ней, очищенные от ветвей стволы летят стрелами.

Он потирал руки и говорил:

– Отличная работа! Золотое дно! Деньги будем лопатами загребать, а потом сделаем то, о чем говорили.

Я удивленно глянул на него.

– Не притворяйся, будто ты забыл! Перед тем как построить наш монастырь, отправимся на большую гору, как там ее называют, Фивы?

– Тибет, Зорбас, Тибет… Но только вдвоем. Тамошние места не для женщин.

– А кто говорит о женщинах? Хороши они, несчастные, хороши, не надо от них отказываться, когда у мужчины не окажется мужской работы – добывать уголь, захватывать крепости или разговаривать с Богом. Что тогда делать, чтобы с тоски не помереть? Вот он и пьет вино, играет в кости, ласкает женщин. И ожидает. Ожидает, пока придет его час. Если придет.

Зорбас немного помолчал и снова сказал, уже сердито:

– Если придет! Потому что может и не прийти. – А затем добавил: – Не могу я больше, хозяин, не могу. Или земля должна стать больше, или я – меньше. Иначе – пропал я.

Из-за сосен вышел монах – рыжий, с пожелтевшей кожей, в сутане с закатанными рукавами и черной закругленной скуфье. В руке у монаха была железная палица, которой он ударял о землю, торопливо шагая вперед. Увидав нас, монах остановился, поднял железный посох и спросил:

– Куда путь держите, благослови вас Бог?

– В монастырь, – ответил Зорбас. – В монастырь помолиться.

– Возвращайтесь обратно, христиане! – воскликнул монах, и его голубые навыкат глаза налились кровью. – Возвращайтесь обратно, для вашего же блага! Не сад это Богородицы, но владения Сатаны. Бедность, послушание, целомудрие приличествуют монаху?! Ложь! Ложь все это! Возвращайтесь обратно, да поскорее: мошна, содомский грех да то, как стать настоятелем, – вот их Святая Троица!

– С этим не соскучишься! – радостно сказал, повернувшись ко мне и присвистнув, Зорбас.

Затем он спросил монаха:

– Как тебя зовут, старче? И куда, скажи, будь добр, путь держишь?

– Захарий. Взял я котомку и ушел оттуда. Ушел, не могу больше. А твое имя как, земляк?

– Канаваро.

– Не могу я больше, брат Канаваро. Христос всю ночь напролет стенает, не дает мне уснуть. И я тоже стенаю вместе с ним. А настоятель – чтоб ему в огне гореть! – позвал меня сегодня на рассвете и говорит: «Ты, Захарий, братьям спать не даешь. Прогоню тебя!» – «Это я им спать не даю? Я или Христос? Это он стонет», – отвечаю я. Поднял тогда настоятель свой посох и вот, вот – глядите!

Монах снял скуфью и показал запекшуюся на волосах кровь.

– Отряхнул я прах с ног моих и отправился в путь.

– Пошли с нами обратно в монастырь, – сказал Зорбас. – Я тебя с настоятелем помирю. Пошли. Составишь нам компанию и дорогу покажешь. Сам Бог тебя послал.

Монах немного подумал, глаза его блеснули, и он спросил:

– А что вы мне дадите?

– А ты что хочешь?

– Оку соленой трески и бутылку коньяка.

Зорбас внимательно поглядел на него:

– Не пребывает ли в тебе какой-нибудь дьявол, Захарий?

Монах вздрогнул.

– Откуда ты знаешь? – спросил он изумленно.

– Я на Афоне бывал, кое-что знаю, – ответил Зорбас.

Монах опустил голову и еле слышно пробормотал:

– Да. Пребывает.

– Это ему хочется трески и коньяку?

– Да, будь он трижды проклят!

– Хорошо, согласны! Может быть, он еще и курит?

И Зорбас бросил монаху сигарету, которую тот вожделенно схватил.

– Курит, конечно же, курит, будь он проклят! – сказал монах, вытащил из-за пазухи кремень с фитилем, высек огонь и затянулся, насколько позволяли легкие.

– Во имя Христа! – провозгласил он затем, переменив решение, поднял свою железную палицу и пошел впереди.

– А как зовут этого дьявола, что внутри тебя? – спросил Зорбас, подмигнув мне.

– Иосиф, – не оборачиваясь, ответил монах.

Общество полоумного монаха было мне не по душе. Искалеченный разум, как и искалеченное тело, вызывает у меня смешанное чувство антипатии, жалости и отвращения. Однако я ничего не сказал, предоставив Зорбасу полную свободу действий.

На свежем воздухе разыгрался аппетит. Проголодавшись, мы устроились под огромной сосной и открыли торбу. Монах с жадностью наклонился и заглянул, что там внутри.

– Нечего облизываться, отче Захарий! – воскликнул Зорбас. – Завтра – Чистый понедельник. Мы – масоны, потому подкрепимся мясом и цыпленком, и Бог нас простит. А для тебя, святой отец, есть у нас халва и маслины, пожалуйста!

Монах погладил свою засаленную бороду и сокрушенно сказал:

– Я, Захарий, пощусь. Поем маслин и хлеба, выпью водицы… Но Иосиф – дьявол, он не постится. Он тоже поест мяса и хлебнет вина из вашей фляги, проклятый!

И, перекрестившись, монах жадно заглотил хлеб, маслины, халву, утер рот ладонью, выпил воды, а затем снова перекрестился, как после еды.

– А теперь черед трижды проклятого Иосифа…

И монах набросился на цыпленка.

– Жри, проклятый, – зло рычал монах, уплетая огромные куски. – Жри! Жри!

– Молодец монах! – восторженно воскликнул Зорбас. – И Богу свечка, и дьяволу кочерга! – Затем он повернулся ко мне и спросил: – Как он тебе, хозяин?

– На тебя похож, – ответил я, засмеявшись.

Зорбас протянул монаху флягу с вином:

– Хлебни, Иосиф!

– Пей, проклятый! – сказал монах, схватил флягу и прильнул к ней губами.

Солнце палило нещадно, и мы забрались подальше в тень. От монаха несло кислым потом и ладаном. Захария разморило на солнце, и Зорбас оттащил его в тень, чтобы ослабить смрад.

– Как ты стал монахом? – спросил Зорбас, которому захотелось поболтать после сытной еды.

Захарий хихикнул:

– Думаешь, от святости? Ничуть не бывало! От бедности, брат, от бедности. Есть было нечего, и подумал я: пойду-ка в монастырь, чтобы не подохнуть с голоду!

– И остался доволен?

– Слава богу! Я часто хнычу, но ты не обращай внимания. Не об этой земле скорблю я: ее я имею и каждый день на нее… Но скорблю я о небе. Я все шучу да кувыркаюсь, монахи смеются, глядя на меня, говорят, что семь бесов во мне, и ругаются. Но я говорю: «Нельзя так, Бог смех любит. „Иди-ка сюда, дурачок, – скажет он мне когда-нибудь, – иди повеселишь меня!“ И так вот попаду я в рай шутом».

– Да ты, я вижу, себе на уме! – сказал Зорбас и поднялся. – Идем, чтобы не опоздать.

Монах снова пошел впереди, указывая дорогу. Я поднимался в гору, и казалось, будто душа моя поднималась среди пребывавших внутри меня пейзажей – перемещалась от низких забот к высоким, от удобных равнинных догм к обрывистым теориям.

Вдруг монах остановился.

– Богородица Мстительница! – сказал он, указывая на небольшую часовню с изящным круглым куполом, опустился на колени и перекрестился.

Я спешился и вступил под прохладный свод. В нише стояла почерневшая от дыма старинная икона, увешанная обетными дарами, а перед ней горела неугасимо серебряная лампадка.

Я внимательно осмотрел икону. Суровая, воинственная Богородица с высоко поднятой головой и строгим беспокойным взглядом девы, не с Божественным младенцем, а с длинным прямым копьем во длани.

– Горе тому, кто потревожит монастырь! – в благочестивом волнении сказал монах. – Она сразу же устремляется на святотатца и пронзает его этим вот копьем. В старые времена алжирские пираты сожгли монастырь, но погоди, послушай только, что с ними потом случилось! Когда они уже уходили и были у часовни, ее милость рванулась, вышла из иконы, бросилась наружу и принялась разить копьем, пока всех их не перебила. Мой дед помнил еще, как кости их в лесу находили. С тех пор и стали называть ее Богородицей Мстительницей, а раньше называли Милосердной.

– А что ж она не сотворила чуда до того, как пираты сожгли монастырь, отче Захарий? – спросил Зорбас.

– На то воля Всевышнего! – ответил монах и трижды перекрестился.

– Ну и Всевышний! – пробормотал Зорбас, снова сел на мула, и мы отправились дальше.

Вскоре показался стоящий на горном плато в окружении высоких скал и сосен большой монастырь Богородицы. Тихий, приветливый, уединившийся от мира в высокогорной зеленой котловине, мудро сочетающий благородство вершины и нежность равнины, этот монастырь казался мне убежищем, исключительно удачно выбранным для людских раздумий.

Здесь трезвая и жизнерадостная душа могла бы привести религиозный подъем в согласие с высотой человеческого роста: ни стремительной сверхчеловеческой вершины, ни любящей наслаждения ленивой равнины – именно то, что нужно и сколько нужно, чтобы душа вознеслась, не утратив при этом своей человеческой нежности. Такой пейзаж создает не героев и не скотов, а совершенных людей.

С этим пейзажем в совершенстве гармонировали бы и жизнерадостный античный храм, и мусульманская мечеть: Бог снизошел бы сюда в своем простом человеческом облике, ходил бы босиком по весенней травке и спокойно беседовал с людьми.

– Какое чудо, какая уединенность, какое счастье! – прошептал я.

Мы спешились, миновали стрельчатые ворота, поднялись в гостиную, где нас угостили ракией, вареньем, кофе. Пришел гостинник, монахи окружили нас, завязалась беседа. Лукавые глаза, ненасытные губы, бороды, усы, смрад из-под мышек.

– Газеты у вас нет? – спросил гостинник.

– Газеты? – удивился я. – Зачем она вам?

– Из газеты, брат, мы узнаем, что творится в мире! – возмущенно воскликнули несколько монахов.

Вцепившись в деревянные поручни балкона, они кричали, словно вороны, возбужденно говоря об Англии, о России, о Венизелосе, о короле. Мир отвернулся от них, но они не отвернулись от мира. В глазах у монахов были города, магазины, женщины, газеты…

Тучный волосатый монах поднялся и прогундосил:

– Хочу кое-что показать тебе. Интересно, что ты об этом скажешь. Пойду принесу.

Сложив свои короткие, поросшие волосами руки на животе, он прошлепал в войлочных тапках к двери и исчез за ней.

Монахи злорадно захихикали.

– Отец Дометий снова притащит свою глиняную монахиню, – сказал гостинник. – Сатана припрятал ее для Дометия в земле, и однажды тот, вскапывая сад, нашел ее. Принес ее, несчастный, к себе в келью и с тех пор уснуть не может. Скоро вообще с ума сойдет.

Зорбас поднялся, ему было не по себе.

– Мы пришли повидать настоятеля и подписать бумаги, – сказал он.

– Святого настоятеля нет, – ответил гостинник. – Он с утра отправился на подворье. Придется потерпеть.

Отец Дометий вернулся с каким-то предметом в горстях, вытянув руки, словно нес чашу для причастия.

– Вот она! – сказал он, бережно раскрывая ладони.

Я подошел ближе. Небольшая терракотовая статуэтка кокетливо улыбалась, лежа на жирных ладонях. Единственной сохранившейся рукой женщина касалась головы.

– Если она указывает на голову, – сказал отец Дометий, – значит там, внутри есть какой-то драгоценный камень – может быть, бриллиант или жемчужина. А твоя милость что скажет?

– А я считаю, – встрял ехидный монах, – что у нее голова болит.

Но тучный Дометий смотрел на меня, встревоженно ждал ответа, и его козлиные губы дрожали.

– Разобью ее, – сказал он, – разобью и посмотрю, что там внутри. Она мне спать не дает… Что, если там – бриллиант?

Я смотрел на изящную девушку с маленькими тугими грудками, которая оказалась в изгнании среди пропитанных ладаном распятых богов, проклинающих тело, радость и поцелуй.

О, если бы я мог спасти ее!

Зорбас взял статуэтку, ощупал изящное нагое женское тело, и пальцы его задержались на стройной груди:

– Разве ты не видишь, старче, что это – Сатана? – спросил он. – Это он сам, точь-в-точь. Берегись, я его, богопротивного, хорошо знаю. Погляди на его грудь, отче Дометий, – круглая, тугая, свежая. Такова, старче, грудь дьявола!

На пороге показался смазливый молодой монашек. Солнце осветило его золотые волосы и круглое, обрамленное нежным пушком лицо.

Монах с желтой кожей подмигнул гостиннику, оба они лукаво усмехнулись и сказали:

– Отче Дометий, пришел твой послушник Гавриил.

Монах тут же схватил глиняную женскую статуэтку и покатился, словно бочонок, к двери. Монашек шел перед ним, молча виляя телом, и вскоре оба они исчезли на протяженной, готовой развалиться веранде.

Я кивнул Зорбасу, и мы вышли во двор. В воздухе было разлито нежное тепло, посреди двора стояло благоухающее апельсиновое дерево. Рядом из античного фонтана в виде бараньей головы, журча, текла вода. Я подставил голову под струю, освежился.

– Что это за существа здесь собрались? – с чувством гадливости сказал Зорбас. – Не мужчины, не женщины. Мулы. Тьфу, пропади они пропадом!

Он тоже подставил голову под прохладную струю, засмеялся и снова сказал:

– Пропади они пропадом! В каждом из них пребывает особый дьявол: одному хочется женщины, другому – трески, третьему – денег, четвертому – газет… Ну и дураки! Спустились бы лучше в мир, насладились бы всем досыта, и мозги бы прочистились!

Зорбас закурил сигарету и уселся на каменной скамье у цветущего апельсинового дерева.

– Когда мне сильно хочется чего-то, знаешь, что я делаю? – продолжал он. – Наедаюсь до отвала, чтобы избавиться от этого и не думать больше. Или думать уже с отвращением. Как-то, еще в детстве, был я без ума от черешен. Денег у меня почти не было, я покупал их совсем понемногу, ел и от этого хотелось еще больше… День и ночь только о черешнях и думал, слюнки изо рта текли, настоящее мучение! И вот в один прекрасный день взяло меня зло! Стало мне стыдно: я понял, что черешни совсем меня одолели и опозорили. И что же я делаю? Встаю потихоньку ночью, шарю в карманах у отца, нахожу серебряную монету и вытаскиваю ее. Рано утром поднимаюсь, иду к одному хозяину, у которого был сад, покупаю корзину черешен, забираюсь в овраг и принимаюсь за них. Ел я их, ел, живот стало пучить, желудок свело, а затем и вырвало. Вырвало меня, хозяин, и с тех пор избавился я от черешен, даже смотреть на них противно. Стал я свободным человеком. После этого как видел я черешни, то говорил: «Мне вас совсем не хочется!» То же было у меня с вином, то же с сигаретами. Я еще пью и курю, но стоит мне захотеть, и я тут же бросаю. С ума я сходить не буду. То же и с родиной – любил я ее страстно, приелась мне она, вырвало, и пришло избавление.

– А с женщинами? – спросил я, засмеявшись.

– Придет и их черед – будь они прокляты! – придет! Но не раньше, чем стукнет мне семьдесят.

Зорбас призадумался на миг, этого возраста показалось ему недостаточно.

– Восемьдесят, – поправился он. – Ты вот смеешься, хозяин, но дело это не шутейное! Так и освобождается человек, послушай меня, только так – для этого нужно стать мотом, а не монахом. Разве можно освободиться от дьявола, если сам не станешь более дьявольским, чем сам дьявол?

Во дворе появился тяжело дышащий Дометий, а за ним – русый монашек.

– Точь-в-точь гневный ангел… – пробормотал Зорбас, восхищенный его юношеским пылом и изяществом.

Они подошли к каменным ступеням, ведущим к верхним кельям. Дометий обернулся, глянул на монашка, что-то сказал ему, монашек тряхнул было головой, словно отказываясь, но тут же покорно склонил голову, обнял старика за талию, и они поднялись по лестнице.

– Ты понял? – спросил Зорбас. – Понял? Содом и Гоморра.

Показались два монаха. Они подмигивали друг другу, шептались и смеялись.

– Сколько злости! – прорычал Зорбас. – Ворон ворону глаз не выклюет, а монах монаху вышибет. Погляди на них: одна другой глаза выцарапает.

– Один другому… – поправил я, засмеявшись.

– Здесь это одно и то же, не ломай понапрасну головы! Здесь мулы живут, хозяин! Здесь можно говорить и «Гавриил», и «Гавриила», и «Дометий», и «Дометия», как тебе угодно! Уйдем лучше отсюда, хозяин. Подпишем бумаги и уйдем поскорее: побудешь здесь и, ей-богу, станешь испытывать отвращение и к мужчине, и к женщине.

Затем он сказал тише:

– Есть у меня план, хозяин…

– Опять какая-нибудь выходка? Ну что же, говори, Зорбас!

Зорбас пожал плечами:

– Что тут сказать, хозяин! Ты, прости меня, человек честный. Даже мухи не обидишь. Случится тебе поймать зимой клопа поверх одеяла, так ты его к себе под одеяло возьмешь, чтобы тот не мерз. Где уж твоему благородию понять меня, непутевого! Мне если клоп попадется, я тут же – хлоп! – и конец ему, ягненок попадется – я его – хвать! – на вертел и пировать с друзьями. Если ты скажешь: «Это же не твой ягненок!», я соглашусь, только сначала мы съедим его, а затем сядем спокойно да потолкуем о том, что есть мое, а что – твое. Ты мне будешь говорить да толковать, а я буду мясо из зубов выковыривать.

И раскатистый смех прокатился по двору.

Показался испуганный Захарий. Приложив палец к губам, он подошел к нам на цыпочках и сказал:

– Тише! Не смейтесь! Там, наверху, за открытым окошком работает митрополит. Там у нас библиотека, и он работает в ней все дни напролет.

– Ты-то мне и нужен, отче Иосиф! – сказал Зорбас и схватил монаха за локоть. – Пойдем в твою келью, потолкуем. А ты, хозяин, – обратился он ко мне, – пойди-ка лучше осмотри церковь и старинные иконы. Я дождусь настоятеля, куда бы он ни отлучился. Только не вмешивайся, а то все испортишь! Предоставь лучше действовать мне – у меня уже план есть! – Он наклонился к моему уху. – Лес получим за полцены… И молчи!

С этими словами Зорбас поспешно удалился, держа полоумного монаха под руку.

XVIII

Я перешагнул через порог церкви и углубился в благоухающий прохладный полумрак.

Спокойствие, тускло сияющие серебряные светильники, резной иконостас по всей ширине, тяжелые грозди, свисающие с золотых лоз, стены, от самого основания украшенные наполовину выцветшими фресками: суровые отшельники, богоносные Отцы Церкви, Страсти Христовы, кудрявые ангелы с широкими вылинявшими лентами на волосах.

Вверху, на своде, – молящаяся Богородица с широко раскрытыми руками. Перед ней горел массивный серебряный светильник, и его дрожащий свет нежно и ласково гладил удлиненное исстрадавшееся лицо. Это, говорил я, совершенно удовлетворенная, совершенно, даже в мученическом страдании своем, счастливая Мать, потому как ей известно, что из бренной утробы ее явилось нечто бессмертное…

Когда я вышел из церкви, солнце уже шло на закат. Счастливый, я присел на каменной скамье у апельсинового дерева. Купол церкви был розовым, словно на рассвете. Монахи отдыхали, удалившись в кельи. Ночью предстояло бдение, и нужно было набраться сил: в тот вечер Христос отправлялся на Голгофу, и нужно было выдержать восхождение вместе с Ним. Две черные свиньи с множеством розовых сосков уже спали под цератонией, голуби на террасах занимались любовью.

«Доколе буду я жить и радоваться нежности земли, воздуха, тишины и благоухания цветущего апельсинового дерева?» – подумалось мне. Увиденная в церкви икона святого Вакха исполнила сердце мое блаженством. То, что волнует меня более всего – единство, непрерывность стремлений, последовательность желаний – снова явилось передо мной. Спасибо этой небольшой изящной иконе христианского святого с юношескими кудрями, свисающими по обе стороны чела, словно черные грозди. Эллинский Дионис и святой Вакх сливались друг с другом, обретая одно лицо, а под виноградными листьями и рясой волновалось все то же желанное, загорелое на солнце тело – Греция.

Во дворе появился Зорбас.

– Настоятель пришел, – торопливо сказал он, – мы с ним поговорили, он сопротивляется – плата, говорит, совсем ничтожная, хочет больше – но ничего, я своего добьюсь.

– Что еще за сопротивление? Разве мы не договорились?

– Только не вмешивайся, хозяин, не то все испортишь! – умолял Зорбас. – Вот, пожалуйста, ты уже о старом договоре заговорил – нет его! Нечего хмуриться – нет его! Лес мы получим за полцены.

– Что ты еще задумал, Зорбас?

– Это уж мое дело. Смажу колесо получше, и покатится, понятно?

– Но зачем все это? Не понимаю.

– Да затем, что в Кастро у меня были лишние расходы! Потому что Лола обошлась мне (то есть тебе) в несколько тысяч. Думаешь, я про то забыл? У меня ведь тоже честолюбие есть, а ты как думал? Расчет должен быть чистым, до последнего гроша. Я растратил, я и плачу. Я подвел итог: Лола обошлась в семь тысяч. Я это погашу за счет леса. За Лолу будут платить настоятель, монастырь и Богородица. Таков мой план. Ну как, нравится?

– Нисколько. Разве Богородица виновата в твоих грехах?

– Виновата, да еще как! Она родила сына – Бога, а Бог сотворил меня и снабдил прибором, сам знаешь каким. Этот вот проклятый прибор и есть причина того, что стоит мне увидеть женское племя, как голова у меня идет кругом, и я тут же открываю кошелек. Понятно? Так что виновата, еще как виновата Богородица. Пусть она и расплачивается!

– Не нравится мне все это, Зорбас.

– Это уже другой вопрос, хозяин. Сперва спасем семь тысченок, а затем поговорим. «Сначала потрудись, сынок, потом я – снова тетя». Слыхал эту песенку?

Появился толстозадый гостинник и медовым поповским голосом возгласил:

– Пожалуйте, стол накрыт.

Мы спустились в трапезную – большое, сильно вытянутое помещение с длинными столами и лавками. Стену в глубине украшала полувыцветшая фреска Тайной вечери: одиннадцать верных учеников сгрудились вокруг Христа, а напротив, спиной к зрителю, в полном одиночестве стоял рыжебородый, со лбом неправильной формы и орлиным носом Иуда, и Христос смотрел только на него.

Я сел справа от гостинника, Зорбас – слева.

– Пост, поэтому извиняйте: ни масла, ни вина, хотя вы и с дороги. Добро пожаловать!

Мы перекрестились, молча протянули руки к маслинам, зеленому луку, рыбьей икре и моченым бобам, и все трое принялись медленно, без аппетита жевать.

– Такова жизнь земная, – сказал гостинник. – Пост. Наберемся же терпения, и придет Воскресение с барашком. Придет и Царство Небесное.

Я кашлянул. Зорбас наступил мне на ногу, призывая к молчанию.

– Видел я отца Захария… – сказал Зорбас, желая переменить разговор.

Гостинник насторожился и обеспокоенно спросил:

– Уж не наболтал ли вам чего окаянный? Он одержим семью бесами, не слушайте его! Душа в нем нечестивая, вот он и видит нечестивство.

Скорбно прозвенел колокол, призывая к ночному бдению. Гостинник перекрестился, поднялся и сказал:

– Пойду я. Начались Страсти Христовы – пойдем же и примем распятие вместе с ним. Сегодня вы с дороги и можете отдохнуть, но завтра – к заутрене…

– Негодяи! – процедил Зорбас сквозь зубы, едва монах удалился. – Негодяи, обманщики, человекомулы, мулочеловеки!

– Что с тобой, Зорбас? Уж не сказал ли тебе чего Захарий?

– Оставь, хозяин! Пошли все это к дьяволу! Пусть только не подпишут – попляшут они у меня!

Мы пошли в келью, где нам постелили на ночлег. В углу была старинная икона: Богородица тесно прижалась щекой к щеке Сына, и в ее больших глазах были слезы.

Зорбас покачал своей огромной головой:

– Знаешь, почему она плачет, хозяин?

– Нет.

– Потому что видит. Если бы я был иконописцем, то рисовал бы Богородицу без глаз, без ушей, без носа, потому что жаль мне ее.

Мы улеглись на жестких постелях. Балки пахли кипарисом, через открытое окошко долетал насыщенный запахами весенний ветерок. Время от времени со двора доносились, словно дуновение ветра в вышине, звуки, скорбные мелодии. У окна запел соловей, а затем, где-то вдали, другой – ночь наполнялась любовью.

Я не мог уснуть. Пение соловья сливалось с оплакиванием Христа, и среди апельсиновых деревьев я пытался взойти на Голгофу, следуя за крупными каплями крови. В голубой весенней ночи я видел, как по телу Христа течет освежающими, извивающимися струйками холодный пот, видел, как он простирает руки, словно умоляя, словно прося о подаянии… Торопливо шедшие за ним галилеяне восклицали: «Осанна! Осанна!», держа пальмовые ветви и устилая одеждами своими путь Христа. Он смотрел на дорогих ему людей, никто из них ни о чем не догадывался, и только он один знал, что идет на смерть. Плачем и молчанием под звездами он утешал трепетавшее человеческое сердце свое: «Словно зерно, должно опуститься ты в землю и умереть, сердце. Не бойся. Иначе, сердце, разве ты сможешь стать колосом, разве сможешь накормить людей, умирающих от голода?»

Но человеческое сердце в груди его трепетало, не желая умирать…

Постепенно лес вокруг монастыря утонул в соловьиных трелях. Исполненное любви и страсти пение поднималось от свежей листвы, а вместе с ним трепетало, плакало, вздымалось, переполнялось сердце человеческое.

И вот, сам не знаю как, со Страстями Христовыми и пением соловья погрузился я в сон, подобно тому, как душа моя войдет в рай.

Не поспав даже часа, я вскочил в испуге и закричал:

– Зорбас! Ты слышал? Выстрел из пистолета!

Но Зорбас уже сидел на постели и курил.

– Не беспокойся понапрасну, хозяин, – сказал он, стараясь сдержать раздражение. – Пусть они сами перегрызут друг другу глотки.

В коридоре раздались голоса, тяжелый топот ног, открывались и закрывались двери, кто-то вдали стонал, словно раненый.

Я вскочил с постели и открыл дверь. Тощий старик в белом островерхом колпаке и белой рубахе до колен бросился ко мне.

– Кто ты?

– Митрополит… – ответил тот дрожащим голосом.

Я чуть было не расхохотался. Золотые ризы, митра, митрополичий жезл, разноцветные поддельные самоцветы… Впервые я видел митрополита в ночной рубахе.

– Кто стрелял из пистолета?

– Не знаю… Не знаю… – пробормотал он, заталкивая меня обратно.

Зорбас засмеялся, сидя на постели:

– Перепугался, старичок? Заходи, бедняга. Мы не монахи, не бойся.

– Не смей так разговаривать, Зорбас, – сказал я тихо. – Это – митрополит!

– Митрополитов в ночной сорочке не бывает. Давай заходи!

Зорбас встал с постели, взял митрополита под руку, затащил в келью и закрыл дверь. Затем он вынул из торбы бутылку ракии и налил стакан.

– Выпей, старче, чтобы пташка в груди успокоилась.

Старичок выпил ракии, пришел в себя и уселся на моей постели, прислонившись к стене.

– Что это был за выстрел, ваше преосвященство? – спросил я.

– Не знаю, чадо мое… Я работал до полуночи, затем лег спать и вдруг слышу, рядом, в келье отца Дометия…

– Ага! – сказал Зорбас. – Стало быть, прав был Захарий!

Митрополит опустил голову и пробормотал:

– Должно быть, какой-то вор…

Шум в коридоре прекратился, монастырь снова погрузился в тишину. Митрополит умоляюще посмотрел на меня своими невинными испуганными глазами и спросил:

– Ты хочешь спать, чадо?

Я почувствовал, что уходить и снова оставаться одному в своей келье ему не хотелось – он боялся.

– Нет, – ответил я. – Не хочу. Оставайтесь.

Мы разговорились, а Зорбас сидел, опершись о подушку, и пыхтел сигаретой.

– Ты кажешься образованным юношей, – сказал старик. – Слава Богу! Здесь говорить не с кем. Хочу сообщить тебе три теории, которые придают радость жизни моей. – И, не дожидаясь ответа, митрополит продолжал: – Первая теория следующая. Форма цветов воздействует на их цвет, а цвет – на свойства, и, таким образом, каждый цветок по-иному воздействует на тело и, следовательно, на душу человека. Поэтому ходить по цветущему лугу нужно очень осторожно.

Он замолчал, словно ожидая услышать мое мнение. Я видел, как старик прогуливается по цветущему лугу, с затаенным ужасом разглядывая у себя под ногами цветы, и содрогается от страха: весенней порой весь луг полон духов…

– А вот вторая теория. Всякая идея, имеющая реальное воздействие, обладает и реальной субстанцией. Она существует, а не витает в воздухе бесплотным призраком, у нее настоящее тело – глаза, рот, ноги, живот… Она – мужчина или женщина и стремится к мужчинам или к женщинам… Потому Евангелие и гласит: «Слово плотью стало…»

Он снова взволнованно посмотрел на меня и, не в силах вынести моего молчания, поспешно сказал:

– Третья теория вот какая. Вечность пребывает и в нашей мимолетной жизни, но разглядеть ее нам самим очень трудно, поскольку мешают суетные заботы. Только немногим избранным удалось жить вечностью и в этой мимолетной жизни. Прочие же должны были пропасть, но Бог сжалился и дал им религию, и, таким образом, толпа тоже может жить вечностью.

Митрополит высказался, и ему стало легче. Он поднял свои маленькие, уже без ресниц глазки, с улыбкой посмотрел на меня, словно говоря: «Чем богаты, тем и рады», и я был растроган тем, что он вот так, едва познакомившись со мной, от всего сердца дарил плоды всей своей жизни.

Из глаз митрополита потекли слезы.

– Как тебе мои теории? – спросил он и взял мою руку в свои ладони.

Старик смотрел на меня так, словно ожидал узнать из моего ответа, прошла ли его жизнь зря или нет.

Он дрожал, но я знал, что выше истин пребывает еще один долг человека, значительно более важный.

– Эти теории могут спасти много душ, старче, – ответил я.

Лицо митрополита засияло: вся его жизнь была оправданна.

– Спасибо, чадо, – прошептал он и нежно пожал мне руку.

Тогда вдруг отозвался из своего угла Зорбас:

– А у меня, с твоего позволения, есть четвертая теория.

Я обеспокоенно глянул на него. Митрополит повернулся к Зорбасу:

– Говори, чадо. Да будет она благословенна! Какая теория?

– Дважды два – четыре! – серьезно сказал Зорбас.

Митрополит посмотрел на него растерянно.

– И еще пятая теория, старче, – продолжал Зорбас. – Дважды два – не четыре. Выбирайте, какая вам больше по душе!

– Не понимаю… – пробормотал митрополит и посмотрел на меня, словно умоляя о помощи.

– И я тоже! – сказал Зорбас и захохотал.

Я повернулся к растерянному старичку и переменил разговор:

– А какими исследованиями занимаетесь вы здесь, в монастыре?

– Переписываю церковные кодексы. В последние дни я составляю полный перечень эпитетов, которыми наша церковь прикрасила Деву Марию. – Он вздохнул. – Стар я стал, ничего другого не могу больше делать. Отдыхаю, перечисляя прикрасы Богородицы, и забываю об убогости мира.

Он оперся о подушку и принялся бормотать, словно в бреду:

– Роза Неувядаемая, Земля Благая, Виноград, Источник, Река, Ключ, Чудеса Струящий, Лестница Небесная, Мост, Корабль, Гавань, Ключ от Рая, Заря, Лампада, Молния, Столб Огненный, Ратеводительница Неодолимая, Башня Непоколебимая, Стена Непреступная, Кровля, Убежище, Утешение, Радость, Посох для слепых, Мать для сирот, Трапеза, Пропитание, Мир, Спокойствие, Благоухание, Пиршество, Мед и Молоко…

– Бредит бедняга… – тихо сказал Зорбас. – Укрою-ка его, чтобы не мерзнул…

Он встал с постели, набросил на митрополита покрывало, поправил подушку.

– Слыхал я, семидесяти семи видов бывает сдвиг, – сказал он. – А с этим их семьдесят восемь…

Брезжил рассвет. Во дворе раздался стук деревянного била. Я выглянул из окошка и увидел стройного монаха с длинным черным покровом на голове, который медленно ходил кругом по двору и ударял молоточком в длинную доску, издавая тем самым необычайно мелодичный звук. Полный нежности, гармонии и призыва голос била раздавался в утреннем воздухе. Соловей умолк, и на деревьях начали робко щебетать первые дневные птицы.

Склонившись на подоконник, я зачарованно вслушивался в волшебную мелодию била и думал, что высокий ритм жизни может обесцениться, сохраняя уже пустой всю свою эффектную, исполненную благородства внешнюю форму. Душа уходит, но оставляет в неприкосновенности свою оболочку, которую, словно раковину, в течение стольких веков создавала она сложной и возвышенной, дабы умещаться в ней.

Таковыми опустевшими раковинами, думал я, стоят в шумных, уже неверующих городах изумительные кафедральные соборы – доисторические чудовища, от которых сохранились только обглоданные дождями и солнечными лучами скелеты.

В нашу келью постучались, и раздался елейный голос гостинника:

– Поднимайтесь к заутрене, братья!

– Кто стрелял из пистолета? – сердито крикнул Зорбас.

Он немного подождал, но ответа не последовало. Монах все еще стоял за дверью, поскольку удаляющихся шагов не было слышно. Зорбас разозлился и крикнул снова:

– Кто стрелял из пистолета?

Послышались спешно удаляющиеся шаги. Одним прыжком Зорбас оказался у двери, распахнул ее.

– Тьфу, негодяи! – крикнул Зорбас, плюнув вслед убегавшему монаху. – Попы, монахи, монашенки, настоятели, церковные старосты, пономари, тьфу на вас!

– Пошли отсюда! – сказал я. – Тут кровью пахнет.

– Если бы только кровью! – прорычал Зорбас. – Ты ступай к заутреней, если тебе угодно, а я разузнаю, что здесь приключилось.

– Пошли отсюда! – снова сказал я. – И будь добр, не суй нос не в свое дело.

– Именно туда мне и хочется его сунуть, хозяин! – Он немного подумал и сказал с лукавой усмешкой: – Кажется, дьявол – велика его милость! – устроил все так, как нужно. Знаешь, хозяин, сколько может стоить выстрел из пистолета в монастыре? Семь тысяч!

Мы спустились во двор. Благоухание цветущих деревьев, нега, блаженство. Ожидавший нас Захарий подбежал и схватил Зорбаса под руку.

– Брат Канаваро, – прошептал он, дрожа. – Пошли отсюда!

– Кто стрелял из пистолета? Убили кого? Говори, монах, не то задушу!

У монаха трясся подбородок. Он огляделся вокруг. Двор был пуст, кельи заперты, из открытой церкви лилась волнами мелодия.

– Следуйте за мной… – прошептал он. – Содом и Гоморра!

Мы проскользнули вдоль стен, миновали двор, вышли за ограду.

На расстоянии полета брошенного камня от монастыря находилось кладбище. Мы вошли туда и двинулись между могилами. Захарий толкнул дверцу небольшой часовенки и вошел внутрь. Вошли и мы. Посредине на соломе лежало завернутое в рясу тело. Одна свеча горела в изголовье, другая – у ног.

Я склонился к мертвецу, открыл ему лицо.

– Монашек! – в ужасе прошептал я. – Русый монашек Дометия!

На алтарных дверях сиял архангел Михаил – с прямыми крыльями, обнаженным мечом, в алых сандалиях.

– Архангел Михаил! – закричал монах. – Метни огонь и сожги их! Сделай рывок, архангел Михаил, и покинь иконостас! Разве ты не слышал выстрела?

– Кто его убил? Кто? Дометий? Говори, козлиная борода!

Монах вырвался из рук Зорбаса и упал ниц к ногам архангела. Некоторое время он оставался без движения, приподняв голову и приоткрыв рот, словно прислушиваясь.

Вдруг монах радостно вскочил.

– Я их сожгу! – решительно сказал Захарий. – Архангел шевельнулся и дал мне знак! – Монах перекрестился. – Слава тебе, Господи! – сказал он. – Мне стало легче.

Зорбас снова схватил монаха под мышки:

– Иди-ка сюда, Иосиф. Пошли. Будешь делать то, что я велю.

Затем он повернулся ко мне.

– Дай мне деньги, хозяин. Я подпишу бумаги. Здесь – волки, а ты – ягненок, сожрут они тебя. Оставь это дело мне. Не беспокойся – они, жеребцы, у меня в руках. В полдень уйдем отсюда с лесом в кармане. Пошли, Захарий!

Они стали по-воровски пробираться к монастырю, а я направился к соснам.

Солнце уже взошло, небо и земля сияли, на листьях дрожала роса. Пролетевший передо мной черный дрозд уселся на ветке дикой груши, махнул хвостом, раскрыл клюв, посмотрел на меня и несколько раз насмешливо свистнул.

Находясь среди сосен, я увидел, как монахи с опущенными головами, в черных одеяниях выходят рядами во двор. Заутреня кончилась, и теперь они направлялись в трапезную.

Как жаль, что вся эта строгая и благородная внешность уже лишена души, подумалось мне.

Я устал от бессонной ночи и прилег на траве. Пахло бессмертником, дроком, шалфеем. Голодные пчелы, жужжа, впивались в полевые цветы и собирали мед. Вдали красовались прозрачные голубые горы, напоминавшие клубящийся в солнечном зное дым…

Предавшись покою, я закрыл глаза. Легкая радость объяла меня, словно вся эта зелень вокруг была раем, а эта свежесть, легкость, трезвое опьянение – Богом. Бог меняет лик свой, и счастлив тот, кто способен разглядеть его за всякой маской. Иногда он – стакан прохладной воды, иногда – младенец, танцующий у нас на коленях, иногда – кокетливая женщина, иногда – небольшая утренняя прогулка.

Мало-помалу все вокруг меня очищалось от примесей, становилось легким, превращалось, не изменяясь при этом, в видение. Сон и явь обрели одно лицо, я спал, видел во сне действительность и был счастлив. Земля и Рай стали единым целым. Полевым цветком с крупной каплей меда в сердцевине показалась мне жизнь, а душа моя – дикой пчелой, собирающей мед.

И вдруг меня вырвали из неги. За спиной у меня раздался негромкий разговор, а затем радостный голос:

– Хозяин, пошли!

Передо мной стоял Зорбас, а глаза его горели сатанинским огнем.

– Уходим? – спросил я с чувством облегчения. – Все уже кончено?

– Все! – ответил Зорбас, похлопав по карману своего пиджака. – Здесь у меня лес. Поздравляю! А вот и семь тысяч, в которые обошлась Лола! – И он вытащил из-за пазухи пачку банкнот. – Возьми их, долгов за мной больше нет, и мне перед тобой не стыдно. Здесь же – чулки, сумочки, парфюмерия и зонтик госпожи Бубулины. И арахис для попугая, и даже халва, которую я тебе подарил.

– Возьми себе на здоровье, Зорбас! – ответил я. – И поставь Богородице свечу во весь свой рост за то, что ты ее обидел.

Зорбас обернулся. Показался отец Захарий. Он был в перепачканной зеленью засаленной рясе и растоптанных сапогах и вел за повод двух мулов. Зорбас показал ему пачку сотенных:

– Разделим это, отче Иосиф, и купишь себе сто ок трески. Поешь ее, бедняга, поешь до отвалу, чтобы тебя вырвало, и избавишься раз и навсегда! Ну-ка, подставляй ладонь!

Монах жадно схватил засаленные бумажки и спрятал на груди.

– Нефти куплю… – сказал он.

Зорбас наклонился к уху монаха и сказал уже тише:

– Ночью, когда они уснут и будет ветер… Обольешь стены с четырех углов, обмакнешь лохмотья, тряпки, паклю – все, что под руку попадется, и подожжешь их… Понял?

Монах задрожал всем телом.

– Не дрожи, монах, – разве наказ тебе дал не архангел Михаил? Нефть, и с Богом! Будь здоров!

Мы поехали. Я в последний раз глянул на монастырь.

– Узнал, Зорбас?.. – спросил я.

– О выстреле? Не беспокойся понапрасну, хозяин. Прав Захарий: Содом и Гоморра! Дометий убил смазливого монашка.

– Дометий! Почему?

– Не нужно допытываться, хозяин. Грязь и смрад.

Он обернулся к монастырю. Монахи уже выходили из трапезной и затворялись в кельях.

– Прокляните меня, святые отцы![43] – крикнул Зорбас.

XIX

Первым человеком, которого мы встретили, спешившись уже ночью на нашем берегу, была Бубулина, которая казалась комком неясных очертаний у барака. Когда мы зажгли светильник, я увидел ее лицо и испугался.

– Что с тобой, мадам Ортанс? Уж не заболела ли?

С той минуты, как в голове у нее возникла великая надежда на свадьбу, старая русалка утратила все свое невыразимое словами сомнительное очарование. Она старалась забыть прошлое и сбросить с себя яркое оперение, в которое облеклась, ощипывая пашей, беев, адмиралов… Она возжелала стать серьезной, хозяйственной наседкой. Честной женщиной. Она больше не красилась, не наряжалась и не мылась. От нее стало дурно пахнуть.

Зорбас молчал и раздраженно теребил свои крашеные усы. Он нагнулся, зажег примус, поставил джезву для кофе.

– Бессердечный! – раздался вдруг голос старой шансонетки.

Зорбас поднял голову, посмотрел на нее, и глаза его подобрели. Он не мог слышать обращенного к нему умоляющего крика женщины, чтобы при этом внутри него не перевернулось все вверх дном. Одна женская слеза могла утопить его.

Не говоря ни слова, Зорбас положил в джезву кофе и сахару и помешал.

– Почему мы уже столько времени не венчаны? – ворковала старая русалка. – В селе показаться стыдно. Я опозорена! Я опозорена! Я покончу с собой!

Я устало прилег на постель и, опершись о подушку, испытывал непередаваемое наслаждение, наблюдая эту потрясающую своим пафосом комическую сцену.

Мадам Ортанс уже подошла к Зорбасу и коснулась его колен.

– Почему ты не привез венки? – спросила она душераздирающим голосом.

Зорбас почувствовал, как пухлая рука Бубулины дрожит у него на колене. Это колено было последним клочком твердой земли, за который цеплялась тысячекратно терпевшая кораблекрушение.

Зорбас хорошо знал это, и сердце его смягчилось. Однако он все так же молчал, разливая кофе в три чашки.

– Почему ты не привез венки? – снова раздался исполненный отчаяния голос.

– В Кастро хороших не было, – ответил Зорбас. – Он раздал чашки и уселся на корточках в углу. – Я написал в Афины, чтобы нам прислали такие, как нужно, – продолжал Зорбас. – И белые лампады заказал, и конфеты – все из шоколада с толченым миндалем…

По мере того как он говорил, фантазия его разыгрывалась все буйнее, глаза сверкали, и, словно поэт в огненный миг творения, Зорбас воспарял в небесные выси, где ложь и правда встречаются, становясь родными сестрами. Теперь он отдыхал, сидя на корточках, шумно потягивал свой кофе и курил сигарету: день прошел хорошо, лес был у него в кармане, он был доволен. А потому Зорбас разошелся:

– Наша свадьба, Бубулина, должна прогреметь на весь мир. Вот увидишь, какое я тебе свадебное платье заказал! Потому-то я и задержался на столько дней в Кастро, дорогая. Я выписал двух знаменитых портних из Афин и сказал им: «Невесте моей нет равных ни на Востоке, ни на Западе! Она была королевой четырех держав, а теперь, после смерти держав, овдовела и соблаговолила выйти за меня. Поэтому я хочу, чтобы и ее свадебное платье не имело себе равных; все из шелка и жемчуга, на подоле нашейте золотых блесток, на правую грудь – солнце, на левую – луну!» – «Но тогда при виде его все будут слепнуть! – воскликнули портнихи. – Зрение будет портиться!» – «Ну и пусть портится! – воскликнул я. – Да здравствует моя любовь!»

Мадам Ортанс слушала, прислонившись к стене. Масляная, совсем плотская улыбка расползлась по ее дряблому морщинистому личику, а розовая ленточка на шее чуть не разорвалась.

– Хочу тебе кое-что сказать на ухо… – прошептала она, глядя на Зорбаса осоловелыми глазами.

Зорбас подмигнул мне и наклонился к мадам.

– Я кое-что принесла тебе сегодня, – прошептала будущая невеста, касаясь язычком огромного волосатого уха.

Она вытащила из-за пазухи платочек с узлом на одном конце и подала его Зорбасу.

Зорбас взял двумя пальцами платочек, положил его на правое колено, а затем повернулся к окну и посмотрел на море.

– Не хочешь развязать узел, Зорбас? – спросила мадам. – Тебе совсем не интересно, бедняга?

– Выпью сперва кофейку да выкурю сигаретку, – ответил Зорбас. – Узелок я уже развязал и, что там внутри, знаю.

И он с укором поглядел на меня, словно говоря: «Ты во всем виноват!»

– Завтра будет сирокко, – сказал Зорбас. – Погода переменилась. Деревья распустятся, груди у девушек разбухнут так, что и в блузах не удержатся… Весна-плутовка, изобретение Сатаны!

Он немного помолчал и заговорил снова:

– Все, что есть хорошего в этом мире, – изобретения Сатаны. Красивую женщину, весну, вино – все это сотворил Сатана. А Бог сотворил монахов, посты, шалфей да дурнушек – тьфу, пропади они пропадом!

Сказав это, Зорбас бросил свирепый взгляд на злосчастную мадам, которая слушала его, забившись в угол…

– Зорбас… Зорбас… – время от времени умоляла она.

Но тот закурил новую сигарету и смотрел на море.

– Весной, – продолжал он, – царствует Сатана. Распускают пояса, расстегивают блузочки, старухи вздыхают… Эй, госпожа Бубулина, не протягивай крюки!

– Зорбас… Зорбас… – снова взмолилась мадам, нагнулась, взяла платочек и сунула Зорбасу в руку.

Тот отшвырнул прочь сигарету, схватил узелок, развязал его и уставился на свою раскрытую ладонь.

– Это еще что такое? – спросил Зорбас с отвращением.

– Кольца… Колечки, радость моя… Обручальные… – пробормотала, дрожа, старая русалка. – И кум здесь, спасибо ему, вечер замечательный, сирокко дует, Бог нас видит, давай обручимся, Зорбас!

Зорбас поглядывал то на меня, то на мадам Ортанс, то на кольца. Много демонов боролось внутри него, и ни один из них не мог победить. Несчастная женщина испуганно смотрела на него…

– Зорбас… Зорбас… – ворковала мадам.

Зорбас вдруг тряхнул головой и принял решение. Лицо его засияло, он хлопнул в ладоши и вскочил.

– Давай выйдем! – крикнул он. – Под звезды, чтобы Бог видел нас! Возьми кольца, кум. Псалмы знаешь?

– Нет, – ответил я, уже вскочив с постели и помогая мадам подняться.

– Зато я знаю. Забыл сказать тебе, что я чтецом в церкви был, ходил за попом на свадьбах, на крестинах, на похоронах, выучил тропари назубок. Иди ко мне, Бубулина, иди ко мне, моя утка, иди ко мне, фрегат Европы, стань справа!

Среди всех демонов, пребывавших в Зорбасе, в тот вечер победу снова одержал шутливый, добросердечный демон. Зорбасу стало жаль старую шансонетку, сердце его растаяло, когда он увидел ее помутневшие состарившиеся глаза, устремленные на него с такой мучительной тревогой.

– Черт побери! – пробормотал Зорбас, принимая решение. – Если я могу сделать еще одно удовольствие женскому племени, ну так давай сделаю его!

Он выскочил на берег, взял мадам под руку, дал мне кольца, повернулся к морю и запел: «Благослови нас, Боже, отныне и во веки веков, аминь!»

Он повернулся ко мне и сказал:

– Запомни, хозяин…

– Нет сегодня «хозяина», – отрезал я. – Зови меня кумом.

– Ну так запомни, кум, когда я крикну: «Давай! Давай!», наденешь нам кольца.

Сказав это, он фальшивым, козлиным голосом запел: «О рабе Божьем Алексии и о рабе Божьей Фортенции, обручающихся друг с другом, и о спасении душ их Господу помолимся!»

– Господи, помилуй! Господи, помилуй! – проблеял я, с трудом сдерживая смех и слезы.

– Есть и другие тропари, но дьявол меня побери, если я их помню! Перейдем лучше к сути дела, – сказал Зорбас.

Он рванулся, крикнул: «Давай! Давай!» – и протянул мне свою ручищу.

– Протяни и ты свою ручку, моя душечка, – сказал Зорбас своей нареченной.

Пухлая, изъеденная щелочью рука дрожала. Я надел им на пальцы кольца, и Зорбас самозабвенно, словно дервиш, завопил: «Обручается раб Божий Алексий с рабой Божьей Фортенцией, во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь! Обручается раба Божья Фортенция с рабом Божьим Алексием…»

– Готово! И это дело сделано – примите мои поздравления! Иди-ка сюда, госпожа Зорбадена[44], прими от меня первый целомудренный поцелуй в твоей жизни!

Но мадам Ортанс рухнула наземь, обняла колени Зорбаса и зарыдала, а Зорбас сочувственно покачал своей разгоряченной головой и пробормотал:

– Бедные женщины!

Мадам Ортанс поднялась, оправила юбки и раскрыла объятия.

– Нет уж! – воскликнул Зорбас. – Сегодня Страстной вторник, руки прочь! Пост!

– Зорбас… – томно шептала женщина.

– Потерпи, мадам, до Пасхи, тогда и отведаем мяса. И красные яйца вместе разобьем. А теперь пора домой. Что люди скажут, если увидят тебя в столь поздний час на улице?

Бубулина умоляюще смотрела на него.

– Нет, нет, – сказал Зорбас. – На Пасху! Пошли с нами, кум!

И тайком сказал мне на ухо:

– Ради бога, не оставляй нас одних! Сегодня я совсем не в настроении.

Мы направились к селу. Небо искрилось, пахло морем, стенали ночные птицы. Счастливая и меланхолическая старая русалка тащилась, повиснув на руке у Зорбаса.

Сегодня она наконец добралась до гавани, к которой стремилась всю жизнь. Всю жизнь несчастная пела, развлекалась, насмехалась над честными женщинами, но сердце ее горело в огне. Когда надушенная и напомаженная, покрытая толстым слоем штукатурки мадам Ортанс проходила в броских нарядах по улицам Александрии, Бейрута, Константинополя и видела, как бедные женщины кормят своим молоком младенцев, грудь у несчастной ныла, разбухала, а соски вздымались, тоже желая младенческих губ. «Выйти замуж, выйти замуж и родить ребенка…» – вот на что были устремлены все помысли и стремления ее жизни, и мадам стенала. Но ни одному человеку никогда не призналась она в своих страданиях. И вот наконец – слава Богу! (правда, несколько поздновато, но все равно хорошо), – потрепанная и разбитая морскими бурями, приближалась она к многожеланной гавани…

Время от времени она поднимала глаза и тайком поглядывала на шедшего рядом длинного висельника. «Это не богатый паша с золотыми кистями, не прекрасный юный бей, но все равно хорошо – слава Богу! Он стал моим мужем, он пойдет со мной под венец – слава Богу!»

Зорбас чувствовал тяжесть навалившегося на него тела и поспешно тащил мадам, чтобы поскорее добраться до села и избавиться от нее. А несчастная спотыкалась о камни, ломая ногти на ногах, мозоли доставляли ей мучения, но она не проронила ни звука. К чему тут слова? К чему жалобы? Все было хорошо – слава Богу!

Мы уже миновали смоковницу архонтовой дочки, сад вдовы, показались первые сельские дома. Мы остановились.

– Спокойной ночи, дорогой, – сказала счастливая шансонетка и привстала на цыпочки, пытаясь дотянуться до губ нареченного.

Но Зорбас даже не наклонился.

– Хочешь я припаду с поцелуями к ногам твоим, любимый? – спросила женщина, собираясь броситься наземь.

– Нет, нет! – воскликнул растроганный Зорбас и схватил ее в объятия. – Это я должен целовать тебе ноги, госпожа моя, только мне лень… Спокойной ночи!

Мы расстались. Обратно мы с Зорбасом шли молча, вдыхая полной грудью благоуханный воздух. Зорбас вдруг повернулся и посмотрел на меня:

– Что делать будем, хозяин? Смеяться или плакать? Посоветуй.

Я не ответил. И у меня тоже комок в горле стоял, сам не знаю отчего – от слез или от смеха.

– Скажи, хозяин, – вдруг снова спросил Зорбас, – как звали древнего бога-повесу, который никого, совсем никого из женского племени не оставлял без утешения? Что-то я такое слышал. Он, кажется, тоже красил бороду, разукрашивал себе руки сердцами да русалками, маскировался, прикидываясь то быком, то лебедем, то бараном, то ослом, как только было по вкусу всякой там, с позволения сказать, потаскушке. Ну-ка, скажи, как его звали, будь добр!

– Ты, наверное, имеешь в виду Зевса. Как это ты его вспомнил?

– Бог да благословит душу его! – сказал Зорбас, воздев руки к небу. – Он много вынес, много выстрадал, настоящий великомученик, послушай меня, хозяин, я тоже кое-что понимаю. Ты только книжки слушаешь, но сам подумай – кто их пишет! Пф! Учителя! А что учителя могут понимать в бабниках да бабах? Пропади они пропадом!

– А почему бы, Зорбас, и твоей милости не написать, не поведать нам про все чудеса земные?

– Почему? Да потому, что я живу всеми этими чудесами и времени просто не хватает. То люди, то женщина, то вино, то сандури – времени просто нет взяться за эту дрянь – за перо. Потому-то мир и достался бумагомарателям. Кто живет чудесами, у того нет времени, а у кого есть время, тот не живет чудесами. Понятно?

– Так что же Зевс? Не увиливай в сторону.

– Эх, несчастный он! – вздохнул Зорбас. – Только я знаю, как он натерпелся. Он и вправду любил женщин, но не так, как думаете вы, бумагомаратели, совсем не так! Он их жалел, понимал страдание каждой из них и ради них жертвовал собой. Когда он видел, как где-нибудь в провинции старая дева сходит с ума или с какой-нибудь лакомой женщиной – пусть даже и не лакомой, а уродиной! – нет рядом мужа, а ей не спится, он, сердобольный, творил крестное знамение, переодевался, принимал тот вид, который был на уме у женщины, и входил к ней в комнату.

Поверь, у него совсем не было настроения для любовных трудов, нередко все это ему совсем надоедало, и нужно отдать ему должное – как он только, злополучный, поспевал управляться со столькими? Часто он уставал и был не в духе. Случалось ли тебе, хозяин, видеть козла, который покрыл нескольких коз? Из пасти у него слюни текут, глаза мутные и гноящиеся, кашляет он, хрипит, на ногах едва держится. В таком вот плачевном состоянии нередко бывал и бедняга Зевс. Возвращается он домой рано утром и говорит: «Когда же, господи Иисусе, прилягу я наконец и отосплюсь? На ногах уже не стою!» – и только слюни утирает.

И вдруг слышит он стон – какая-то женщина на земле сбросила с себя простыни, вышла на террасу и застонала. И тут же сердце у Зевса размякает. «Эх, спущусь-ка я снова на землю, – бормочет он, – спущусь снова на землю, горемычный, – женщина застонала, спущусь утешить ее!»

До того довели Зевса женщины, что свело ему поясницу, то и дело тянуло его на рвоту, разбил его паралич – и испустил он дух. Пришел тогда его наследник Христос, увидел злосчастие старого бога и сказал: «Подальше от женщин!»

Я слушал Зорбаса, восхищался свежестью его мысли и трясся от смеха.

– Смейся, смейся, хозяин, но если даст то богодьявол, пойдут наши дела в гору – мне это кажется невозможным, но не в том дело! – знаешь, какую я фабрику открою? Брачное бюро! «Брачное бюро „ЗЕВС“»! Будут приходить ко мне несчастные женщины, которым не удалось найти себе мужа, старые девы, дурнушки, хромые, косоглазые, горбатые, а я буду принимать их в салоне, все стены которого будут увешаны фотографиями смазливых молодцов, и буду говорить им так: «Выбирайте, прекрасные дамы, кого желаете, а я возьму на себя труд сделать его вашим мужем». Найду я какого-нибудь похожего парня, одену его, как на фотографии, дам ему денег и скажу: «Улица такая-то, дом такой-то, отправляйся поскорее к такой-то, поухаживай за ней. Не брезгуй – я за все плачу – переспи с беднягой. Наговори ей нежных слов, какие мужчины говорят женщинам и каких несчастная никогда не слышала, поклянись жениться на ней, доставь горемычной немного удовольствия, которое получают даже козы, черепахи и сороконожки…»

А если когда-нибудь попадется вдруг старая тюлениха наподобие нашей госпожи Бубулины, которую, сколько ни плати, никто не пожелает утешить, ну, тогда я перекрещусь и сам займусь ею – я, директор бюро! Дураки будут говорить: «Погляди-ка на старого драндулета! У него что, глаза уже совсем не видят, нос совсем не чует?» – «И глаза мои видят, болваны, и нос мой чует, олухи, но есть еще у меня и сердце, и потому я сострадаю! А когда есть сердце, нельзя иметь ни носа, ни глаз! Пусть катятся они подальше!»

А когда и меня от чрезмерных благодеяний разобьет паралич и отдам я концы, откроет мне ключник Петр врата рая и скажет: «Заходи, Зорбас-страдалец, заходи Зорбас-великомученик, пойди приляг рядом со своим коллегой Зевсом, отдохни и ты, благословенный, ибо много вытерпел ты в жизни твоей!»

Зорбас говорил, воображение расставляло ему ловушки, в которые он тут же попадался, мало-помалу уверовав в свою сказку. В ту ночь, когда Зорбас уже закончил ее и мы проходили мимо смоковницы архонтовой дочки, он вздохнул и воздел руки к небу, словно давая клятву:

– Будь спокойна, моя Бубулина, прогнившая, измученная шхуна! Будь спокойна, не оставляю я тебя без утешения, нет, не оставлю! Четыре державы тебя оставили, молодость тебя оставила, Бог тебя оставил, но я, Зорбас, тебя не оставлю!

Уже миновала полночь, когда мы добрались до нашего берега. Поднялся южный ветер, его жаркие порывы долетали из Африки, наливая соками деревья, виноград и груди земли критской. Простирающийся в море остров, содрогаясь, принимал на себя жаркое оплодотворяющее дыхание ветра. Зевс, Зорбас, любовный южный ветер соединялись в моем воображении, принимая тяжелое мужское лицо с черной бородой, черными засаленными волосами, и оно припадало ярко-красными губами к мадам Ортанс – к земле.

XX

Мы улеглись на наших постелях. Зорбас довольно потирал руки.

– Хороший был день, хозяин. Что значит «хороший»? – спросишь ты. Полный! Сам подумай: утром мы были у чертовой матери – в монастыре и засунули настоятеля в мешок – да будет на нас его проклятие! Затем спустились в наше логово, встретили госпожу Бубулину, обручились, и вот, пожалуйста, – кольцо. Золотое, первый сорт: было у нее, говорит, два золотых английских фунта, которые дал ей в конце прошлого века английский адмирал. Мадам держала их на похороны, но теперь отнесла – в добрый час! – к ювелиру, и сделал тот кольца. Человек – таинство!

– Спи, Зорбас, – сказал я. – Угомонись, наконец, будет. Завтра предстоит торжественная церемония – установим первый столб подвесной дороги. Я и отца Стефана пригласил.

– Правильно ты поступил, хозяин, очень умно! Пусть придет козлиный поп, пусть придут старосты, раздадим свечки, и пусть их зажгут – это производит впечатление и поможет делу. Не смотри на меня так: у меня свой, персональный бог и персональный дьявол, а у людишек…

Зорбас засмеялся. Ему не спалось, мысли его бушевали буйным вихрем.

– Эх, дедушка! – сказал он немного погодя. – Бог да благословит его косточки! Был он распутник и капитан Пройдоха, как и я, но сходил паломником к Гробу Господню и стал хаджи[45]. Бог знал, что делал. Когда вернулся он в село, кум его, козокрад непутевый, говорит: «Эх, кум, не принес ты мне кусок Честного Креста от Гроба Господня!» – «Как это не принес, кум? – отвечает хитрый дед. – Тебя разве можно забыть? Приходи вечером ко мне домой и попа захвати – освятит он дерево, и возьмешь его. И жареного поросенка принеси, и вина – отпразднуем!»

Вернулся вечером дед домой, отломил от изъеденной шашелем двери кусок дерева – совсем крохотный, величиной с рисовое зернышко, завернул его в вату, капнул чуточку масла и стал ждать. И вот немного погодя приходит кум с попом и поросенком. Надел поп епитрахиль, совершил освящение, состоялась передача честного дерева, и все набросились на поросенка. И вот – представь себе, хозяин, – поклонился кум честному дереву, повесил его себе на шею и стал с того дня другим человеком. Совсем изменился. Ушел он в горы, присоединился к повстанцам, жег турецкие села, шел под пули, ничего не боялся. Да и чего было ему бояться? На нем было честное дерево, и свинец его не брал.

Зорбас засмеялся.

– Все дело – в идее, – сказал он. – Щепка от старой двери стала честным деревом. А не веришь – весь Честной Крест становится старой дверью.

Стоило только коснуться души Зорбаса, и она сразу же так и сыпала искрами.

– А на войне ты бывал, Зорбас?

– А я почем знаю? – ответил он, насупившись. – Не помню. На какой войне?

– Ну, за родину сражался?

– Стоит ли об этом болтать? Глупости все это – прошло и забылось.

– Это ты называешь глупостями, Зорбас? И не стыдно? Так ты говоришь о родине?

Зорбас вытянул шею и посмотрел на меня. Я тоже лежал на кровати, а над головой у меня горел светильник. Зорбас долго и серьезно смотрел на меня, теребя свои усы.

– Незаконченная вещь… – сказал он наконец. – Учительское тело, учительские мозги… Что бы я тебе ни говорил, все впустую, ты уж извини, хозяин.

– Но почему же? – запротестовал я. – Я понимаю, Зорбас, клянусь, понимаю!

– Да, умом понимаешь. И говоришь: это – правильно, это – неправильно. Это – так, это – не так. А что из этого следует? Когда ты говоришь, смотрю я на твои руки, на твои ноги, на твою грудь, и все это молчит, не говорит ни слова. Будто все это бескровное. Как же ты можешь понять? Головой, что ли? Пф!

– Говори, Зорбас, не уходи в сторону! – крикнул я, чтобы раззадорить его. – Думаю, что тебе, бессовестный, до родины и дела нет!

Он разозлился и так стукнул кулаком о стену, что канистры загрохотали.

– Не смей так говорить! – крикнул Зорбас. – Я – вот этот самый, что перед тобой, – вышил из собственных волос Святую Софию и носил ее, повесив на шею как талисман. Да, вот этими самыми ручищами вышил, из этих вот волос, которые тогда были черными как вороново крыло. Бродил и я вместе с Павлосом Меласом[46] по македонским горам – храбрец, зверь лютый, в фустанелле[47], с амулетами, в красной феске, с цепями, с пистолетами и кобурами. Был я весь в железе, серебре и заклепках, а когда шел – грохотал, словно кавалерия на марше. Вот смотри!.. Здесь, здесь… Сюда посмотри!.. Сюда!..

Он распахнул рубаху, сбросил штаны.

– Посвети! – велел Зорбас.

Я поднес светильник к его худому, с задубевшей кожей телу и увидел глубокие шрамы и следы от пуль, когда-то продырявивших его.

– А теперь сюда погляди! – Он повернулся, показывая спину. – Есть хоть одна рана на спине?.. Понятно? Теперь поставь светильник на место!

Зорбас надел рубаху и штаны и уселся на постели.

– Чушь! – сердито прорычал он. – Позор! Да когда же, наконец, человек станет человеком! Мы носим штаны, воротнички, шляпы, но до сих пор остаемся мулами, волками, лисами, свиньями. Мы, говорят, подобие Божье… Кто? Мы? Тьфу на наши морды!

В мыслях Зорбаса возникали жуткие воспоминания, и он разъярялся все больше. Из-за покрытых слюной дырявых зубов вырывались какие-то неразборчивые слова. Зорбас поднялся, схватил кувшин с водой и принялся пить, пока не утолил жажду и не пришел в себя.

– К какому месту на мне ни притронься – буду стонать от боли: я весь в ранах, – продолжал Зорбас. – Это не про баб болтать! Как почувствовал себя настоящим мужчиной, так в их сторону даже глядеть перестал. А если и глядел, то для того только, чтобы взять, поиграть чуток, как петух, и уйти прочь. «Эти куницы смердящие, грязные попадьи только силу хотят у меня отнять, – говорил я. – Тьфу, чтоб им пропасть!»

Взял я ружье, и вперед! Пошел к повстанцам, стал комитадзисом. Однажды в сумерках пробрался я в болгарское село и спрятался в хлеву. Дом тот принадлежал болгарскому попу, свирепому, кровожадному комитадзису. Вечером снимал поп рясу, одевался пастухом и с оружием в руках отправлялся в греческие села. Утром на рассвете возвращался он домой, смывал грязь и кровь и приступал к литургии. В те дни убил он греческого учителя прямо в постели, во время сна. Спрятался я, значит, в хлеву у попа и жду. Лежу ничком на навозе за двумя быками и жду. И вот вечером входит поп накормить скотину. Бросился я на него и зарезал, как ягненка. Отрезал ему уши и взял с собой. Собирал я, видишь ли, болгарские уши. Так вот, взял я поповские уши и ушел.

Через несколько дней снова пришел я в то же село среди бела дня, будто бродячий торговец. Оружие я оставил в горах, а в село пришел купить хлеба, молока да обувь для наших молодцов. И вот вижу у одного из домов босых ребятишек во всем черном: держали они друг дружку за ручонки и просили милостыню. Три девочки и два мальчика. Старшему еще десяти не было, младший – совсем младенец: старшая девочка держала его на руках, целовала и ласкала, чтобы он не плакал. Сам не знаю как – видать, озарение Божье, – подошел я к ним и спрашиваю по-болгарски:

– Чьи вы, ребятки, будете?

Старший мальчик поднимает свою маленькую головку и говорит:

– Попа, что на днях в хлеву зарезали.

В глазах у меня помутилось, земля пошла кругом, словно мельничный жернов. Прислонился я к стене, земля остановилась.

– Подойдите ко мне, ребятки, – говорю я. – Подойдите ближе!

Вытащил я из патронташа кошель, битком набитый турецкими лирами да медзитами[48], опустился на колени и высыпал все на землю.

– Берите! – закричал я. – Все берите!

Дети бросились на землю и стали собирать ручонками лиры да медзиты.

– Берите! Это все ваше! – кричал я.

Оставил я им и короб с товаром.

– Это все ваше! Берите все!

И пустился оттуда со всех ног. Выбежал я из села, распахнул рубаху, вытащил вышитую моими же руками Святую Софию, разорвал ее, выбросил прочь и бежал, бежал…

До сих пор бегу!

Зорбас прислонился к стене, повернул голову и посмотрел на меня:

– Так я спасся.

– От родины спасся?

– Да, от родины, – спокойным, твердым голосом ответил Зорбас и, чуть погодя, добавил: – Спасся от родины, от попов, спасся от денег – все это я отсеял, пропустил через сито. Чем больше отсеиваю, тем легче мне становится. Как тебе объяснить? Освобождаюсь, становлюсь человеком.

Глаза Зорбаса сияли, широкие губы радостно улыбались.

Помолчав немного, он распалился снова: сердцу его стало тесно в груди, и оно уже не повиновалось никаким приказам.

– Когда-то я говорил: этот вот – турок или болгарин, а этот – грек. Ради родины, хозяин, я таких дел наделал, что у тебя, как послушаешь, волосы встанут дыбом: резал, грабил, жег села, насиловал женщин, уничтожал дома… Почему? Потому что они были болгарами да турками. «Чтоб ты пропал, сволочь! – нередко говорю я сам себе и сам же ругаю себя последними словами. – Чтоб ты сгинул, безмозглый!» Теперь, когда я набрался наконец ума, я говорю: этот вот – хороший человек, а этот – плохой. Что значит «болгарин» или «ромей»? Для меня это одно и то же. Единственное, что имеет значение, – плох он или хорош. А теперь, чем больше я старею, – клянусь хлебом, который я ем! – мне все более кажется, что даже это перестает меня интересовать. Да и что значит «плохой» или «хороший»?! Мне их всех жаль, душа за всех болит, хоть я и делаю вид, что мне до них никакого дела нет. Вот, говорю я себе, этот бедняга ест, пьет, любит, боится, имеет своего бога и дьявола, и он тоже загнется, и он тоже в землю ляжет, и сожрут его черви… Эх, несчастный! Все мы – братья… Мясо для червей!

А если речь идет о женщине, ну, так тут уже – ей-богу! – рыдать хочется. Твое благородие то и дело смеется надо мной за то, что я люблю женщин. Да как же их не любить?! Создания они слабые, сами не знают, что с ними происходит, возьмешь их за грудки – они тут же раскрываются и отдаются без остатка!

Пошел я однажды опять-таки в болгарское село. Подлый ромей, сельский староста, выдал меня, и вот окружили меня в доме, где я прятался. Выскочил я на террасу, перебираюсь с крыши на крышу – ночь была лунная, – прыгаю, словно кот, по крышам, пытаюсь уйти. Тень мою заметили, поднялись на крыши и стали палить из ружей. Что делать? Прыгнул я в какой-то двор. А во дворе том болгарка спала. Вскочила она в одной рубахе, увидела меня и открыла уж было рот, чтобы закричать, но я протянул руку и говорю ей: «Помолчи! Ради бога, помолчи!», а затем – хвать за груди. Женщина побледнела, сникла. «Пойдем в дом, – говорит мне тихо. – Пойдем в дом, чтобы нас не увидели…» Вошли мы в дом, сжала она мою руку и спрашивает: «Ты – ромей?» – «Да, ромей. Не выдавай меня!» Обнял я ее за талию, она – ни звука. Переспал я с ней, и сердце от наслаждения трепетало. «Вот, Зорбас, – сказал я себе, – вот что значит женщина, вот что значит человек. Болгарка она? Ромейка? Тарабарка?[49] Все равно! Она – человек. Человек! Так не стыдно ли тебе убивать? Пропади ты пропадом!»

Так говорил я, пока был с ней, у ее теплой груди. Но разве родина – сука бешеная – отпустит?! Утром ушел я в болгарской одежде, которую дала мне болгарка-вдова: вынула она из сундука одежду покойного мужа, стала целовать мне колени и просила вернуться.

Как же! Вернулся я на следующую ночь, так сказать, патриотом – зверем неукротимым, вернулся с канистрой нефти и сжег село. Должно быть, и она сгорела, несчастная. Звали ее Людмила…

Зорбас вздохнул, закурил сигарету, затянулся пару раз, затем отшвырнул ее и сказал:

– Родина, говоришь… Читаешь всякую дрянь в своих бумажках… Ты меня послушай: до тех пор пока существует родина, человек остается зверем, неукротимым зверем… Но я – слава богу! – спасся. Спасся! А ты?

Я не ответил. Все вопросы, которые я пытался развязать узел за узлом в своем одиночестве, прикованный к креслу, этот человек решил мечом в горах на свежем воздухе.

Я безутешно закрыл глаза.

– Уснул, хозяин? – устало спросил Зорбас. – А я, болван, все рассказываю да рассказываю!

Он, ворча, улегся на постели, и вскоре раздался его храп.

Всю ночь я не смог глаз сомкнуть. Соловей, впервые певший тогда в нашем одиночестве, наполнил сердце мое невыносимой тоской, и вдруг я почувствовал, как из глаз моих текут слезы.

На рассвете я поднялся, стал у двери, посмотрел на море и на землю, и показалось мне, будто мир за ночь изменился. Росший на песке кактус, вчера еще совсем убогий, покрылся крохотными белыми цветами, а воздухе был разлит идущий издали сладостный аромат цветущих лимонных и апельсиновых деревьев. Я сделал несколько шагов по новой, разубранной земле и все не мог насытиться вечно обновляющимся чудом.

Вдруг за спиной у меня раздался крик. Я обернулся и увидел обнаженного до пояса Зорбаса, который стоял в дверях и тоже зачарованно созерцал весну.

– Что это, хозяин?! – воскликнул он потрясенно. – Ей-богу, сегодня я вижу мир впервые. Что за чудо, хозяин, эта синева, которая колышется там вдали? Как ее зовут? Море? Море? А это что – в зеленом переднике с цветами? Земля? Какой мастер сотворил все это?! Клянусь, хозяин, я впервые вижу мир!

На глазах у него были слезы.

– Эй, Зорбас! – воскликнул я. – Ты что, сдурел?

– Не смейся! Разве ты сам не видишь? Колдуют над нами, хозяин!

Зорбас выскочил из дому и пустился в пляс, катаясь по траве, словно жеребенок весной.

Взошло солнце, и я подставил ладони погреться под его лучами. Деревья расцветали, грудь расширялась, душа расцветала, словно дерево, и чувствовалось, что душа и тело созданы из одного и того же материала.

Зорбас уже поднялся с травы. Его волосы были все в росе и в земле.

– Поторапливайся, хозяин! – закричал он. – Давай оденемся и принарядимся – сегодня у нас освящение. В любую минуту могут нагрянуть поп со старостами. Если они увидят, что мы катаемся по траве, позор компании! Так что надеть рубахи с накрахмаленными воротничками и галстуки! Сделай рожу посерьезнее! Ничего, если головы нет, достаточно, чтобы шляпа была… Эх, люди!

Мы оделись, приготовились, пришли рабочие, появились и старосты.

– Потерпи, хозяин, не вздумай смеяться, не то – опозоримся!

Впереди шел отец Стефан в засаленной рясе с бездонными карманами. При освящении, на похоронах, на свадьбах, на крестинах он бросал в эти бездны все, чем его только благодарили, – изюм, бублики, пироги с творогом, огурцы, котлеты, кутью, конфеты, а вечером старая попадья надевала на нос очки и, жуя, принималась за разбор…

За отцом Стефаном шли старосты – Контоманольос, хозяин кофейни, который повидал мир, потому что ездил до самой Ханьи и даже видел принца Георгия; спокойный и радушный дядюшка Анагностис в белоснежной рубахе с широкими рукавами; строгий и официальный учитель с тростью и, наконец, ступающий медленным, тяжелым шагом Маврантонис в черным платке, черной рубахе и черных сапогах – он поздоровался, едва приоткрыв рот, скорбный и угрюмый, и остановился поодаль, повернувшись к морю спиной.

– Во имя Бога! – торжественно произнес Зорбас.

Он пошел впереди, а все прочие последовали за ним, исполненные религиозного благочестия.

Прадавние воспоминания о магических священнодействиях пробуждались в груди у крестьян. Все устремили взгляд на попа, словно ожидая увидеть, как он борется с незримыми силами и заклинает их. Вот уже тысячи лет чародей воздымал руки, кропил кропилом воздух, бормотал всесильные чудодейственные слова, и лукавые демоны убегали, а из воды, земли и воздуха спешили на помощь человеку добрые духи.

Мы подошли к яме, вырытой у берега для первого столба подвесной дороги. Рабочие подняли большое сосновое бревно и установили его вертикально в яме. Отец Стефан надел епитрахиль, взял кропило и, осуждающе глядя на бревно, начал строго бубнить заклятие: «…и водрузи его на твердой скале, дабы ни ветер, ни вода не смогли причинить ему вред… Аминь!»

– Аминь! – громовым голосом воскликнул Зорбас и перекрестился.

– Аминь! – воскликнули старосты.

– Аминь! – рабочие воскликнули последними.

– Бог да благословит труды ваши и пошлет вам блага Авраама и Исаака! – пожелал отец Стефан, а Зорбас сунул ему в руку купюру.

– Прими мое благословение! – довольно пробормотал поп.

Мы вернулись в барак, где Зорбас стал угощать вином и постной закуской – осьминогом, кальмарами, мочеными бобами, маслинами, а затем все официальные гости двинулись вдоль берега и пропали из виду. Магический обряд окончился.

– Хорошо это у нас получилось! – сказал Зорбас, довольно потирая ручищи.

Он разделся, надел рабочую одежду, взял кирку и крикнул рабочим:

– Вперед и с Богом, ребята!

Весь тот день Зорбас яростно трудился, уйдя в работу с головой. Через каждые пятьдесят метров рабочие копали яму, устанавливали столбы и тянули трос до самой вершины. Зорбас производил измерения, вычисления, отдавал распоряжения, не поев, не покурив, не передохнув в течение всего дня. Он отдался делу целиком.

– Половинчатые работы, – сказал мне как-то Зорбас, – половинчатые разговоры, половинчатые грехи, половинчатые добродетели и довели мир до его нынешнего плачевного состояния. Дойди же до конца, человек, бей, не бойся! Бог значительно больше презирает полудьявола, чем архидьявола!

Вечером после работы Зорбас в изнеможении улегся на берегу.

– Я усну здесь, – сказал он. – Дождусь здесь рассвета, и снова примемся за работу. Назначу смены, которые будут работать и ночью.

– К чему такая спешка, Зорбас?

Он немного помедлил с ответом.

– К чему? Хочу увидеть, правильно ли я определил угол. Если нет, то дьявол нас попутал, хозяин. А чем скорее я увижу, что дьявол нас попутал, тем лучше!

Зорбас торопливо и жадно поел, и вскоре берег огласился его храпом. А я некоторое время сидел еще, наблюдая на бледно-голубом небе звезды. Я видел, как весь небосвод едва заметно движется, полный созвездий, и череп мой, словно купол обсерватории, тоже двигался, следуя за звездами. «Созерцать пути звезд, круговращаясь вместе с ними…»[50] Эти слова Марка Аврелия исполнили сердце мое гармонии.

XXI

Наступила Пасха. Зорбас принарядился, надел цурапьи – македонские толстые шерстяные носки баклажанного цвета, которые связала ему какая-то кума, и обеспокоенно прохаживался по холму у берега. Приставив ладонь козырьком поверх своих огромных бровей, он вглядывался вдаль – в сторону села.

– Запаздывает, негодница, запаздывает, потаскуха, запаздывает, изодранный флаг…

Новорожденная бабочка прилетела и попыталась было сесть Зорбасу на усы. Зорбасу стало щекотно, он дунул ноздрями, бабочка тихо взлетела и пропала в солнечных лучах.

Мы ожидали мадам Ортанс, чтобы вместе отпраздновать Светлое воскресенье. Мы уже зажарили на вертеле барашка, приготовили кокореци[51], расстелили на песке белую простыню, покрасили яйца и полушутя-полурастроганно договорились с Зорбасом устроить ей блестящий прием. На пустынных песчаных берегах эта располневшая, надушенная, чуть прогнившая русалка невольно привлекала нас своим чудаковатым очарованием. Когда ее не было с нами, чего-то не хватало – запаха, напоминающего одеколон, красного цвета, переваливающейся утиной походки, хрипловатого голоса и пары прокисших выцветших глаз.

Из миртовых и лавровых ветвей мы соорудили триумфальную арку, через которую ей предстояло пройти, поверх арки прикрепили четыре флага – Англии, Франции, Италии и России, а еще выше посредине – длинную белую простыню с голубыми полосами[52]. Пушек у нас не было, но мы одолжили пару ружей и решили дожидаться на холме и, едва заметив, что наша тюлениха приближается своей виляющей походкой к берегу, тут же начать пальбу. В этот великий день нам хотелось воскресить на пустынном песчаном берегу ее былое величие, чтобы бедняжка забылась на какое-то время и уверовала, будто она снова – молодая, румяная, с упругой грудью, в лаковых туфельках и шелковых чулках. Да и какое значение имело бы Воскресение Христово, если бы не призывало воскреснуть в нас юность, радость, веру в чудо – так, чтобы старая кокотка снова стала двадцатилетней девушкой?

– Запаздывает, негодница, запаздывает, потаскуха, запаздывает, изодранный флаг… – время от времени бормотал Зорбас, подтягивая слезавшие баклажанные носки.

– Иди сюда, Зорбас! – позвал я. – Посиди здесь, в тени цератонии, покури. Придет она, никуда не денется.

Зорбас бросил последний, полный ожидания и надежды взгляд на дорогу к селу и устроился под цератонией. Уже близился полдень, было жарко. Вдали радостно и торопливо зазвонили пасхальные колокола. Время от времени до нас долетали звуки критской лиры[53]. Все село гудело, словно весенний улей.

Зорбас покачал головой.

– Прошли годы, когда душа моя всякий раз на Пасху воскресала вместе с Христом, – сказал он. – Прошли! Теперь воскресает только мое тело: угостил один, угостил другой, возьми, пожалуйста, эту закуску, возьми другую, ем я больше и более вкусную пищу, которая не превращается целиком в навоз, – что-то остается, что-то спасается, превращается в хорошее настроение, в танец и песню, в легкую ссору, и это самое «что-то» я и называю Светлым воскресеньем.

Зорбас сорвался с места и снова стал всматриваться вдаль, затем помрачнел и сказал сердито:

– Какой-то малец бежит.

Он сам рванул навстречу посыльному. Мальчуган приподнялся на цыпочках, что-то прошептал на уху Зорбасу, и тот встрепенулся рассерженно:

– Заболела? Заболела?! Пошел отсюда, не то я тебе… – Он повернулся ко мне: – Сбегаю в село, хозяин, погляжу, что там с потаскухой… Потерпи немного. Дай-ка мне пару крашенок, мы их с ней разобьем. Я мигом!

Зорбас сунул крашенки в карман, снова поправил сползавшие носки и отправился в путь.

Я спустился с холма и улегся на берегу на прохладной гальке. Дул легкий бриз, море покрылось барашками, две чайки опустились брюшком на небольшие волны и горделиво покачивались, следуя ритму моря.

Я с восторгом думал о спокойствии и прохладе, которые ощущали брюшком птицы, смотрел на чаек и думал: вот путь – найти великий ритм и доверчиво следовать ему!

Через час показался довольно поглаживающий свои усы Зорбас:

– Простудилась, бедняга. Ничего серьезного. Теперь, как пришла Страстная Неделя, отправилась и мадам прошлой ночью на бдение, хоть она и католичка, – ради меня, говорит. И простудилась, бедняга. Поставил я ей банки, натер хорошенько маслом из лампадки, дал рому – завтра будет здоровехонька. Ну и бесстыжая, есть в ней прелесть: было ей щекотно, когда я ее растирал, и ворковала она, как голубка.

Мы расположились у еды, Зорбас наполнил стаканы и нежно сказал:

– За ее здоровье! И пусть дьявол не спешит забирать ее!

Некоторое время мы ели и пили молча. Издали долетали, словно жужжание пчел, страстные звуки критской лиры: Христос все еще воскресал на террасах домов, а пасхальный барашек и пасхальные крендели все еще преобразовывались в исполненные любовной страсти мантинады.

Поев и выпив вдоволь, Зорбас навострил свое огромное, поросшее волосами ухо.

– Лира… – пробормотал он. – Танцуют в деревне!

Зорбас вскочил: он насытился, и вино ударило ему в голову.

– Чего мы тут расселись, как наседки? – воскликнул Зорбас. – Пошли попляшем! Не жаль тебе барашка? Так вот зря и пропадет? Ну-ка, вставай, потанцуем и споем! Зорбас воскрес!

– Погоди, Зорбас. Ты что – сдурел?

– Честное слово, хозяин, что бы ты ни говорил, а мне жаль барашка. И крашенок жаль, и пасхальных кренделей, и творога. Клянусь, если бы я съел хлеба да маслин, то сказал бы: «Эх, поспать бы, к чему тут веселиться? От маслин да хлеба чего еще ждать?» Но чтобы такая еда пропадала впустую – жаль! Пойдем, хозяин, отметим Воскресение!

– Сегодня у меня нет настроения. Сходи потанцуй и за меня тоже.

Зорбас схватил меня за руку и поднял на ноги:

– Христос воскрес! Ах, если бы мне твою молодость! Море, женщина, вино, работы непочатый край! И всему этому можно отдаться целиком, без остатка! Отдаться работе, вину, любви, не боясь ни Бога, ни дьявола! Вот что значит быть молодцом!

– Это барашек заговорил в тебе, Зорбас. Рассвирепел он и стал волком, – сказал я, засмеявшись.

– Барашек стал Зорбасом. Это Зорбас с тобой говорит! Слушай меня и ругай меня! Я – Синдбад-мореход, но не потому, что много странствовал по свету, вовсе нет! Я воровал, убивал, лгал, переспал с целой толпой женщин. Нарушил все заповеди. Сколько их? Десять? Почему их не двадцать, не пятьдесят, не сто, чтобы все их нарушить?! И все же, если есть Бог, я совсем не боюсь завтра же предстать пред ним. Не знаю, как тебе объяснить понятнее, но все это не имеет никакого значения. Да разве станет Бог подглядывать за всяким там червем земным и требовать от него отчета? Станет он гневаться, ругаться, портить себе настроение из-за того, что мы нарушили что-то, побывали на самке соседа-червяка да сожрали кусок мяса в среду или в пятницу? Да пропадите вы пропадом, жеребцы!

– Хорошо, Зорбас, – сказал я, желая раззадорить его, – Бог не спрашивает, что ты съел, зато спрашивает, что ты сделал.

– А я говорю, что даже этого он не спрашивает! «Откуда ты про то знаешь, Зорбас неотесанный?» – возразишь ты. Знаю, положительно знаю, потому что, если бы было у меня два сына, один – благоразумный, хозяйственный, рачительный, богобоязненный, а другой – гуляка, обидчик, обжора, бабник, преступающий законы, я садил бы с собой за стол обоих, однако сердце мое, пожалуй, лежало бы больше ко второму. Возможно, потому, что он на меня больше похож. Но кто сказал, что я на Бога похож меньше, чем отец Стефан, который день и ночь творит покаяния, копит деньги, а своему ангелу-хранителю даже воды не подаст?

Бог веселится, убивает, творит беззаконие, любит, трудится, гоняется за неуловимыми птицами, точь-в-точь как я. Ест то, что ему нравится, женщину берет ту, которая ему нравится. Бывает, идет по земле красавица писаная – душа радуется! – и вдруг разверзается земля, и нет ее. Куда она девалась? Кто взял ее? Если она благоразумная, говорят: «Бог ее взял». Если же она вертихвостка, говорят: «Дьявол ее взял». А я, хозяин, говорил тебе и снова говорю: Бог и дьявол – одно и то же!

Я не стал отвечать. Зорбас взял свою трость, лихо заломил шапку набекрень, сочувственно (так мне показалось) глянул на меня, и губы его на мгновение дрогнули, словно он желал сказать что-то, но передумал, и, подкручивая усы, быстро зашагал к селу.

В вечернем свете я видел на гальке его исполинскую тень: Зорбас удалялся, поигрывая тростью, и весь берег оживал от его шагов. Некоторое время я напрягал слух, пока шаги Зорбаса постепенно затихали вдали. И вдруг, почувствовав, что мне предстоит остаться в одиночестве, я вскочил. Зачем? Куда? Я не знал, еще не принял никакого решения рассудком, но тело мое вскочило само по себе и решило, не спрашивая меня.

– Вперед! – громко сказал я, словно отдавая приказ.

Я направился к селу. Шел я быстро и решительно, время от времени останавливаясь, чтобы вдохнуть воздух весны. Земля пахла ромашкой, а по мере приближения к селу все сильнее чувствовался идущий волнами запах лимонных и апельсиновых деревьев и цветущего лавра. На западе начала свой радостный танец звезда Венера.

«Море, женщина, вино, работы непочатый край!» – невольно сорвались с моих губ слова Зорбаса. «Море, женщина, вино, работы непочатый край! И всему этому можно отдаться целиком, без остатка! Отдаться работе, вину, любви, не боясь ни Бога, ни дьявола! Вот что значит молодость и сила!» – снова и снова мысленно повторял я, словно желая ободрить самого себя, и шел вперед.

И вдруг я резко остановился. Словно пришел туда, куда желал. Куда? Я глянул перед собой. Это был сад вдовы. За тростниковой изгородью и дикими смоковницами женский голос тихо пел песню. Я посмотрел вокруг. Никого. Я подошел, раздвинул тростник. Под апельсиновым деревом стояла женщина в черном, с открытой шеей. Она срезала цветущие ветки и пела. Ее полуобнаженная грудь сияла в сумерках.

Дыхание у меня перехватило. «Это зверь, – подумал я. – Зверь, которому это известно. Мужчины рядом с такими – слабые эфемерные создания, тупицы и болваны! Как и самки некоторых насекомых – кузнечик, акрида, паук, она тоже, наевшись и все еще ненасытная, пожирает на рассвете мужчин…»

Вдова словно вдруг почувствовала на себе мой взгляд, резко прервала свою тихую песню и обернулась. Словно две молнии, встретились наши взгляды. Я почувствовал слабость в коленях, словно увидел за тростником тигрицу.

– Кто там? – сдавленным голосом спросила вдова.

Она застегнула жилетку, скрыв грудь. Лицо ее помрачнело.

Я попытался было уйти, но слова Зорбаса тут же зазвучали в сердце, придав смелости. «Море, женщина, вино…»

– Это я. Я, открой!

Едва произнеся эти слова, я испугался и снова попытался было уйти.

И все же я выдержал – устыдился Зорбаса.

– Кто там?

Она сделала шаг – медленно, осторожно, бесшумно. Вытянула шею и прищурила глаза, пытаясь разглядеть. Затем шагнула еще раз – нагнувшись, крадучись.

И вдруг лицо ее просияло. Она высунула кончик языка и облизала губы.

– Хозяин? – спросила она, и голос ее стал нежнее.

Она сделала еще один шаг – затаившаяся, собранная, готовая к нападению.

– Хозяин? – снова спросила она глухо.

– Да.

– Иди сюда!

Выглянуло солнце, рассвело. Зорбас вернулся и сидел у барака. Он курил и смотрел на море, ожидая меня.

При моем появлении Зорбас поднял голову и посмотрел на меня. Ноздри его заходили, как у гончей. Он вытянул шею, глубоко вдохнул воздух, принюхался. И сразу же лицо его засияло: он учуял на мне запах вдовы.

Зорбас медленно поднялся. Лицо его расплылось в улыбке. Протянув ко мне руки, Зорбас сказал:

– Прими мое благословение!

Я лег, закрыл глаза, слушал, как тихо, убаюкивающе дышит море, и покачивался вместе с ним, словно чайка. Так вот, нежно убаюканный, уснул я и увидел сон. Исполинская негритянка сидела на корточках на земле, и казалось, будто она – древний киклопический храм из черного гранита. Я все ходил вокруг нее, пытаясь найти вход, будучи ростом с мизинец на ее ноге, не более. И вот, обойдя уже ее стопу, увидел я вдруг черную дверь, похожую на пещеру. Раздался голос:

– Входи!

И я вошел.

Проснулся я около полудня. Солнечные лучи скользили через окошко, рассыпались на простынях и ударялись о висевшее на стене зеркальце с такой силой, что, казалось, разбивали его на тысячи осколков.

Я вспомнил виденную во сне исполинскую негритянку, море соблазнительно шептало, я снова закрыл глаза, и показалось мне, будто я счастлив. Ставшее легким, довольное тело было словно зверь, который вышел на охоту, поймал добычу, съел ее, а теперь облизывался, лежа на солнце. Разум тоже был телом и отдыхал, насытившись. Казалось, мучительные вопросы, жестоко терзавшие его, получили самый простой ответ.

Все ликование минувшей ночи устремлялось из глубин моего существа, растекалось, поило и насыщало землю, из которой я был сотворен. Лежа так с закрытыми глазами, я слышал – так мне казалось, – как трещит и расширяется мое тело. Минувшей ночью я впервые столь осязаемо ощутил, что душа – тоже плоть, возможно более подвижная, более прозрачная, более свободная, но тоже плоть. Плоть и эта душа, которую немного клонит ко сну, которая ужасно устала от долгих походов и перегружена тяжким наследием, однако в великие мгновения она пробуждается и вскидывается, встряхивая пять своих щупальцев, словно крылья.

Какая-то тень упала на меня. Я открыл глаза. Зорбас стоял в дверях и довольно смотрел на меня.

– Не нужно просыпаться, хозяин! Не нужно… – тихо сказал он с материнской нежностью. – Сегодня тоже праздник. Спи!

– Я выспался всласть, – сказал я и резко поднялся.

– Сделаю тебе гоголь-моголь, – сказал Зорбас. – Это придает силы.

Я не ответил – побежал на берег, окунулся в море и обсох на солнце. Но в ноздрях, на губах, на кончиках пальцев у меня все еще был неистребимый сладостный запах. Словно мягкий творог. Словно лавровое масло, которым мажут себе волосы критские женщины.

Вчера она срезала охапку цветущих лимонных ветвей, чтобы отнести их сегодня в церковь Христову, в час, когда жители села танцуют на площади у тополей и церковь пуста. Иконостас над ее кроватью был весь в лимонном цвету, среди которого виднелась сердобольная и печальная Богородица.

Зорбас нагнулся и поставил рядом со мной чашку со взбитыми яйцами, положил два больших апельсина и пасхальный кулич. Он прислуживал мне молча и счастливо, словно мать возвратившемуся с войны сыну. Зорбас ласково глянул на меня и сказал:

– Пойду забью несколько столбов.

Я медленно жевал на солнце, погрузившись в глубокое телесное блаженство, словно плывя по освежающему изумрудному морю. Я не позволял разуму лишать тело плотской радости, удерживая ее в определенных границах и претворяя в мысль. Я предоставил телу свободу радоваться, как животное – с ног до головы, и только изредка поглядывал на чудо, которое было в мире вокруг, на чудо, которое было внутри меня, и говорил самозабвенно: «Что это? Как это мир смог обрести такую гармонию с нашими ногами, руками, телом?» А затем я закрывал глаза и молчал.

Вдруг я вскочил, пошел в барак, взял рукопись «Будды» и раскрыл ее. Я находился уже в конце. Лежа под цветущим деревом, Будда поднял руку и велел, чтобы пять элементов, пребывавших вокруг него, – земля, вода, огонь, воздух, дух – распались.

Я больше не нуждался в этом лике моего мучительного волнения, я уже прошел через него, окончил служение Будде, а теперь поднял руку и велел, чтобы Будда распался.

Торопливо, используя всемогущие заклинания – слова, я предавал исчезновению его тело, затем – его душу, затем – его разум. Безжалостно: я спешил.

Я нацарапал последние слова, издал последний крик и начертал толстым красным карандашом мое имя: я закончил.

Взяв толстый шпагат, я туго перевязал рукопись, испытывая странную радость, будто вязал по рукам и ногам грозного врага. Так дикари вяжут дорогих им покойников, чтобы те не могли выйти из могил и стать вампирами.

Прибежала босая девочка в желтой юбочке и с красным яйцом в руке. Девочка остановилась и испуганно посмотрела на меня:

– Ну? – спросил я с улыбкой, подбадривая ее. – Чего тебе нужно?

Девочка глотнула воздуху и сказала, запыхавшись:

– Мадама прислала меня за тобой. Она в постели сидит, бедняга. Тебя зовут Зорбас?

– Хорошо, – сказал я. – Приду.

Я вложил ей в другую ручку еще одно красное яйцо, девочка стиснула его и убежала.

Я встал и отправился в путь. Шум села все нарастал, слышались сладостные звуки критской лиры, праздничные голоса, ружейные выстрелы, мантинады. Когда я подошел к площади, юноши и девушки собрались у покрывшихся листвой тополей и готовились к танцу. Вокруг на каменных выступах сидели и наблюдали за ними, опустив подбородок на посох, старики, а за ними стояли старухи. Посредине сидел прославленный лирник Фануриос с апрельской розой за ухом. Левой рукой он держал критскую лиру, установив ее прямо на колене, а правой быстрыми движениями пробовал смычок с громко звенящими колокольчиками.

– Христос воскрес! – громко сказал я, проходя мимо.

– Воистину воскрес! – раздался радостный гул мужских и женских голосов.

Бросив быстрый взгляд, я увидел юношей в широких враках[54], туго стянутых поясами на стройных телах. На лоб и на виски им свисала, словно кудри, бахрома головных повязок. Увидел я и девушек с монистом на шее, в вышитых белых платках, которые, потупив взгляд, тайком поглядывали на юношей и желали их.

– Не хочешь к нам, хозяин? – послышались голоса, но я уже прошел мимо.

Мадам Ортанс лежала на своей широкой кровати – единственном предмете мебели, хранившем ей верность. Щеки ее горели, она кашляла.

Едва увидав меня, мадам жалобно застонала:

– А Зорбас, кум? Зорбас?..

– Он болен. С того дня, как ты заболела, и он заболел. Держит твою фотографию, смотрит на нее и вздыхает…

– Говори… говори… – прошептала бедная русалка и счастливо закрыла глаза.

– Он прислал меня спросить, не нужно ли тебе чего… Вечером он и сам придет, даже если придется ползти на четвереньках… Он уже не в силах, не может больше вынести разлуку.

– Говори… говори… говори…

– Он сказал, что получил телеграмму из Афин. Свадебное платье готово, венки, туфли, конфеты погрузили на корабль и везут сюда… И белые лампады с розовыми ленточками…

– Говори… говори… говори…

Но тут ее сон одолел. Дыхание мадам изменилось, она стала бредить. В комнате пахло одеколоном, нашатырем и потом, а через открытое окошко доносился со двора резкий запах птичьего помета и кроликов.

Я встал, собираясь уйти. В дверях появился Мимифос. Теперь на нем были сапоги и новые голубые шаровары, а за ухом – веточка базилика.

– Сбегай в Кало-Хорьо, Мимифос, доктора позови, – распорядился я.

Мимифос сразу же снял сапоги, чтобы не испортить в пути, и зажал их под мышкой.

– Найди доктора, передай от меня привет и скажи, пусть прискачет на своей кобыле во что бы то ни стало. Мадам, скажи ему, тяжело больна. Простудилась, бедняжка. Вот что скажи ему. Ступай.

– Уже иду!

Мимифос поплевал на руки и радостно хлопнул в ладоши, но не двинулся с места и только весело глядел на меня.

– Уходи, сказано тебе!

Но он не ушел, а подмигнул мне и лукаво улыбнулся.

– Хозяин, – сказал дурачок, – я отнес тебе домой флакон цветочной воды… Гостинец.

Он ждал, что я спрошу, от кого этот гостинец, но я молчал.

– Не хочешь спросить, кто тебе послал гостинец? – спросил он, захихикав. – Чтобы ты, говорит, волосы мазал, для запаха!

– Ступай скорее! Замолчи!

Он засмеялся, снова поплевал на руки и крикнул:

– Хоп! Хоп! Христос воскрес!

И исчез.

XXII

Пасхальный танец у тополей был уже в самом разгаре. Вел танец крепкий чернявый юноша. Ему не было еще и двадцати, его покрытых густым пушком щек еще не касалась бритва, а на открытой груди чернели густые курчавые волосы. Юноша запрокинул голову, ноги его ударялись о землю, словно крылья, глаза время от времени поглядывали на одну из девушек, и белки их дико сверкали на смуглом лице.

Радость и страх охватили меня. Я возвращался от мадам Ортанс: присмотреть за ней я позвал женщину, а сам спокойно отправился поглядеть, как танцуют критяне. Я подошел к дядюшке Анагностису, присел рядом с ним на каменном выступе и, наклонившись к его уху, спросил:

– Что это за парень ведет танец?

– Он, негодный, словно архангел, уносящий души, – ответил тот восторженно. – Сифакас, пастух. Целый год пасет стада в горах и только на Пасху спускается посмотреть на людей и потанцевать. – Старик вздохнул и пробормотал: – Ах, если бы мне его молодость! Мне бы его молодость, и я – клянусь верой! – взял бы Царьград!

Юноша вскинул голову и издал нечленораздельный вопль, напоминающий блеяние рассвирепевшего от похоти барана.

– Играй Фануриос! – закричал он. – Играй, и да сгинет Смерть!

Смерть погибала каждое мгновение и возрождалась каждое мгновение, как и жизнь. Тысячи лет юноши и девушки танцуют у ежегодно покрывающихся новой листвой деревьев – тополей, елей, дубов, платанов и изогнутых финиковых пальм, а на лицах у них – изнеможение от страстного желания. Лица эти исчезают затем под землей, меняются каждые двадцать лет, на смену им приходят новые лица. Но составляющий сущность всего этого Единственный всегда остается тем же – двадцатилетним, танцующим, бессмертным.

Парень поднял было руку, будто для того, чтобы подкрутить усы. Но усов у него еще не было.

– Играй! – закричал он снова. – Играй, Фануриос, не могу удержаться!

Лирник взмахнул рукой, лира загремела, колокольчики на смычке рассвирепели, юноша подпрыгнул, трижды хлопнув ногами в воздухе, взлетел на высоту человеческого роста и сорвал носками сапог белый платок с головы своего соседа по танцу – полицейского Манолакаса.

– Молодец, Сифакас! – раздались голоса, а девушки, вздрогнули и потупили взор.

И вдруг танец резко оборвался.

Старый пономарь Андрульос прибежал и, простирая вверх руки и с трудом переводя дыхание, закричал:

– Вдова! Вдова! Вдова!

Первым рванулся полицейский Манолакас, прервав тем самым танец. С площади было видно церковь, все еще украшенную миртом и лавром. Разгоряченные танцоры остановились, старики поднялись со своих каменных сидений, а Фануриос положил лиру на колени, вынул из-за уха апрельскую розу и вдохнул ее аромат.

– Где, Андрульос? – возбужденно закричали все. – Где?

– В церкви. Вот, только что вошла туда, богомерзкая, с охапкой лимонного цвета.

– Хватай ее, ребята! – закричал полицейский и бросился туда первым.

В эту минуту вдова в черном платке появилась на пороге церкви и перекрестилась.

– Вот она, шлюха! Вот она, потаскуха! Вот она, убийца! – раздались крики там, где только что танцевали. – Еще хватило наглости явиться сюда! Хватай ее, ребята! Село наше опозорила!

Одни бросились вместе с полицейским вниз – к церкви, другие стали швырять камнями сверху. Камень попал вдове в плечо. Она закричала, закрыла руками лицо и, согнувшись, бросилась бежать, но молодые парни были уже у церковной ограды, а Манолакас вытащил нож.

Вдова метнулась влево и ухватилась обеими руками за большой кипарис во дворе. Камень просвистел в воздухе, угодил ей в голову, черный платок упал, и волосы рассыпались по плечам.

– Ради Христа! Ради Христа! – стонала вдова, крепко обнимая кипарис.

Собравшись в ряд на площади, девушки кусали свои белые платки, а старухи, вцепившись в ограду, вопили:

– Убейте ее! Убейте ее!

Двое парней бросились к вдове, схватили ее, черная блуза разорвалась, и блеснула белая, как мрамор, обнаженная грудь. Кровь текла теперь с темени на лоб, на щеки, на шею.

– Ради Христа! Ради Христа! – продолжала стонать вдова.

Текущая кровь и сияющая грудь привели парней в возбуждение, и они вытащили из-за пояса ножи.

– Стойте! – закричал Манолакас. – Она – моя!

Почтенный Маврантонис все еще стоял на пороге церкви. Он поднял руку, все смолкли.

– Манолакас! – сурово сказал Маврантонис. – Кровь твоего двоюродного брата взывает. Успокой ее!

Я оторвался от изгороди, на которую взобрался перед тем, и бросился к церкви, но споткнулся о камень и упал. Сифакас, который как раз проходил мимо, схватил меня за шиворот, как хватают кошек, и поставил на ноги.

– Ты-то чего тут шатаешься, пижон? Уходи! – сказал он.

– Разве тебе не жаль ее, Сифакас? Пожалей ее!

– Я что, баба, чтобы жалеть? – засмеялся горец. – Я – мужчина!

И Сифакас мигом оказался на церковном дворе.

Я прибежал следом за ним. Все уже окружили вдову, наступило тяжелое молчание, и слышны были только ее тяжелые, задыхающиеся стоны.

Манолакас перекрестился, сделал шаг вперед, занес нож, старухи на ограде радостно завизжали. Девушки опустили платки, закрыв себе глаза.

Увидав над собой нож, вдова затрепетала и замычала, словно телка. Она припала к корням кипариса и вобрала голову в плечи. Волосы ее рассыпались по земле, показалась белоснежная шея.

– Во имя Бога! – завопил почтенный Маврантонис и тоже перекрестился.

Но в это самое мгновение позади нас раздался дикий крик:

– Брось нож, убийца!

Все изумленно обернулись на голос, Манолакас поднял голову: перед ним стоял Зорбас. Он яростно размахивал руками и кричал:

– И не стыдно вам? Что вы за герои? Всем селом собрались убить одну женщину! Крит позорите!

– Занимайся своим делом, Зорбас. Не вмешивайся! – прорычал Маврантонис и велел племяннику: – Манолакас! Во имя Христа и Богородицы, убей ее!

Манолакас рывком схватил вдову, швырнул ее наземь, наступил ногой на живот и занес нож.

Но нанести удар Манолакас не успел: Зорбас схватил его за руку. Обмотав ладонь своим большим платком, он стал вырывать у полицейского нож.

Вскочив на колени, вдова стремительно озиралась вокруг, ища, куда бежать. Но сельчане заняли выход и собрались кругом во дворе и на каменных выступах, а теперь, увидав, что вдова пытается бежать, двинулись к ней, сузив круг еще более.

Зорбас боролся, не издав ни звука, – проворный, гибкий, безмолвный. Стоя у двери, я взволнованно следил за борьбой. Образина Манолакаса побагровела от злости, Сифакас и еще один верзила двинулись было ему на помощь, но Манолакас яростно сверкнул глазами и крикнул:

– Прочь! Прочь! Не подходите!

Он снова с яростью бросился на Зорбаса и боднул его, как бык.

Зорбас молчал, закусив губу. Он, словно клещами, впился полицейскому в руку и увертывался то в одну, то в другую сторону, избегая ударов головой. Разъяренный Манолакас рванулся, вцепился зубами Зорбасу в ухо и потянул его к себе, пытаясь оторвать. Брызнула кровь.

– Зорбас! – в ужасе закричал я и бросился на помощь.

– Уходи, хозяин! – крикнул он. – Не вмешивайся!

Он стиснул кулак и нанес Манолакасу сильный удар ниже живота, в пах. Свирепое животное тут же ослабло, зубы его разжались, выпустив наполовину оторванное ухо, багровое лицо побледнело. Зорбас швырнул противника наземь, вырвал нож и ударом о плиты разбил его.

Зорбас отер платком сперва струившуюся из уха кровь, затем – залитое потом и кровью лицо. Он выпрямился и осмотрелся вокруг. Глаза его опухли и налились кровью.

– Вставай! Пошли со мной! – крикнул он вдове и направился к выходу со двора.

Вдова вскочила в диком порыве, собрала все силы, чтобы броситься следом, но не успела. Маврантонис молниеносно ринулся на нее, сбил с ног, несколько раз намотал волосы женщины себе на руку и одним ударом ножа отсек ей голову.

– Беру этот грех на себя! – крикнул он и швырнул голову на порог церкви, а затем перекрестился.

Зорбас обернулся, увидел это, вырвал себе клок из усов и застонал. Я подошел к нему и взял его за руку. Он опустил голову и посмотрел на меня: две крупные слезы повисли у него на ресницах.

– Пошли, хозяин! – сказал Зорбас сдавленным голосом.

В тот вечер Зорбас на еду даже смотреть не стал. «Горло свело, глотать не могу», – сказал он.

Зорбас промыл ухо холодной водой, смочил вату в ракии, сделал повязку, уселся на постели, сжимая голову в ладонях, и задумался.

Я прилег на пол, прислонился к стене и почувствовал, как по щекам моим медленно текут горячие слезы. Голова совсем не работала, я ни о чем не думал и только плакал от глубокой детской обиды.

Зорбас вдруг поднял голову. Его прорвало, и он стал кричать, продолжая свой яростный внутренний монолог:

– Все, что творится в мире, хозяин, несправедливо, несправедливо, несправедливо! Я, жалкий червяк и слизняк Зорбас, под этим не подписываюсь! Почему молодые должны умирать, а развалюхи жить? Почему умирают малые дети? Мой маленький сыночек Димитракис умер всего трех лет от роду, и я этого никогда – слышишь! – никогда Богу не прощу! Если он когда-нибудь наберется наглости явиться передо мной и если он действительно Бог, вот увидишь, как ему будет стыдно! Да, да, ему будет стыдно передо мной, слизняком!

Зорбас скривился от боли. Рана снова стала кровоточить, и он закусил губу, чтобы не закричать.

– Подожди, Зорбас, поменяю повязку.

Я снова промыл ему ухо ракией, взял присланной вдовой цветочной воды, которая лежала у меня на кровати, и смочил вату.

– Цветочная вода? – спросил Зорбас, жадно втягивая ноздрями запах. – Цветочная вода? Полей мне и на волосы, вот так, спасибо! И на ладони полей, все выливай, давай!

Он ожил, и я удивленно посмотрел на него.

– Кажется, будто я вхожу в сад вдовы.

И снова его взяла скорбь.

– Сколько лет, сколько лет земля создавала это тело! Смотришь на нее и думаешь: «О, если бы мне было двадцать лет, а весь род людской исчез с земли и осталась бы только она, чтобы создавать с ней детей – не детей, а настоящих богов – и вновь заселить мир!» И вот…

Зорбас вскочил, на глазах у него были слезы.

– Не могу здесь, хозяин! Мне нужно пройтись, несколько раз подняться в гору и спуститься вниз, чтобы тело устало, а мысли улеглись… Эх, вдова!.. Хочется затянуть по ней плач, сил больше нет!

Он вышел, отправился в сторону горы и исчез в темноте.

Я улегся на кровати, погасил светильник и снова, следуя моей злополучной человеческой привычке, принялся преобразовывать действительность, чтобы довести ее до абстрактной идеи, согласовать с самыми общими законами и прийти к жуткому выводу, что произошедшее должно было произойти. Произошедшее было якобы предопределено мировым ритмом и только обогащало таким образом гармонию. Наконец я приходил к отвратительному утешению: произошедшее не только должно было произойти, но и должно было произойти по всей справедливости.

Убийство вдовы запечатлелось как дикое, жуткое событие в той части моей памяти, где все уже несколько лет до того устоялось, обретя определенный порядок. Это событие потрясло мою душу, но все мои теории сразу же ринулись на него, окружили образами и изощрениями и обезвредили, точь-в-точь как пчелы обволакивают воском дикого шмеля, который проник в улей, чтобы похитить их мед.

И вот несколько часов спустя вдова уже покоилась в памяти моей – безмятежная, едва не улыбающаяся, в божественной неподвижности символа. В моей душе вдова была уже укутана воском и не могла больше вызывать панический страх, парализуя мысли. Жуткое мимолетное событие обрело огромные размеры, распространяясь в пространстве и времени, отождествилось с великими погибшими цивилизациями, цивилизации – с судьбами земли, земля – с судьбами вселенной, и, возвращаясь таким образом к вдове, я видел, что она подчинилась великим законам, примирившись со своими убийцами в безмятежной божественной неподвижности.

Время обрело во мне свою подлинную сущность: вдова словно умерла тысячи лет назад, а кудрявые кносские девушки эгейской цивилизации умерли минувшим утром.

Сон овладел мной, как, несомненно (ничего более несомненного нет), овладеет мной и смерть, и я бесшумно скользнул во мрак. Я даже не услышал, как возвратился Зорбас, а утром нашел его на горе, где он кричал на рабочих и бранил их. Ничего из того, что они делали, ему не нравилось. Он прогнал трех рабочих, которые попытались было возражать, сам взял топор и стал прокладывать путь, который начертал для столбов среди камней и зарослей. Зорбас поднялся на гору, отыскал там камнетесов и принялся кричать. Один из них засмеялся и что-то пробормотал, и Зорбас набросился на него.

Вечером он спустился изнеможенный и истощенный и уселся рядом со мной на берегу. Он с трудом выдавливал из себя слова, а когда выдавливал, то говорил о дровах, о проволоке и о лигните, о том, как можно более безжалостно ограбить здешние места, заработать побольше и уехать прочь.

Когда в какой-то миг, уже успокоившись и смирившись, я попытался было сказать что-то о вдове, Зорбас простер свою ручищу, зажал мне рот и глухо сказал:

– Молчи!

И я, устыдившись, сжал губы. «Вот что значит человек, – думал я, завидуя страданию Зорбаса. – Человек с горячей кровью и твердой костью. Когда ему больно, он плачет настоящими крупными слезами, а когда радуется, не умаляет своей радости, пропуская ее через тонкое сито метафизики».

Так прошло несколько дней. Зорбас не отрывался от работы, не ел, не пил и таял на глазах. Однажды вечером я сказал, что госпожа Бубулина до сих пор лежит в постели, доктор к ней не пришел и она бредит, повторяя его имя.

Зорбас стиснул кулак и сказал:

– Хорошо.

На другой день рано утром он отправился в село и вскоре вернулся.

– Видел ее? – спросил я. – Как она?

Зорбас нахмурился:

– Ничего особенного. Умрет.

И быстро зашагал к горе.

Вечером того же дня он, не поужинав, взял свою трость и вышел.

– Куда ты, Зорбас? – спросил я. – В село?

– Нет. Прогуляюсь и вернусь.

Он направился к селу широкими решительными шагами.

Я чувствовал себя устало и прилег. Мысли мои снова стали блуждать по земле, пришли воспоминания, явилась горечь. Потом мысли мои некоторое время витали среди самых отдаленных идей, а затем возвратились к Зорбасу.

«Если он повстречается с Манолакасом, – подумал я, – свирепый критянин набросится на него и убьет. Все эти дни он сидел дома взаперти и только рычал. Показаться в селе ему было стыдно, и он все грозился „выпотрошить Зорбаса, как рыбешку“, если тот попадет ему в руки. Вчера в полночь кто-то из рабочих видел, что он, вооруженный, бродит у барака. Если нынешней ночью они встретятся, это кончится убийством…»

Я вскочил, оделся и поспешно направился к селу. Ночь была полна неги, влажная, пахло полевыми фиалками. Вскоре я уже разглядел во тьме Зорбаса, который шел медленно и выглядел уставшим. Время от времени он останавливался, смотрел на звезды, прислушивался, затем продолжал путь, и был слышен стук его трости о камни.

Он уже подходил к саду вдовы. Запахло лимонным цветом и жимолостью. И вдруг среди апельсиновых деревьев раздались, словно журчание воды, соловьиные трели. Соловей все пел и пел во тьме, и дыхание у людей замирало. Зорбас вдруг остановился, охваченный сладостной негой.

Но тут тростник изгороди задвигался, и его острые листья зазвенели, словно стальные пластины.

– Эй, кум! – раздался свирепый голос. – Эй, старый хрыч! Наконец-то я тебя дождался!

Мороз пробежал у меня по коже: я узнал голос.

Зорбас сделал шаг вперед, поднял трость и снова остановился. При свете звезд было ясно видно каждое его, даже малейшее движение.

Огромный верзила выскочил из тростника.

– Кто ты? – крикнул Зорбас, вытянув шею.

– Это я, Манолакас.

– Иди своей дорогой! Ступай!

– Зачем ты меня опозорил, Зорбас?

– Я тебя не опозорил, Манолакас. Ступай, тебе говорят. Ты – животное, но так уж судьбе было угодно, потому что она крива, разве ты сам того не понимаешь?

– Судьба не судьба, кривая не кривая, а я желаю смыть позор, – сказал Манолакас и заскрежетал зубами. – Этой же ночью. Нож у тебя есть?

– Нет, – ответил Зорбас. – Только трость.

– Ступай, возьми нож. Я тебя здесь ждать буду. Ступай!

Зорбас не двинулся с места.

– Испугался? – язвительно прошипел Манолакас. – Ступай, тебе говорят!

– К чему мне нож, Манолакас? – ответил Зорбас, мало-помалу распаляясь. – К чему? У церкви у тебя был нож, а у меня не было, но я, кажется, с тобой справился.

– Ты еще насмехаться вздумал? – взревел Манолакас. – Теперь тебе на руку, что я вооружен, а ты нет, и потому издеваешься. Сходи за ножом, негодный македонянин, и померяемся!

– Брось нож, а я брошу трость – и померяемся! – ответил Зорбас голосом, который дрожал от гнева. – Ну, давай, негодный критянин!

Зорбас махнул рукой, отбрасывая трость, и я услышал, как она упала среди тростника.

– Бросай нож! – снова раздался голос Зорбаса.

Ступая на носках, я осторожно подкрался. При свете звезд взгляд мой успел поймать блеск ножа, который тоже упал в тростник.

Зорбас поплевал на руки.

– Давай! – крикнул он и резко отступил для разгона.

Но не успели бойцы схватиться друг с другом, как я бросился между ними и крикнул:

– Стойте! Иди-ка сюда, Манолакас, и ты тоже иди, Зорбас. Постыдитесь!

Противники медленно приблизились. Я схватил обоих за правые руки:

– Пожмите друг другу руки. Оба вы молодцы. Помиритесь!

– Он меня опозорил… – сказал Манолакас, пытаясь вырвать свою руку.

– Опозорить тебя не так-то просто, капитан Манолакас! – сказал я. – Никто в селе в твоей отваге не сомневается. Забудь о том, что случилось на днях у церкви. Недобрый это был час. Что было, то было – забудь! А потом, не забывай, что Зорбас здесь чужой, македонянин, и тяжкий позор нам, критянам, поднимать руку на гостя, который прибыл в наши края… Так что пожми лучше ему руку, а затем сходим к нам в барак, выпьем вина и поджарим аршин колбасы на закуску – закрепим примирение, капитан Манолакас!

Я положил руку на пояс Манолакасу и, чуть отведя его в сторону, шепнул на ухо:

– Он уже старик, не пристало тебе, молодцу в расцвете сил, бороться с ним!

Манолакас смягчился:

– Пусть будет так! Ради тебя.

Он шагнул к Зорбасу и протянул свою тяжелую ручищу:

– Ну, кум Зорбас, забудем, что было. Дай руку!

– Ты мне ухо откусил, – отозвался Зорбас, – ну и на здоровье! Вот моя рука!

И они стали долго и крепко жать друг другу руки. Они жали руки все сильнее и все более серчали, глядя друг на друга. Я испугался, как бы ссора не вспыхнула снова.

– Хорошо жмешь, – сказал Зорбас. – Молодец, Манолакас!

– И ты тоже хорошо жмешь. Ну-ка, пожми еще, если можешь!

– Довольно! – воскликнул я. – Пошли омоем дружбу!

Я стал между ними, справа от меня был Зорбас, слева – Манолакас, и мы отправились на берег.

– Хороший будет урожай в этом году… – сказал я, чтобы переменить разговор. – Много дождей было.

Но ни тот ни другой не поддержал беседы: в груди у них все еще клокотало. Теперь все мои упования были на вино. Мы пришли к бараку.

– Добро пожаловать в наше убогое жилище, капитан Манолакас! – сказал я. – Поджарь колбасу и приготовь угощение, Зорбас.

Маналокас сел на камне у барака. Зорбас зажег хворост, поджарил закуску, наполнил доверху три стакана.

– Ваше здоровье! – сказал я, поднимая полный стакан. – Твое здоровье, капитан Манолакас! Твое здоровье, Зорбас! Чокнитесь!

Они чокнулись. Манолакас пролил несколько капель на землю.

– Пусть так прольется моя кровь, – сказал он торжественно, – пусть так прольется моя кровь, если я когда-нибудь подниму на тебя руку, Зорбас!

– Пусть так прольется и моя кровь, – сказал Зорбас, тоже пролив несколько капель на землю, – если я еще не забыл об ухе, которое ты откусил, Манолакас!

XXIII

На рассвете Зорбас уселся на постели и разбудил меня вопросом:

– Спишь, хозяин?

– Что случилось? – спросил я.

– Сон мне приснился. Странный сон. Думаю, скоро предстоит нам поездка. Послушай только, как потешно. Стоял в порту пароход, огромный, как город. И стал он подавать гудки к отплытию. Я спешил из села, чтобы успеть на него, а в руке у меня был попугай. Прибегаю, поднимаюсь на пароход, подходит ко мне капитан и кричит: «Билет!» – «Сколько?» – спрашиваю я и достаю из кармана целый ворох бумажек. «Тысячу драхм!» – «Да разве не стоит он восемьсот?» – отвечаю. «Нет, тысячу». – «У меня только восемьсот – вот, возьми». – «Тысячу, и ни драхмы меньше! Иначе – высаживайся, да поживее!» Разозлился я и говорю: «Послушай, капитан, бери лучше, пока даю. Иначе – проснусь, и даже этого не получишь, бедняга!» – Зорбас засмеялся: – И что за машина – человек! Загружаешь в него хлеб, вино, рыбу, редиску, а он выдает вздохи, смех да сны. Завод! В голове у нас, думаю, находится кинематограф – из тех, что говорят.

И вдруг Зорбас сорвался с постели и встревоженно спросил:

– Но при чем тут попугай? Что значит попугай, который отправился со мной в путь? Сдается мне…

Закончить он не успел: прибежал посыльный – низенький, рыжий, как дьявол, и запыхавшийся от спешки.

– Господи помилуй! Несчастная мадама кричит, врача вызвать просит: помирает, говорит, помирает, несчастная, грех на вас будет!

Мне стало стыдно. Среди волнений, причиной которых была вдова, мы совсем забыли о нашей старой подруге.

– Мучится она, бедняга, – довольно продолжал рыжий. – Кашляет так, что вся лавочка трясется. Кашель – как у осла! Гух! Гух! Все село дрожит!

– Нечего смеяться! Замолчи! – прикрикнул я и, схватив лист бумаги, написал записку.

– Беги быстрее, отнеси это письмо доктору. И не смей возвращаться, пока не увидишь его верхом на кобыле. Слышишь? Поторапливайся!

Он схватил записку, сунул ее за пояс и побежал по дороге.

Зорбас между тем уже вскочил и, не говоря ни слова, оделся.

– Подожди! Я с тобой! – сказал я.

– Я спешу, очень спешу, – ответил Зорбас и быстро зашагал к селу.

Вскоре и я шагал по той же дороге. Сад вдовы был пуст. Неподалеку сидел Мимифос, весь сжавшийся и сердитый, словно побитая собака. Он исхудал, его глубоко запавшие глаза пылали. Обернувшись и заметив меня, Мимифос схватил камень.

– Что ты здесь делаешь, Мимифос? – спросил я, нежно посмотрев на сад.

Я почувствовал на шее две всемогущие руки… Ощутил запах лимонного цвета и лаврового масла. Мы молчали: я видел ее пылающие в сумерках влажные, глубокие черные глаза, ее отполированные ореховым листом сияющие острые белоснежные зубы.

– Ты еще спрашиваешь? – прорычал Мимифос. – Занимайся своим делом!

– Сигарету хочешь?

– Бросил курить. Все мы негодяи. Все, все, все!

Он замолчал, тяжело дыша, словно искал слова и не мог найти.

– Негодяи… Подлецы… Лжецы… Убийцы!

Словно найдя желанное слово, Мимифос вскочил и захлопал в ладоши.

– Убийцы! Убийцы! Убийцы! – завизжал он и захохотал.

Сердце мое сжалось.

– Ты прав, Мимифос, прав! – прошептал я и быстро пошел прочь.

Едва войдя в село, я увидел дядюшку Анагностиса, который, склонившись на посох, внимательно следил за двумя желтыми бабочками, которые гонялись друг за дружкой в весенней травке. Теперь, в старости, его уже не донимали заботы о поле, о жене, о детях, и у него было время смотреть на мир. Увидав на земле мою тень, старик поднял голову и спросил:

– Куда это ты с самого утра, скажи, пожалуйста?

Но увидав на лице у меня беспокойство, он, не дожидаясь ответа, добавил:

– Поторапливайся. Может быть, еще застанешь ее в живых, а может быть, и нет… Эх, злополучная!..

Широкая, видавшая виды кровать, самое верное орудие мадам, была передвинута на середину небольшой комнатки, заняв все пространство. Над ней склонялся доверенный тайный советник в зеленом фраке и желтой шляпе и глядел круглым бесстыжим глазом задумчивый и встревоженный попугай. Он смотрел вниз, где лежала и стонала его хозяйка, и поворачивал свою человекообразную голову набок, чтобы лучше слышать…

Нет, нет, это не были столь знакомые ему задыхающиеся любовные стоны, нежное воркование голубки, заливающийся смех… И этот текущий извилистыми ручейками по лицу хозяйки холодный пот, и прилипшие к вискам немытые и непричесанные льняные волосы, и неуклюжие повороты тела в кровати – все это попугай видел впервые и потому был встревожен… Он пытался закричать: «Канаваро! Канаваро!», но крик застревал в горле.

Его покинутая всеми в беде хозяйка стонала, а ее дряблые, с увядшей кожей руки то натягивали на тело, то опять стягивали с него простыни. Мадам страдала. Она была без косметики, осунулась и источала запах кислого пота и уже гниющего тела. Ее растоптанные, искривленные туфельки торчали из-под кровати, и сердце невольно сжималось при виде их, но еще более скорбное зрелище представляла собой обладательница этих туфелек.

Сидя у подушки больной, Зорбас смотрел на туфельки, не в силах оторвать от них взгляд и крепко стиснув зубы, чтобы не разрыдаться. Войдя в комнату, я стал за спиной Зорбаса, но тот не слышал меня.

Несчастная вздрагивала, пытаясь вдохнуть побольше воздуха: она задыхалась. Зорбас сорвал висевшую на гвозде шляпку с матерчатыми розами и принялся махать ею, как веером. Ручища Зорбаса двигалась очень быстро и неумело, словно раздувая остывшие угли.

Мадам испуганно открыла глаза и огляделась. Мир помутнел, она не видела ни меня, ни даже Зорбаса с красно-розовой шляпкой.

Вокруг нее опустился мрак, от земли поднимались голубые клубы дыма, которые то и дело меняли очертания, становясь то хохочущими ртами, то тянущимися к ней когтистыми лапами, то черными крыльями.

Несчастная впилась ногтями в перепачканную подушку, всю в пятнах от слез, слюны и пота, и громко закричала:

– Нэ хочу умэрат! Нэ хочу!

Но две сельские плакальщицы уже пронюхали и прибыли: они проскользнули в комнату и уселись на полу, прислонившись к стене.

Попугай увидел их своим круглым глазом, разозлился, вытянул шею и закричал: «Канав…», но Зорбас, рассвирепев, занес над клеткой свою ручищу, и попугай умолк.

И снова раздался глухой крик отчаяния:

– Нэ хочу умэрат! Нэ хочу!

Два загорелых безусых паренька появились в двери, пристально посмотрели на больную, радостно переглянулись между собой и исчезли.

И сразу же со двора донеслось испуганное кудахтанье и хлопанье крыльев, словно кто-то гонялся за курами.

Первая плакальщица, госпожа Маламатенья, повернулась к своей коллеге и сказала:

– Видала их, тетя Леньо, видала? Торопятся, ненасытные, передушить кур, поскорее обглодать их до косточки. Вся сельская босячня собралась уже во дворе и приготовилась к грабежу.

Она повернулась к кровати и от всей души тихонько сказала умирающей:

– Да умирай же, умирай поскорее, чтобы и нам что-нибудь перепало!

– Сказать по правде Божьей, – произнесла тетя Леньо, скривив свой шамкающий роток, – сказать по правде Божьей, госпожа Маламатенья, правильно они делают… «Хватай, чтоб есть, и воруй, чтоб иметь», – говаривала мне покойная матушка. Давай поплачем поскорее и хоть какую-нибудь кроху прихватим, хоть ниток клубок, чтобы было душу ее за что благодарить. Детишек да зверушек у нее не было – кому ж ее куры и кролики достанутся? Кто будет пить ее вино? Кто унаследует ее нитки, гребни, конфеты! Знаешь, госпожа Маламатенья, да простит меня Бог, но так и подмывает броситься и прихватить что-нибудь!

– Потерпи, негодная, не торопись! – ответила госпожа Маламатенья и схватила подругу за руку. – У меня, ей-богу, то же самое на уме, но дай ей сперва дух испустить!

Между тем злополучная мадам Ортанс что-то торопливо искала под подушкой, чего-то хотела. Едва учуяв беду, она вытащила из сундука распятие из белой блестящей кости и хранила его в изголовье. Вот уже годы, как распятие лежало в забытьи на дне сундука среди рваных сорочек и бархатного тряпья. Словно Христос был целебным средством, к которому обращаются только в случае тяжелого заболевания, а пока мы живем да поживаем, едим, пьем да ласкаемся, он нам ни к чему.

Мадам нашла на ощупь распятие из кости и прижала его к мокрой обвислой груди.

– Христосик мой дорогой… Христосичек… – страстно бормотала мадам, сжимая и целуя своего последнего любовника.

Ее наполовину французская, наполовину греческая речь путалась, исполненная нежности и страсти. Попугай услышал, понял, что тон голоса изменился, вспомнил былые бессонные ночи и радостно встрепенулся.

– Канаваро! Канаваро! – хрипло прокричал он, словно петух, приветствующий солнце.

На этот раз Зорбас даже не шевельнулся, чтобы заставить попугая замолчать. Он с состраданием смотрел, как женщина плачет и целует распятого Бога, а по ее измученному, безжизненному лицу разливается несказанное блаженство.

Дверь открылась, вошел почтенный Анагностис. Осторожно ступая и держа шапку в руке, он подошел к больной, наклонился и покаялся:

– Прости меня, мадама, а тебя пусть Бог простит. Если я когда сказал тяжкое слово, мы ведь люди, прости меня!

Но мадам лежала теперь спокойно, погруженная в несказанное блаженство и не слышала почтенного Анагностиса. Все ее мучения кончились – тяготы, старость, бедность, унижения, скорбные вечера, когда она одиноко сидела у порога и вязала крестьянские носки, словно неприметная порядочная женщина. Она, парижанка, кокетка, стрелявшая глазками и игравшая на своих коленях четырьмя великими державами, она, которую чествовали четыре великих флота!

Утихомирившееся море, пенные волны, пляшут плавучие железные крепости, и самые разные флаги колышутся на флагштоках. Жарят душистых перепелов, жарят барабульки на гриле, подают в граненом хрустале охлажденные фрукты, и взмывает пробка из шампанского к железному потолку броненосца.

Черные, каштановые, седые, светло-русые бороды, ароматы четырех родов – одеколон, фиалка, мускус, пачули, – закрывается дверь железной каюты, падают тяжелые гардины, вспыхивает электричество… Мадам Ортанс закрывает глаза. Вся ее обильная ласками, обильная страданиями жизнь – ах, боже мой! – пролетела всего за какую-то секунду…

Она пересаживается с колен на колени, обнимает шитые золотом кителя, запускает пальцы в густые надушенные бороды. Как их звали, она уже не помнит, ни она, ни попугай. Она помнит только Канаваро, потому что он был самым щедрым и потому что только его имя и научился произносить попугай, а все другие имена были запутанными и трудными и потому забылись…

Мадам Ортанс глубоко вздохнула и крепко, страстно обняла распятого Христа.

– Канаваро… Канаварчик мой… – бормотала она в бреду, прижимая распятие к дряблой потной груди.

– Начинает уже дух испускать, – прошептала тетя Леньо. – Увидела своего ангела и перепугалась. Снимем платки и подойдем ближе.

– Ты что, Бога не боишься? – сказала госпожа Маламатенья. – Живую ее оплакивать будем, что ли?

– Эх, госпожа Маламатенья, – глухо прорычала тетя Леньо, – тебе и дела нет до сундуков и одежды, да добра, что в лавке, да кур и кроликов во дворе! Сидишь себе да ждешь, пока она помрет! А тут – кто успел, тот и молодец!

Сказав так, плакальщица стремительно поднялась, а другая сердито последовала за ней. Обе они развязали свои черные платки, распустили скудные седые волосы и вцепились пальцами в края кровати. Сигнал подала тетя Леньо, завопив повергающим в ужас тонким голосом:

– И-и-и-и-и!

Зорбас вскочил, схватил обеих старух за волосы и отшвырнул прочь.

– Молчать, грязное воронье! – закричал он. – Жива она еще, чтоб вас дьявол побрал!

– Старый болван! – прорычала госпожа Маламатенья, снова завязывая платок. – Какой дьявол принес сюда этого приблудного мерзавца!

Когда многострадальная капитанша мадам Ортанс услышала пронзительный вопль, сладостное видение исчезло, флагманский корабль пошел ко дну, жареные яства, шампанское, надушенные бороды пропали и она снова очутилась при смерти на грязной постели на краю света. Мадам попыталась подняться, словно для того, чтобы уйти, спастись, но рухнула ниц и снова тихо и жалобно заскулила:

– Нэ хочу умэрат! Нэ хочу!

Зорбас склонился над ней, прикоснулся своей мозолистой ручищей к ее пылающему лбу, убрал волосы с лица, и его птичьи глаза наполнились слезами.

– Молчи, молчи, моя госпожа, – прошептал он. – Это я, Зорбас. Не бойся!

И тут же видение вернулось обратно и, словно огромная морская бабочка, накрыло собой всю кровать. Умирающая схватила руку Зорбаса, медленно протянула свою руку и обняла его за склонившуюся к ней шею. Губы мадам шептали:

– Канаваро мой… О, мой Канаварчик…

Распятие из кости соскользнуло с подушки, упало на пол и разбилось на куски. Во дворе раздался мужской голос:

– Бросай курицу, вода уже закипела!

Зорбас тихо снял руку мадам Ортанс со своей шеи и встал. Он был очень бледен. Тыльной стороной ладони он утер слезы с глаз. Затем Зорбас посмотрел на больную, но ничего не смог разглядеть – он не видел. Он снова вытер глаза и тогда только увидел, что ее распухшие, с дряблой кожей ноги вздрагивают, а рот скривила судорога. Тело содрогнулось раз-другой, простыни соскользнули, и оно явилось взору полуголое, все в поту, распухшее, желтовато-зеленое. Мадам Ортанс взвизгнула тонким голоском, словно курица, которую режут, а затем замерла неподвижно, с широко раскрытыми, перепуганными, остекленевшими глазами.

Попугай спрыгнул на пол клетки, вцепился когтями в прутья и увидел, как Зорбас простирает над его хозяйкой свою ручищу и очень мягко, с невыразимой нежностью закрывает ей глаза…

– Ну-ка, пошевеливайся! Она уже окочурилась! – завопили плакальщицы и ринулись к кровати.

Они завыли в один голос, раскачиваясь взад-вперед, и, стиснув кулаки, стали бить себя в грудь. Так вот, постепенно, благодаря этому однообразному покачиванию старухи приходили в состояние легкого опьянения, отравляя себя прадавними скорбями. Кора, покрывавшая сердце, разорвалась, и зазвучало причитание:

Стелили не тебе постель здесь на земле, на ложе…

Зорбас вышел во двор: слезы душили его, а плакать при женщинах он стыдился. Помню, как-то он сказал мне: «Плакать я не стыжусь, нет. Но только перед мужчинами. Мы, мужчины, одна компания, стыда здесь нет. Но в присутствии женщин мы всегда должны вести себя благородно. Если уж мы станем плакать, что ж тогда остается им, бедняжкам? Вообще конец света настанет».

Покойницу омыли в вине, старуха, обряжающая для погребения, открыла сундук, достала чистую одежду, одела покойницу и окропила ее флаконом одеколона. Из соседних садов слетелись трупные мухи и стали откладывать личинки в ноздрях, в краешках глаз и губ.

Смеркалось. Небо на западе исполнилось нежности, став темно-лиловым, а вверху над ним небольшие раздутые алые облака с золотой каймой медленно проплывали в вечернем свете и непрестанно меняли свои очертания, становясь то кораблями, то лебедями, то фантастическими зверями из поистрепавшегося хлопка и шелка. В просветах огораживающего двор тростника перекатывались вдали морские волны.

Два упитанных ворона прилетели со смоковницы и принялись расхаживать по плитам двора. Зорбас разозлился, схватил камень и прогнал их.

В дальнем краю двора сельские парни устроили пир горой. Они вынесли во двор большой кухонный стол, нашли хлеб, тарелки, столовые приборы, принесли из погреба бутыль вина, сварили три курицы и теперь, радостные и проголодавшиеся, ели и пили, чокаясь стаканами.

– Да простит Бог ее душу! Пусть забудутся все ее грехи!

– А все ее любовники пусть станут ангелами и примут ее душу!

– Поглядите на старого Зорбаса: ворон гоняет! – сказал Манолакас. – Овдовел бедняга, позовем его выпить за покойницу. Эй, капитан Зорбас! Эй, земляк!

Зорбас обернулся. Накрытый стол, куры, от которых шел пар, вино в стаканах, крепкие загорелые парни в крученых головных повязках – беззаботность и молодость.

«Зорбас, Зорбас, – прошептал он. – Держись! Покажи, что ты не сломался!»

Зорбас подошел и одним духом выпил стакан, другой, третий, съел куриную ножку. Ему что-то говорили, но он не отвечал, а только пил и ел – поспешно, жадно, не разжевывая, заглатывая, молча. Лицо его было повернуто в сторону комнаты, где неподвижно лежала его старая подруга. Он слушал доносившиеся из открытого окна причитания. Время от времени траурный напев прерывался, и тогда слышались ругань, хлопанье шкафных дверей и тяжелые быстрые шаги, словно кто-то боролся. Затем снова раздавалось причитание – монотонное, безутешное, нежное, словно жужжание пчел.

Плакальщицы метались из конца в конец по комнате покойной, причитали и неистово занимались поисками. Открыв шкаф, они нашли там несколько ложечек, немного сахару, баночку кофе, банку лукума. Тетя Леньо метнулась и схватила кофе и лукум, а госпожа Маламатенья – сахар и ложечки. Затем она вырвала у коллеги и сунула себе в рот пару кусков лукума, но не смогла сразу же проглотить их, и причитание стало звучало теперь глухо, едва пробиваясь из-за лукума:

На голове твоей – цветы и яблоки – в подоле…

Две другие старухи пробрались в соседнюю комнату и набросились на сундук. Сунув туда свои руки, они схватили несколько платочков, пару полотенец, три чулка, одну подвязку, спрятали все это за пазуху, повернулись к покойнице и перекрестились.

Увидав, как старухи грабят сундук, госпожа Маламатенья осерчала.

– Продолжай плакать, а я мигом обернусь! – крикнула она тете Леньо и залезла с головой в сундук.

Лохмотья из разорванного атласа, выцветшая фиолетовая комбинация, старые-престарые красные босоножки, сломанный веер, новый красный зонтик, а на самом дне – старая адмиральская треуголка, которую мадам получила когда-то в подарок. Оставаясь одна, она серьезно и меланхолически надевала треуголку перед зеркалом и отдавала честь.

Кто-то подошел к двери. Старухи отскочили, тетя Леньо вцепилась в кровать покойной и стала бить себя в грудь, вопя:

Гвоздики ярко-красные кругом закроют шею…

Зорбас вошел и посмотрел на умершую женщину, которая спокойно, безмятежно, густо пожелтев, вся в мухах лежала со скрещенными на груди руками и все с той же ленточкой на шее.

«Комок земли, – подумал он. – Комок земли, который голодал, смеялся и ласкался. Горсть праха, которая лила слезы. А теперь? Какой дьявол приносит нас в этот мир и какой дьявол забирает нас из него?»

Зорбас плюнул на пол и присел. Он поел, выпил и набрался сил.

Парни во дворе уже пустились в пляс. Пришел искусный лирник Фануриос. Стол, канистры, корыта, корзину для грязного белья раздвинули в стороны, освободили место и принялись плясать.

Пришли старосты. Дядюшка Анагностис с длинным, закрученным вверху посохом, в широкой белой рубахе. Тучный, засаленный Контоманольос. Учитель с объемистой медной чернильницей у пояса и зеленым грифелем за ухом. Не было только Маврантониса: он бежал в горы, спасаясь от правосудия.

– Здравствуйте, дети! – сказал дядюшка Анагностис, подняв руку. – Гуляйте! Ешьте и пейте – Бог вас благословит! – только не кричите. Стыдно! Покойница все слышит, ребята!

Контоманольос объяснил цель их прихода:

– Мы пришли описать имущество покойной, чтобы разделить его между сельской беднотой. Поели, выпили, и будет! Не вздумайте теперь стащить что-нибудь, злополучные, не то я вас!…

И он угрожающее потряс тростью.

За тремя старостами показался десяток женщин, простоволосых, босых, одетых в лохмотья, и у каждой из них был мешок под мышкой или корзина за спиной. Подходили они воровски, осторожными шажками, молча.

Дядюшка Анагностис обернулся, увидел их и гневно крикнул:

– Прочь отсюда, рвань! Что? Грабить пришли? Мы тут все запишем на бумагу, каждую мелочь, а потом раздадим по порядку и справедливости бедным. Прочь, сказано вам, не то я вас!..

Учитель снял с пояса продолговатую медную чернильницу, развернул плотный лист бумаги и отправился к лавочке, чтобы начать опись оттуда.

Но в это мгновение раздался страшный грохот: полетели, сталкиваясь друг с другом, канистры, посыпались клубки, зазвенели, разбиваясь, чашки. А на кухне загремели кастрюли, тарелки, вилки.

Почтенный Контоманольос бросился вперед, размахивая тростью. Но разве мог он поспеть?! Старухи, мужчины, дети выбегали из дверей, прыгали из окон и через изгородь, падали с террасы, таща все, что только успели схватить, – сковороды, кастрюли, тюфяки, кроликов… Некоторые сорвали с петель окна и двери и тащили их на плечах. Мимифос тоже поживился: он схватил туфельки покойной, связал их вместе шнурком и повесил себе на шею: казалось, будто мадам Ортанс скачет прочь верхом, но видны только ее туфельки…

Учитель нахмурился, повесил чернильницу обратно на пояс, сложил чистый лист вдвое и, не издав ни звука, с видом униженного достоинства быстро шагнул через порог и ушел.

Бедный дядюшка Анагностис кричал, умолял, поднимал свой посох:

– Постыдитесь, дети! Постыдитесь, покойница все слышит!

– Сбегать за попом? – предложил Мимифос.

– За каким еще попом, полоумный? – сердито ответил Контоманольос. – Она же католичкой была! Не видел, как крестилась? Четырьмя пальцами, еретичка! Зароем ее в песок, чтобы не смердела и не заражала село!

– Ее уже и черви начали жрать, вот те крест! – сказал Мимифос и перекрестился.

Дядюшка Анагностис покачал своей маленькой аристократичной головкой:

– Тебе это в диковину, дурачок? Человек ведь наполнен червями с того часа, как рождается на свет, просто мы их не видим. Как только учуют они, что мы уже смердим, так и появляются из своих дыр, совсем белые, как те, что в сыре!

На небе зажглись и повисли первые звезды, подрагивая, словно серебряные колокольчики, и вся ночь наполнилась мелодичным звоном.

Зорбас снял висевшую над кроватью покойной клетку с попугаем. Осиротевшая птица испуганно забилась в угол и все смотрела оттуда, так ничего и не поняв. Затем она скорчилась и спрятала голову под крыло.

Когда Зорбас снял клетку, попугай вскочил, попытался было заговорить, но Зорбас протянул к нему ладонь и ласково сказал:

– Молчи. Молчи. Пошли со мной.

Зорбас наклонил голову и посмотрел на покойную. Смотрел он долго. Горло его сжали спазмы. Он хотел было наклониться и поцеловать ее, но сдержался.

– Прощай, – прошептал Зорбас.

Он взял клетку и вышел во двор. Заметив меня, Зорбас подошел, сказал: «Пошли» – и взял меня за руку. Зорбас казался спокойным, но голос его дрожал.

– Всем нам тот же путь уготован… – сказал я, желая утешить его.

– Спасибо за утешение! – язвительно ответил Зорбас. – Пошли.

– Подожди, Зорбас. Сейчас ее выносить будут. Подожди, посмотрим… Выдержишь?

– Выдержу… – глухо ответил он.

Зорбас поставил клетку на землю и стал, скрестив руки.

С непокрытой головой из комнаты покойной вышли дядюшка Анагностис и Контоманольос. За ними показались четыре танцора, все еще с апрельскими розами за ухом, в приподнятом настроении, подвыпившие. Они держали за четыре угла дверь, на которой лежала покойница. Позади шел лирник с критской лирой, далее – десяток продолжавших жевать веселых мужчин и пять или шесть женщин, каждая с кастрюлей или стулом в руках. Последним шел Мимифос с туфельками на шее.

– Убийцы! Убийцы! Убийцы! – кричал он и смеялся.

Дул горячий влажный ветер, море разозлилось. Лирник поднял смычок, и в теплой ночи зазвенел его сладостный голос:

Но почему же на закат ты, солнце, поспешило…

– Пошли! – сказал Зорбас. – Все кончено…

XXIV

Мы молча шли по узким улочкам села. Чернели совсем мрачные дома, иногда лаяла собака или мычал, вздыхая, бык. Иногда ветер доносил до нас радостные и журчащие, словно игривая вода, звуки колокольчиков на критской лире.

Мы вышли из села и направились к себе на берег.

– Что это за ветер дует, Зорбас? – спросил я, чтобы прервать тягостное молчание. – Южный?

Но Зорбас все так же молча продолжал идти вперед, держа, словно фонарь, клетку с попугаем.

Когда мы пришли на берег, Зорбас спросил:

– Проголодался, хозяин?

– Нет, Зорбас.

– Спать хочется?

– Нет.

– И мне тоже. Давай посидим на гальке. Хочу спросить кое о чем.

Оба мы устали, но спать не хотелось: не хотелось лишаться горечи минувшего дня. Сон казался нам бегством в минуту опасности, и спать было стыдно.

Мы сели у моря. Зорбас поставил клетку между ног и некоторое время молчал. Грозное созвездие поднималось из-за горы – многоглазое чудовище с изогнутым хвостом. Время от времени звезды отрывались от него по одной и падали вниз.

Зорбас смотрел на звезды, разинув рот, словно видел их впервые.

– Что там вверху творится! – пробормотал он.

Помолчав еще немного, Зорбас наконец решился.

– Можешь ли ты сказать мне, хозяин, – промолвил он, и голос его прозвучал в теплой ночи торжественно и взволнованно, – можешь ли сказать, что это все значит? Кто сотворил это? И зачем сотворил это? А больше всего меня интересует, – голос Зорбаса был полон гнева и страха, – почему мы умираем.

– Не знаю, Зорбас! – сказал я, и мне стало стыдно, будто меня спрашивали о чем-то самом простом, самом важном, а объяснить я не мог.

– Не знаешь?! – сказал Зорбас, выпучив глаза.

Точно так же выпучил он глаза и тогда, когда спросил меня, умею ли я танцевать, а я ответил, что в танцах ничего не смыслю.

Зорбас помолчал немного, затем его вдруг прорвало:

– Тогда к чему все эти дрянные бумажки, которые ты читаешь? Зачем ты их читаешь? Если там не про это написано, то про что же тогда?

– Там написано про скорбь человека, который не в силах найти ответ на поставленные тобой вопросы, Зорбас.

– Ну так плевал я на их скорбь! – крикнул Зорбас, возмущенно ударив ногой о гальку.

Услышав резкие голоса, попугай встрепенулся.

– Канаваро! Канаваро! – завопил он, словно зовя на помощь.

– Ты-то уж помолчи! – отозвался Зорбас, стукнув кулаком по клетке.

Он снова повернулся ко мне.

– Хочу, чтобы ты сказал мне, откуда мы приходим и куда уходим. Ты столько лет уже чахнешь над Соломоновой мудростью, изгрыз, должно быть, несколько тысяч ок бумаги, а польза из этого какая?

В голосе Зорбаса было столько тревоги, что у меня дух захватило. О, если бы я мог дать ему какой-нибудь ответ!

Глубоко в душе я чувствовал, что высочайшее, чего может достичь человек, – не Знание, не Добродетель, не Доброта, не Победа, но нечто иное, более высокое, более героическое и отчаянное – Благоговение, священный трепет. Что пребывает за священным трепетом? Разум человеческий не в силах продвинуться далее.

– Ты мне ответишь? – тревожно спросил Зорбас.

Я попытался объяснить моему товарищу, чту значит священный трепет:

– Мы – черви, совсем крохотные черви на листе исполинского дерева, Зорбас. Лист этот – наша мать-Земля, а другие листья – звезды, движение которых мы видим ночью. Мы ползаем по нашему листу и вожделенно исследуем его: принюхиваемся, и он издает благовоние или зловоние, пробуем на вкус и узнаем, что он съедобен, ударяем его, и он звучит, кричит, словно живое существо.

Некоторые люди, самые бесстрашные, добираются до края листа. Находясь на этом краю, мы склоняемся, вглядываясь и вслушиваясь, над хаосом и содрогаемся от ужаса. Мы догадываемся, что под нами – страшная бездна, слышим невнятный шелест других листьев исполинского дерева, чувствуем, как соки поднимаются от корней дерева, питая и его, и сердца наши. Так вот, склонившись над бездной, чувствуем мы все это телом и душой, и ужас овладевает нами. С этой минуты и начинается…

Я замолчал. Я хотел сказать: «С этой минуты и начинается Поэзия», но Зорбас не понял бы, и я замолчал.

– Что начинается? – со страстной надеждой спросил Зорбас. – Почему ты замолчал?

– …начинается страшная опасность, Зорбас. Некоторые испытывают головокружение и бредят, некоторые пугаются и изо всех сил стремятся найти ответ, который укрепил бы их сердце, и говорят: «Бог». А есть и такие, которые смотрят с края в пропасть спокойно, отважно и говорят: «Мне это нравится».

Некоторое время Зорбас думал, мучительно пытаясь понять, и наконец сказал:

– Я смотрю на Смерть каждое мгновение, смотрю на нее и не боюсь, но никогда, никогда не говорю: «Мне это нравится». Нет, мне это совсем не нравится! Разве я не свободен? Под этим я не подписываюсь!

Он немного помолчал, а затем воскликнул:

– Нет, не стану я подставлять Смерти шею, как ягненок, не стану говорить: «Зарежь меня, ага, и я стану святым!»

Я не отвечал. Зорбас посмотрел на меня, рассердился и снова воскликнул:

– Разве я не свободен?

Я молчал. Сказать Неотвратимости «Да!», преобразовав тем самым Неотвратимость в собственную свободную волю, возможно, и есть единственный путь человека к спасению. Я знал это и потому молчал.

Зорбас увидел, что мне нечего сказать ему. Он очень осторожно, чтобы не разбудить попугая, взял клетку, поставил ее у себя в головах, улегся и сказал:

– Спокойной ночи, хозяин. Довольно.

Из Египта дул теплый южный ветер, питая овощи, фрукты и грудь Крита. Я чувствовал, как он перекатывается у меня по лбу, по губам, по шее, и мозг мой трещал, разбухая, словно тоже был плодом.

Спать я не мог, не хотел, ни о чем не думал и чувствовал только, как в эту теплую ночь внутри меня что-то, кто-то созревает. Я ясно видел, я жил этим потрясающим чудом: я менялся. То, что всегда происходило в самых сумрачных недрах души моей, совершалось теперь ясно и открыто у меня на глазах. Сидя на корточках у моря, я наблюдал чудо.

Звезды поблекли, небо просветлело, и поверх этого света появились, прочерченные тонким пером горы, деревья, чайки. Светало.

Прошло несколько дней. Посевы созрели, склонив свои наполненные зерном головы. Цикады на масличных деревьях разрезали воздух, яркие насекомые жужжали в раскаленном воздухе. Над морем стояла дымка.

На рассвете Зорбас молча отправлялся на гору. Он уже заканчивал установку подвесной дороги: столбы стояли, трос был натянут, шкивы подвешены. С работы Зорбас приходил ночью, выбившись из сил, разводил огонь, готовил, и мы ужинали, избегая будить пребывавших внутри нас великих демонов – любовь, смерть, страх. В разговорах мы не упоминали ни вдовы, ни мадам Ортанс, ни Бога и только молча смотрели оба в морскую даль.

Однажды утром, я проснулся, умылся, и показалось мне, будто весь мир проснулся и умылся и сиял теперь совсем обновленный. Я отправился в село. Слева раскинулось неподвижное сочно-голубое море, справа стояло златокопейное воинство – колосья. Я миновал смоковницу архонтовой дочки, всю в зеленых листьях и крошечных плодах, торопливо, не поворачивая головы, прошел мимо сада вдовы и оказался в селе, у осиротевшей и покинутой гостинички. Оконные рамы и двери были сорваны, и во двор заходили собаки. Пустые, заброшенные комнатушки. В комнате покойной не было больше ни кровати, ни сундука, ни стульев: все это растащили, и только в углу все еще валялся изодранный, растоптанный, с красным помпоном тапок, верно хранящий очертания стопы своей хозяйки. Этот тапок, более чувствительный, чем души людские, до сих пор не забыл свою любимую многострадальную ногу.

Вернулся я с опозданием, когда Зорбас уже развел огонь и собрался готовить обед. Подняв голову и взглянув на меня, он понял, где я был, и нахмурился. Спустя столько дней сердце его как-то вечером раскрылось снова, и он заговорил.

– Любое страдание, хозяин, – сказал он, словно оправдываясь, – разрывает мне сердце. Но сердце мое – все в ранах и тут же заживает, так что новой раны даже не видно. Я – весь из затянувшихся ран, поэтому и выдерживаю.

– Слишком скоро, Зорбас, забыл ты несчастную Бубулину, – сказал я, сам того не желая, резко.

Это задело Зорбаса, и он ответил, повысив голос:

– Новый путь, новые замыслы. Я перестал вспоминать о вчерашнем и стремиться к завтрашнему. Только то, что происходит сейчас, в данный момент, – вот что меня заботит. Поэтому я говорю сам себе: «Что ты сейчас делаешь, Зорбас? – Сплю. – Ну, так спи, на здоровье! – А что ты теперь делаешь, Зорбас? – Работаю. – Ну так работай на здоровье! – Что ты теперь делаешь, Зорбас? – Ласкаю женщину. – Ну так и ласкай ее, Зорбас, на здоровье, а про все прочее забудь, ничего больше нет на свете – только ты и она! Вперед!»

Немного помолчав, он заговорил снова:

– Когда Бубулина была жива, никакой Канаваро не давал ей столько радости, сколько я – этот вот оборванец, старый Зорбас! Ты спросишь: почему? Да потому, что, когда ее целовали Канавары, они думали о своем флоте, о Крите, о короле, о своих галунах и женах. А я забывал все, все, и она, негодница, понимала это. И запомни, мудрейший, что для женщины большей радости, чем эта, нет! Настоящая женщина, запомни, больше радуется той радостью, которую дает, чем той, которую получает от мужчины.

Зорбас нагнулся, подбросил дров в очаг и, немного помолчав, сказал:

– Послезавтра – открытие подвесной дороги. Теперь я уже не хожу по земле – я летаю по воздуху, а на плечах у меня – шкивы!

– Помнишь, на какую приманку поймал ты меня в пирейской кофейне, Зорбас? Ты сказал, будто умеешь готовить супы, да такие, что язык проглотишь, и – надо же! – супы и есть мое любимое кушанье. Как ты это понял?

Зорбас покачал головой:

– Откуда мне знать, хозяин? Так вот само собой получилось. Увидел я, как ты в кофейне сидишь, тихий такой, съежился, склонился, дрожа, над книжечкой в золотом переплете, сам не знаю почему, я решил, что ты любишь супы. Так вот само собой пришло.

Он замолчал, навострил свое ухо и сказал:

– Тихо! Кто-то идет сюда!

Послышались торопливые шаги и тяжелое, прерывистое дыхание бегущего человека, и тут же в отблесках огня перед нами появился монах в разодранной рясе, с непокрытой головой, с обгорелой бородой и наполовину выжженными усами. От него пахло нефтью.

– Добро пожаловать, отче Захарий! – воскликнул Зорбас. – Добро пожаловать, отче Иосиф! Что это у тебя за вид?

Монах рухнул наземь у огня. Подбородок у него трясся.

Зорбас наклонился, подмигнул ему.

– Да, – ответил монах.

Зорбас радостно встрепенулся:

– Молодец, монах! Теперь ты уж точно в рай попадешь, от него тебе не спастись! И войдешь ты туда с канистрой в руке.

– Аминь! – пробормотал монах и перекрестился.

– Как это было? Когда? Рассказывай!

– Видел я архангела Михаила, брат Канаваро, и получил веление. Послушай только. Чистил я на кухне фасоль. Был я в полном одиночестве, дверь заперта, братья – на вечерней, тишина. Слушал я пение птиц, и казались они мне ангелами. Был я спокоен, все уже приготовил и ждал. Купил я канистру нефти и спрятал ее в часовне на кладбище, под святым алтарем, чтобы архангел Михаил благословил…

Чистил я, стало быть, вчера вечером фасоль, думал о рае и говорил: «Господи Иисусе, да удостоюсь и я Царства Небесного, чтобы чистить всякую зелень на райской кухне во веки веков!» Думал я так, и слезы струились из глаз моих. И вдруг слышу я шум крыльев у себя над головой. Понял я, опустил голову и услышал глас: «Подними глаза, Захарий, не бойся!» Но я задрожал и пал ниц. «Подними глаза, Захарий!» – снова раздался глас. Поднял я глаза и увидел: дверь отворилась, и на пороге стоял архангел Михаил – точь-в-точь как на алтарных вратах: с черными крылами, в красных сандалиях и золотом шлеме. Только вместо меча был у него в руке факел пылающий. «Радуйся, Захарий!» – говорит он мне. «Пред тобой раб Божий, приказывай!» – ответил я. «Возьми факел пылающий, и Господь с тобой!» Я протянул руку и почувствовал, что ладонь моя в огне. Но архангел уже исчез, и увидел я от двери только след огненный, словно звезду падающую.

Монах утер пот со лба. Он был мертвенно бледен, зубы стучали, словно его била лихорадка.

– А дальше что? – спросил Зорбас. – Мужайся, монах!

– В тот час братья выходили с вечерне и вступали в трапезную. Настоятель, проходя мимо, пнул меня ногой, словно пса. Братья засмеялись, но я – ни звука. В воздухе все еще стоял запах серы, словно архангел побывал там, но никто того не понял. Уселись они в трапезной. «А ты, Захарий, не поужинаешь ли с нами?» – спрашивает трапезник. Я – ни звука. «Он хлебом ангелов сыт!» – сказал мужеложник Дометий, а братья снова засмеялись. Я поднялся и пошел на кладбище. Пал я архангелу в ноги и почувствовал его тяжелую стопу на шее моей. Часы пролетели, словно вспышка молнии. Так, должно быть, проходят часы и века в раю. В полночь, когда наступила тишина и монахи уснули, поднялся я, сотворил крестное знамение, поцеловал архангелу ногу. «Да свершится воля твоя!» – сказал я, схватил канистру, открыл ее, а за пазухой у меня было вдоволь тряпья. Я вышел.

Тьма непроглядная. Луна еще не взошла, монастырь был совсем черным, как ад. Я пошел во двор, поднялся по лестнице, добрался до настоятельских покоев, полил нефтью двери, окна, стены, побежал к келье Дометия и оттуда начал поливать кельи и длинную веранду, как ты и велел мне. Затем пошел я в церковь, взял свечку, зажег ее от лампады у образа Христа и пустил огонь…

Монах замолчал, тяжело дыша, в глазах у него сверкало пламя.

– Слава тебе, Господи! – прохрипел он, творя крестное знамение. – Слава тебе, Господи! Монастырь мгновенно охватило пламя. «Гореть вам в огне адовом!» – громко закричал я и пустился наутек. Я все бежал и бежал. Слышал звон колоколов и крики монахов и все бежал, бежал…

Наступило утро. Я спрятался в лесу. Меня бил озноб. Взошло солнце. Я слышал, как монахи бегают по лесу и ищут меня, но Бог укутал меня туманом, и был я незрим. Уже в сумерках услышал я снова глас: «Сойди на брег, ступай!» – «Веди меня, архангел!» – воскликнул я и снова отправился в путь. Сам я не знал, куда иду: вел меня архангел, то как сияние, то как черная птица среди дерев, то как тропа нисходящая. А я все бежал и бежал, доверившись ему. И вот – велика его милость! – я нашел тебя, Канаваро. Я спасен!

Зорбас молчал, но на лице у него была широкая, демоническая, молчаливая улыбка, от которой рот растянулся до поросших волосами и похожих на ослиные ушей.

Еда была уже готова, и Зорбас снял ее с огня.

– Что такое «хлеб ангелов», Захарий? – спросил он.

– Дух, – ответил монах и перекрестился.

– Дух, то есть, иными словами, воздух? Им сыт не будешь. Присаживайся лучше, поешь хлеба, рыбного супа да кусок окуня – сил наберешься. Потрудился ты на славу, а теперь подкрепись!

– Не голоден я, – ответил монах.

– Захарий не голоден, а Иосиф? Даже Иосиф не голоден?

– Иосиф, – тихо сказал монах, словно открывая некую великую тайну, – Иосиф, проклятый, сгорел в огне, слава тебе, Господи!

– Сгорел! – воскликнул Зорбас. – Как? Когда? Ты это видел?

– Сгорел в ту самую минуту, как зажег я свечу от лампады Христовой, брат Канаваро. Видел я собственными глазами, как он выходит из уст моих, словно черная лента с огненными письменами: коснулось его пламя свечи, скорчился он, словно змея, и стал пеплом. Полегчало мне, слава богу! И думаю, что вошел я уже в рай.

Монах поднялся от огня, где он сидел скорчившись.

– Пойду прилягу на берегу, – сказал он. – Такое я получил веление.

Он пошел вдоль берега и исчез в темноте.

– Связался ты с ним, Зорбас, – сказал я. – Если монахи найдут его, пропал он.

– Не найдут, будь спокоен, хозяин. В такой контрабанде я кое-что смыслю. Завтра, чуть свет, побрею его, одену в человеческую одежду и посажу на корабль. Не беспокойся, хозяин, это все мелочи… Суп тебе понравился? Ешь в свое удовольствие хлеб человеков и не печалься.

Зорбас сытно поел, выпил, вытер усы, и у него появилось желание поговорить.

– Слышал? Дьявол в нем умер. Опустел теперь, бедняга, опустел, и все тут! Докатился до того же, что и другие.

Он задумался на миг и вдруг сказал:

– А может быть, хозяин, этот дьявол был…

– Конечно, – ответил я. – Им овладела идея сжечь монастырь, он его сжег и успокоился. Идее этой хотелось есть мясо, пить вино, окрепнуть, стать действием. Другому, Захарию, не хотелось ни мяса, ни вина: он крепнул постами.

Зорбас еще и еще раз прикинул в уме.

– Думаю, ты прав, хозяин. Кажется, и во мне пребывает несколько демонов!

– Во всех нас пребывают демоны, Зорбас, не бойся. И чем их больше, тем лучше. Нужно только, чтобы все они шли каждый своим путем к одной цели.

Слова эти потрясли Зорбаса. Он опустил голову на колени и задумался.

– К какой цели? – спросил он, наконец подняв глаза.

– Откуда я знаю, Зорбас? Ты спрашиваешь о трудных вещах, как тебе сказать…

– Скажи о них просто, и я пойму. До сих пор я позволял демонам поступать так, как им заблагорассудится, идти туда, куда им заблагорассудится, поэтому одни считают меня негодяем, другие – честным, одни – болваном, другие – премудрым Соломоном. А я, и все это, вместе взятое, и еще много чего другого – настоящий салат. Так что просвети меня, если можешь. К какой цели?

– Думаю, Зорбас, – но, может быть, я и ошибаюсь, – что люди бывают трех родов. Одни ставят своей целью пожить, так сказать, ради себя – поесть, выпить, насытиться ласками, добиться богатства и славы… Другие ставят своей целью жить не для себя, а для всего человечества: они чувствуют, что все люди – это одно целое, и пытаются просветить, полюбить, облагодетельствовать как можно больше людей. И наконец, есть такие, которые ставят целью своей жизни жизнь вселенной: все люди, животные, растения, звезды составляют для них одно целое, единую субстанцию, которая ведет одну и ту же страшную борьбу. Какую борьбу? Преобразовать материю в дух.

Зорбас почесал в голове и сказал:

– Умом я не вышел и в смысл вникаю с трудом… Эх, хозяин, если бы ты станцевал все это, я бы понял!

Я в отчаянии закусил губу. О, если бы я мог станцевать все эти мысли отчаяния!

– Или если бы ты рассказал мне все это, хозяин, как сказку. Как Хусейн-ага. Был такой старый турок, сосед мой. Был он совсем старый, очень бедный, не имел ни жены, ни детей. Один-одинешенек. Одежда у него совсем поизносилась, но была отменной чистоты: он сам стирал, готовил, наводил порядок, а по вечерам приходил в дом к моему отцу, садился рядом с моей бабушкой и другими старухами и вязал носки.

Этот Хусейн-ага был святой человек. Однажды взял он меня к себе на колени, положил мне руку на голову, словно давая благословение, и сказал:

– Скажу тебе, Алексис, кое-что по секрету. Ты еще мал и не поймешь. Поймешь, когда вырастешь. Слушай же, дитя мое.

Семь слоев неба и семь слоев земли слишком малы, чтобы объять Бога, но сердце человеческое его объемлет. Поэтому запомни хорошенько, Алексис: старайся никогда не ранить сердца человеческого!

Я слушал Зорбаса и молчал. О, если бы и я мог раскрывать уста только тогда, когда отвлеченная идея достигала уже высочайшей цели своей – становилась сказкой! Однако это по силам только либо великому поэту, либо народу после многих веков безмолвного труда.

Зорбас поднялся:

– Пойду посмотрю, что делает наш поджигатель. Наброшу на него одеяло, чтобы не простудился. И ножницы возьму – пригодятся. – Он засмеялся и добавил: – Когда люди станут людьми не только по названию, но и по делам своим, этот Захарий, хозяин, займет место рядом с Канарисом![55]

Зорбас взял одеяло и ножницы и пошел вдоль берега. Взошла ущербная луна, струя на землю бледный, болезненный и печальный свет.

Сидя в одиночестве у потухшего огня, я думал о словах Зорбаса, выражавших сущность, теплый земной запах и тяжесть человека. Его слова поднимались из глубин его существа, из самого нутра его, сохраняя человеческое тепло. А мои слова были бумажными, спускались из головы, окропленные всего лишь одной каплей крови, и если и обладали какой-нибудь значимостью, то значимостью они были обязаны именно этой капле.

Я лег ничком и стал разгребать жар, когда вдруг появился Зорбас. Он был расстроен, а руки его опущены.

– Только не пугайся, хозяин… – сказал Зорбас.

Я вскочил.

– Монах умер.

– Умер?!

– Он лежал на скале. Луна светила на него. Я стал на колени и принялся стричь ему бороду и остатки усов. Я все стриг и стриг, а он даже не шевельнулся. Тогда я разошелся и стал стричь его налысо. Пол-оки волос настриг, голова у него стала как голыш. Тут на меня смех напал! «Эй, синьор Захарий, – кричу я и расталкиваю его. – Просыпайся! Поглядишь на чудо Богородицы!» Но тот даже не шевельнулся. Толкнул я его снова. Все впустую! Не окочурился ли, думаю, бедняга? Распахнул я ему рясу на груди, положил руку на сердце. Стучит? Ничуть не бывало! Тишина. Остановилась машина.

Рассказывая, Зорбас пришел в настроение. Смерть потрясла его, но вскоре он собрался с духом:

– Что будем делать с ним, хозяин? Давай сожжем его. «Нефть ты принес, нефть ты и обретешь!» Разве не так гласит Евангелие? Вот увидишь: ряса на нем вся засалена, а теперь еще и нефтью пропиталась – загорится, как Иуда в Страстной четверг.

– Делай что хочешь, – недовольно ответил я.

Зорбас призадумался.

– Хлопотное дело, – сказал он наконец. – Очень хлопотное… Если поджечь его, ряса запылает, как факел, но сам-то он немощный, кожа да кости, пеплом станет не скоро. Нет в бедняге жира, чтобы помочь огню… – Он покачал головой. – Если бы Бог был, разве он не предусмотрел бы всего этого и не сотворил бы его толстым, с достаточным количеством жиру, чтобы избавить нас от хлопот? Ты что по этому поводу скажешь?

– Не впутывай меня в это дело. Делай что хочешь, да только побыстрее.

– Вот если бы из всего этого вышло чудо! Чтобы монахи уверовали, будто сам Бог стал парикмахером, постриг его, а затем убил за то, что тот поднял руку на монастырь…

Он снова почесал в голове.

– Чудо, стало быть? Чудо нужно? А ты для чего здесь, Зорбас?!

Ущербная луна уходила уже на закат, касаясь линии между небом и морем. Красно-золотая, словно раскаленная медь.

Я устал и прилег. А когда проснулся на рассвете, увидел, что Зорбас сидит рядом и готовит кофе. Он был очень бледен, глаза его распухли и раскраснелись от бессонницы, но толстые козлиные губы лукаво улыбались.

– Я всю ночь не спал, хозяин. Всю ночь. Работа была.

– Что еще за работа, безбожник?

– Чудо готовил.

Он засмеялся и приложил палец к губам.

– Не скажу! Завтра – открытие подвесной дороги, жеребцы придут освящать, вот тогда и узнаешь про новое чудо Богородицы Мстительницы, велика ее милость!

Зорбас разлил кофе.

– Мне бы настоятелем быть. Держу пари, что, если бы я открыл монастырь, все другие закрылись бы – я бы всю клиентуру забрал. Слез желаете? Небольшая мокрая губка, и все мои иконы рыдают. Грома желаете? Я под алтарем громыхающий механизм поставлю. Привидения? Два доверенных монаха всю ночь будут в простынях по монастырским крышам бегать. А еще готовил бы я хромых, слепых, паралитиков, которые каждый год на праздник ее милости будут прозревать и пускаться в пляс…

Не смейся, хозяин! Был у меня дядя, которому попался как-то умирающий мул – бросили его издыхать в одиночестве. Так вот, дядя мой взял его и каждое утро выгонял пастись, а вечером приводил обратно. «Зачем тебе этот негодный мул, дядюшка Харлампис?» – спрашивали его сельчане. «Это моя кизячная фабрика!» – отвечал дядя. Так вот, хозяин, мой монастырь стал бы фабрикой чудес.

XXV

Канун первого мая навсегда останется в моей памяти. Подвесная дорога была готова, столбы, трос, шкивы красовались в утреннем свете, огромные сосновые бревна были свалены на вершине горы, а рабочие ожидали команды, чтобы подвязать их к тросу и отправить на берег.

Один большой греческий флаг развевался на горе у вершины подвесной дороги, другой – у ее основания, на берегу. Зорбас поставил у барака бочонок вина, а рабочий жарил на вертеле упитанного барашка: после освящения и открытия подвесной дороги гостям предстояло выпить стакан вина, закусить и пожелать предприятию успеха.

Зорбас снял с барака клетку с попугаем и бережно установил ее на высоком камне у первого столба.

– Будто мою супругу вижу, – пробормотал он, нежно глядя на попугая, вынул из кармана горсть арахиса и покормил его.

На Зорбасе была праздничная одежда – белая, расстегнутая на груди рубаха, серый пиджак, зеленые брюки и элегантные туфли на резиновой подошве. Краска уже начала сходить с усов, и он подправил их фаброй.

Зорбас поспешно подошел и поприветствовал старост, как знатный вельможа при встрече со знатными вельможами, объяснив при этом, что такое подвесная дорога, как она обогатит село и как Богородица – велика Ее милость! – просветила Зорбаса создать эту совершенную дорогу.

– Дело это далеко не простое, – говорил Зорбас. – Найти нужный угол – целая наука! Несколько месяцев промучился я, и все зря: разум человеческий не для великих дел, тут нужно озарение Божие. И вот увидела Всемилостивая мучения мои и сжалилась надо мной. «Бедняга Зорбас – хороший человек, добра селу желает, – сказала она, – дай-ка помогу ему!» И тут свершилось чудо!

Зорбас замолчал и трижды перекрестился.

– Чудо свершилось! Однажды ночью явилась мне во сне женщина в черных одеждах. Это была Богородица – велика ее милость! В руке у нее была крохотная, такая вот, подвесная дорога. «Зорбас! – сказала она. – Принесла я тебе с небес проект. Вот, используй этот угол и прими мое благословение!» Сказала она мне так и исчезла. Вскочил я со сна, побежал туда, где проводил испытания, и что же вижу? Веревка была натянута под нужным углом и благоухала ладаном: конечно же, длань Богородицы коснулась ее!

Контоманольос раскрыл было рот, желая что-то спросить, но тут на каменистой тропе появились пятеро монахов верхом на мулах, а еще один торопливо шагал впереди с большим деревянным крестом на плече и что-то кричал. Что он кричал, разобрать было еще невозможно.

Послышалось пение псалмов, монахи махали руками, творя крестное знамение, от камней сыпались искры.

Пеший монах уже подошел. Пот струился с него ручьями. Монах поднял высоко крест и воскликнул:

– Чудо, христиане! Чудо свершилось, христиане! Братья несут образ Всемилостивой Богородицы… Падите ниц и поклонитесь!

Взволнованные сельчане, рабочие и старосты поспешно окружили монаха и стали творить крестное знамение. Я стоял в стороне. Зорбас быстро глянул на меня, сверкнув глазами:

– Подойди и ты, хозяин! Иди сюда, послушаешь о чуде Всемилостивой!

Торопливо, прерывисто дыша, монах приступил к рассказу:

– Слушайте, христиане! Облик Бога есть чудо божественное![56] Дьявол овладел душой проклятого Захария и велел ему третьего дня облить нефтью монастырь. Но Бог растолкал нас, проснулись мы, увидели пламя, вскочили на ноги. Настоятельские покои, веранда, кельи были в огне. Ударили мы в колокола, закричали: «Помоги нам, Богородица Мстительница!», забегали с кувшинами и ведрами, и на рассвете огонь угас, благодаря ее милости!

Отправились мы в часовню, где пребывает ее чудотворная икона, стали на колени и воззвали: «Подними свое копие, Богородица Мстительница, порази виновного!» Собрались мы во дворе и увидели, что нет среди нас Захария, Иуды. «Он нас поджег, он!» – вскричали мы и бросились искать его. Искали мы целый день, и все зря. А сегодня на заре отправились мы снова в часовню, и что же видим, христиане? Облик Бога есть чудо божественное! Захарий лежал мертвым у ног Богородицы, а на острие копья, которое держит Богородица, была капля крови.

– Господи, помилуй! Господи, помилуй! – бормотали сельчане, падая ниц и творя крестное знамение.

– И вот что еще потрясающее свершилось! – продолжал монах, глотая слюну. – Когда наклонились мы, чтобы поднять бесноватого, то так и застыли, раскрыв рты: Богородица остригла ему волосы, усы и бороду, словно католическому попу!

Я отвернулся, с трудом сдерживая смех, глянул на Зорбаса и тихо сказал:

– Безбожник!

А Зорбас смотрел на монаха, выпучив глаза, благоговейно творил крестное знамение и шептал:

– Велик ты, Господи! Велик ты, Господи, и дивны дела твои!

Между тем монахи прибыли, спешились, гостинник с чудотворной иконой в руках стал на камне, и все бросились, давя друг друга, поклоняться ей. Тучный Дометий стоял позади с дискосом, кропил кропилом твердые крестьянские лбы, а три монаха, все в поту, сложив на брюхе волосатые руки, стояли подле и пели псалмы.

– Мы отправимся по критским селам, чтобы верующие могли совершить поклонение и дать столько, насколько просветит их ее милость… Соберем деньги и восстановим святой монастырь…

– Ну и жеребцы! – пробормотал Зорбас. – И на этом наживутся!

Он подошел к настоятелю и сказал:

– Святой настоятель! Все готово к освящению. Да благословит наши труды ее милость!

Солнце поднялось высоко, воздух не двигался, было очень жарко. Монахи собрались вокруг первого столба с греческим флагом, утерли широкими рукавами пот со лбов, пропели молитву об «основе дома»: «Господи, Господи, установи механизм сей на прочной скале, дабы ни ветер, ни вода не имели силы повредить ему…» – окунули кропило в медный таз и окропили столб, трос, шкивы, Зорбаса и меня, а затем сельчан, рабочих и море.

После этого монахи бережно, словно больную женщину, подняли икону, установили ее прямо на высоком камне рядом с попугаем, а сами стали подле нее, приготовившись смотреть на открытие. С другой стороны столба стали старосты, посредине – Зорбас, а я отошел к морю.

Испытание должно было проводиться только тремя бревнами – в честь Святой Троицы, однако мы прибавили и четвертую сосну – в честь Богородицы Мстительницы.

Монахи, сельчане, рабочие перекрестились, бормоча:

– Во имя Бога и Богородицы!

Зорбас тут же очутился у первого столба, потянул за веревку и спустил флаг: это был сигнал для рабочих на горе. Все вздрогнули и прикипели взглядом к вершине.

– Во имя Отца!.. – воскликнул настоятель.

Дальнейшее не поддается описанию. Катастрофа грянула, словно гром среди ясного неба, а мы сами едва успели спастись. Вся подвесная дорога затряслась, сосна, подвешенная рабочими на трос, неистово устремилась вниз, рассыпая искры, огромные щепки откалывались и летели прочь, а когда через несколько секунд дерево оказалось внизу, от него осталось только наполовину обгорелое бревно.

Зорбас посмотрел на меня, словно побитая собака. Монахи и рабочие отпрянули подальше, мулы на привязи стали брыкаться. Тучный Дометий рухнул наземь и испуганно прошептал:

– Господи, помилуй!

Зорбас поднял руку.

– Ничего! – сказал он. – С первым бревном всегда так. Теперь механизм наладится. Смотрите!

Зорбас поднял флаг, подал сигнал и убежал.

– …и Сына!.. – снова воскликнул настоятель, уже слегка дрогнувшим голосом.

Отпустили второй ствол. Столбы трещали, дерево разогналось, запрыгало, словно дельфин, ринулось на нас, но долететь не успело, потому что разлетелось в щепки посредине горы.

– Черт побери! – прошептал Зорбас, кусая усы. – Угол не вышел.

Он яростно бросился к столбу и опустил флаг, снова давая сигнал. Монахи за мулами перекрестились, а старосты приготовились спасаться бегством.

– …и Святого Духа!.. – прерывающимся голосом прокричал настоятель, подбирая подол рясы.

Третье дерево оказалось огромной сосной. Едва его отпустили, раздался страшный грохот.

Монахи пали ниц, сельчане пустились наутек.

– Ложитесь, несчастные! – закричал, убегая, Зорбас.

Сосна прыгнула, снова повисла на тросе, сыпнула искрами и, не успели мы и глазом моргнуть, пролетела через гору и берег и плюхнулась далеко в море, взбив обильную пену. Многие из столбов наклонились и трещали, мулы разорвали привязь и убежали.

– Ничего! Это еще совсем ничего не значит! – яростно закричал Зорбас. – Теперь-то механизм заработает! Давай!

Он снова поднял флаг. Чувствовалось, что им уже овладело отчаяние, и он спешил покончить со всем этим раз и навсегда.

– …и Пречистой Богородицы Мстительницы! – заикаясь, прокричал настоятель из-за скалы.

Ринулось четвертое дерево. Послышался страшный треск, затем затрещало еще раз, и все столбы попадали один за другим, словно карточный домик.

– Господи помилуй! Господи помилуй! – закричали рабочие, сельчане, монахи и пустились со всех ног наутек.

Одна щепка ранила Дометия в бедро, другая чуть было не вышибла глаз настоятелю. Рабочие исчезли, и только Богородица нерушимо стояла на камне с копьем во длани, строго взирая на людей, а рядом с ней дрожал, вздыбив зеленые перья, злополучный попугай.

Монахи схватили Богородицу, подняли стонавшего от боли Дометия, поймали мулов, взобрались на них верхом и уехали. Рабочий, жаривший на вертеле барашка, убежал в испуге, и теперь барашек пригорал.

– От барашка один пепел останется! – закричал Зорбас и побежал вращать вертел.

Я уселся рядом. Теперь на берегу не было уже никого, кроме нас двоих. Зорбас повернул голову и неуверенно, растерянно посмотрел на меня… Он не знал, как я отнесусь к катастрофе, чем все это кончится. Он снова склонился над барашком, взял нож, отрезал кусок, попробовал, тут же снял барашка с огня и поставил его в вертикальное положение.

– Объедение! – сказал Зорбас. – Настоящее объедение, хозяин! Хочешь перекусить?

– Принеси вина и хлеба. Я проголодался.

Зорбас живо сбегал, прикатил к барашку бочонок, принес большой каравай пшеничного хлеба и два стакана. Взяв каждый по ножу, мы отрезали два куска мяса побольше и два ломтя хлеба потолще, принялись за еду и все не могли насытиться.

– Как вкусно, правда, хозяин? – спросил Зорбас. – Объедение! Тут, видишь ли, густой травы нет, овец пасут на скудных пастбищах, и потому мясо у них такое вкусное. Знаешь, когда-то я носил на груди вместо амулета вышитую из моих же волос Святую Софию… Старая история!

– Рассказывай! Рассказывай, Зорбас!

– Старая история, хозяин! Греческие идеи, сумасбродные идеи!

– Рассказывай, Зорбас! Я люблю слушать про такое!

– Ну вот, окружили нас болгары. Наступила уже ночь. Разожгли они вокруг по склонам гор огни, стали бить в барабаны и выть волками, чтобы испугать нас. Было их сотни три, а нас – всего двадцать восемь во главе с капитаном Рувасом – помилуй, Боже, душу его, если он умер, славный был парень!

«Эй, Зорбас, – говорит он мне. – Нанизывай барашка на вертел!»

«Вкуснее получится в яме», – отвечаю я.

«Делай как знаешь, да только поживее! Проголодались мы!»

Вырыли мы яму, положил я туда барашка прямо со шкурой, навалили сверху побольше горящих углей, вытащили из торб хлеб и ждем.

«Может быть, ребята, это наш последний барашек! – говорит капитан Рувас. – Кто из вас боится, ребята?»

Все засмеялись, никто не ответил. Приложились мы к фляге.

«За твое здоровье, капитан Рувас! За меткие пули!»

Выпили мы раз, выпили другой, вытащили барашка. Эх, что это за мясо было, хозяин! Как вспомню, до сих пор слюнки текут! Нежное, во рту так и тает! Набросились мы все на него по-молодецки.

«Никогда не едал я мяса вкуснее! – говорит капитан. – Да поможет нам Бог!»

И он тоже выпил залпом, хотя вообще никогда не пил.

«Спойте, ребята, клефтскую! – приказал он. – Они там как волки воют, а мы споем как люди. Споем „Старый Димос“!»

Мы побыстрее проглотили, что во рту было, пропустили еще по одной и громко запели, так что эхо по оврагам пошло:

Эх, постарел, ребята, я, а сорок лет был клефтом…

Настроение у нас поднялось пуще прежнего.

«Что это вы приуныли, ребята, – говорит капитан. – Ну-ка, Алексис, погадай на лопатке… Что там про нас сказано?»

Почистил я лопатку ножом, поднес к огню и говорю:

«Могил, капитан, не вижу. Смерти не вижу. Думаю, спасемся мы и на этот раз».

«Бог да услышит твои слова! – говорит самый храбрый из нас, который к тому же недавно женился. – Только бы успеть сына на свет народить, а там – будь что будет!»

Зорбас отрезал большой кусок почки и сказал:

– Хорош был тот барашек, но этот ему не уступает!

– Налей, Зорбас! И выпьем до дна!

Мы чокнулись и выпили. Было то знаменитое вино Иерапетры[57], темное, как заячья кровь. Пьешь его, наполняешься зверской силой, причастившись кровью земли. Жилы переполняет сила, а сердце – доброта. Трус становится храбрецом, а храбрец – настоящим зверем! Забываются мелочные заботы, рушатся тесные границы, и становишься одним целым с людьми, с животными, с Богом.

– Ну-ка, давай поглядим на баранью лопатку, что она там говорит, – предложил я. – Давай, Зорбас, возглашай пророчества!

Он тщательно облизал лопатку, затем почистил ее ножом, поднял на свет и принялся внимательно разглядывать.

– Все будет хорошо, хозяин. Тысячу лет проживем. Сердце крепкое, как скала! – Зорбас снова склонился, внимательно посмотрел на лопатку и сказал: – Вижу дорогу, – сказал он. – Дальний путь. А в конце пути – большой дом с множеством дверей. Должно быть, какой-то город, хозяин. А может быть, и монастырь, в котором я буду привратником и займусь контрабандой.

– Давай-ка лучше выпьем, Зорбас, и оставь пророчества! Я скажу тебе, что это за дом с множеством дверей. Это – земля с могилами. Таков конец пути. За твое здоровье, безбожник!

– За твое здоровье, хозяин! Удача, говорят, слепа: куда идти, она не знает и спотыкается о прохожих – на кого упадет, того и считают удачливым. К дьяволу такую удачу, не нужна она нам, хозяин!

– Не нужна она нам, Зорбас! Вперед!

Мы пили, обгладывали до костей барашка, мир становился легким, море смеялось, земля покачивалась, словно корабельная палуба, две чайки разгуливали по гальке и разговаривали, словно люди.

Я поднялся и воскликнул:

– Зорбас! Научи меня танцевать!

Зорбас вскочил, лицо его засияло.

– Танцевать? Танцевать, хозяин? Давай!

– Вперед, Зорбас! Жизнь моя изменилась. Вперед!

– Перво-наперво научу тебя танцевать зеибекикос – суровый, мужественный танец. Комитадзисы танцевали его перед боем.

Зорбас разулся, снял баклажанные носки, остался только в штанах и рубахе. Но ему было все равно тесно, и он сбросил и рубаху.

– Смотри на мои ноги, хозяин! – велел Зорбас. – Внимательно смотри!

Зорбас вытянул ногу, коснулся легко земли, вытянул другую, и пошли, сплетаясь, дикие, радостные шаги, от которых земля гудела.

Он схватил меня за плечо.

– Пошли! Давай вдвоем!

Мы пустились в пляс. Зорбас поправлял меня. Серьезно, терпеливо, нежно. Я осмелел, почувствовал, как на тяжких ногах у меня вдруг выросли крылья.

– Молодец! – закричал Зорбас и стал хлопать в ладоши, задавая мне ритм. – Молодец, парень! К дьяволу бумагу и чернила! К дьяволу добро и заработок! Эх, теперь, когда ты научишься танцевать и выучишь наконец мой язык, знаешь, что мы сможем рассказать друг другу?!

Он провел босыми стопами по гальке, хлопнул в ладоши и крикнул:

– У меня есть много чего рассказать тебе, хозяин! Никого не любил я так, как тебя! Я много должен рассказать тебе, но слов мне не хватает!.. Поэтому я тебе станцую! А ты отойди в сторону, чтобы я тебя не задел! Ну-ка! Хоп! Хоп!

Он прыгнул, и его руки и ноги превратились в крылья. Стоя во весь рост взметнулся он над землей и показался на фоне моря и неба прадавним архангелом-бунтовщиком. Потому что танец Зорбаса был призывом, упорством, бунтом. Он словно кричал: «Что ты можешь сделать мне, Всемогущий?! Ничего не можешь, разве только убить! Убей меня, мне все равно. То, что было у меня на душе, я выразил, что хотел – высказал: успел, станцевал, и теперь ты мне не нужен!»

Я смотрел, как Зорбас танцует, и впервые прочувствовал демонический бунт человека, стремящегося победить собственную тяжесть и первородный грех – материю. Я восхищался его выдержкой, ловкостью, гордостью. На прибрежном песке порывистые и в то же время искусные шаги Зорбаса писали люциферовскую историю человека.

Он остановился. Посмотрел на остатки развалившейся подвесной дороги. Солнце опускалось к закату, тени росли. Зорбас выпучил глаза, словно вдруг что-то вспомнил. Он повернулся, посмотрел на меня и, прикрыв, как обычно, рот ладонью, сказал:

– Ну и ну, хозяин! Видал, как она искрами сыпала, негодная?!

И оба мы расхохотались. Зорбас бросился ко мне, схватил меня в объятия и стал целовать.

– Ты тоже смеешься? – ласково кричал он. – Ты тоже смеешься, хозяин? Молодец, дорогой ты мой!

Мы заливались смехом и долго боролись друг с другом на берегу. А затем упали вдруг оба наземь, простерлись на гальке и, обнявшись, уснули.

На рассвете я проснулся и быстро зашагал по берегу к селу. Сердце мое ликовало. Редко доводилось мне испытывать подобную радость. Это была даже не радость, а высокий, безумный, необъяснимый восторг. Не только необъяснимый, но и противоречащий какому бы то ни было объяснению. Я потерял все свои деньги, которые ушли на рабочих, на подвесную дорогу, на вагоны, даже на небольшую пристань, которую мы приготовили для транспортировки. Теперь перевозить было нечего.

Но именно теперь я неожиданно почувствовал избавление. Я словно обнаружил в суровом, чуждом радости черепе Неотвратимости играющую где-то там, в уголке, свободу и стал играть вместе с ней.

Когда все у нас получается вверх дном, как радостно почувствовать вдруг, что душа наша обладает выдержкой и ценностью! Словно некий незримый всемогущий враг, которого одни называют Богом, а другие – дьяволом, устремляется ниспровергнуть нас, но мы твердо стоим на ногах. Одерживая внутреннюю победу и будучи побежден внешней силой, истинный муж испытывает невыразимую гордость и радость, потому что внешнее несчастье преобразуется в высшее, очень трудное счастье.

Однажды вечером Зорбас сказал мне:

– Как-то ночью в заснеженных горах Македонии поднялся ужасный ветер и стал расшатывать, словно желая повалить, маленькую хижину, в которую я тогда забился. Но я хорошо укрепил хижину, сидел в полном одиночестве у горящего очага, смеялся и прогонял ветер, крича ему: «Ты не войдешь в мою хижину! Я не открою тебе дверь, и ты не задуешь очага, не одолеешь меня!»

Эти слова Зорбаса придали сил моей душе: я понял, как должен вести себя человек, как он должен разговаривать с Неотвратимостью.

Я быстро шел по берегу и тоже разговаривал с невидимым врагом, крича ему: «Ты не войдешь в мою душу! Я не открою тебе дверь, и ты не задуешь очага, не одолеешь меня!»

Солнце еще не показалось из-за горы, на море и на небе играли краски – голубая, зеленая, розовая и перламутровая, а вдали, на масличных деревьях, просыпались и порхали маленькие певчие птички.

Я шел вдоль моря, чтобы попрощаться с пустынными берегами, запечатлеть их в памяти и унести с собой.

На этих берегах я испытал великую радость, жизнь подле Зорбаса сделала сердце мое более широким, а некоторые его слова успокоили мой разум, дав самое простое решение пребывавшим внутри меня сложным вопросам. Этот человек, обладающий безошибочным душевным устремлением и первозданным орлиным взглядом, свернув с проторенного и короткого пути, просто и без особых усилий достигал той вершины стремления, которая есть отсутствие стремления.

Мимо прошла компания: мужчины и женщины с полными корзинками, в которых были бутылки и закуска, направлялись в сады праздновать Первое мая. Девичий голосок пел, словно журчал фонтан. Хрупкая девушка с пышной грудью, запыхавшись, пробежала передо мной и, спасаясь от своего преследователя, взобралась на высокий камень, а следом за ней появился разгоряченный бледный чернобородый мужчина.

– Спускайся… Спускайся… – кричал охрипшим голосом мужчина.

Щеки девушки пылали. Она подняла руки, сплетя их над головой и, медленно покачиваясь всем своим разгоряченным телом, ответила песней:

Хоть говори ты мне, шутя, хоть говори, играя,

Что не влюбился ты в меня, все это – блажь пустая…

– Спускайся… Спускайся… – кричал чернобородый, хрипло умоляя и угрожая в то же время.

И вдруг он ринулся прыжком, схватил девушку за ногу, и девушка разрыдалась, словно только и ждала этого, как облегчения.

Я поспешил уйти подальше. Все эти страсти причиняли боль моему сердцу. Вспомнилось, как тучная и надушенная старая русалка, насытившись и наласкавшись вдоволь, простудилась однажды вечером, а затем земля разверзлась и поглотила ее. Она, должно быть, уже распухла и позеленела, тело ее разлагалось, жизненные соки вышли из него, и появились черви…

Я в ужасе тряхнул головой. Иногда земля становится прозрачной, и тогда мы видим, как великий предприниматель Червь трудится днем и ночью в своих подземных цехах, но мы спешим отвернуться, потому что человек способен устоять перед чем угодно, но только не перед крохотным маленьким червячком.

На околице села я повстречал почтальона, который готовился затрубить в рожок.

– Письмо, хозяин! – крикнул он, протягивая мне голубой конверт.

Я радостно вздрогнул, узнав изящный тонкий почерк. Торопливо миновав село, я вышел к масличной роще и, сгорая от нетерпения, распечатал письмо. Оно было написано кратко и поспешно, и прочел я его на одном дыхании.

«Мы вошли в пределы Грузии, спаслись от курдов, все хорошо, кажется, только теперь я и начинаю осознавать, что такое счастье. Только теперь я понимаю это, потому что живу этим прадавним хрестоматийным изречением: счастье состоит в том, чтобы исполнять свой долг. И чем труднее долг, тем больше счастье…

Через несколько дней эти преследуемые, обреченные ромейские души будут уже в Батуме, а сегодня я получил телеграмму: „Пришли первые корабли!“

Тысячи сообразительных и работящих ромеев вместе со своими пышнобедрыми женами и детьми вскоре будут переправлены в Македонию и Фракию. Мы вливаем новую добрую кровь в жилы Греции.

Я немного устал, но ничего! Мы победили, учитель, до встречи!»

Я спрятал письмо и зашагал быстрее. Я тоже был счастлив. Я все шел и шел, свернул на тропинку, идущую вверх, в гору, и растирал в пальцах шершавый пучок цветущего чабреца. Близился полдень. Тень у ног моих собиралась совсем черная, высоко в небе повис сокол – крылья его вздрагивали так быстро, что он казался неподвижным. Куропатка услышала мои шаги, выскочила из кустов, и в воздухе раздался металлический звук ее полета.

Я был счастлив. Если бы я умел, то пел бы, чтобы почувствовать облегчение, а так издавал только нечленораздельные звуки. «Что с тобой? – говорил я сам себе, сам же себя обманывая. – Стало быть, ты такой большой патриот, а я о том даже не знал? Ты так сильно любишь своего друга? Веди себя прилично. И не стыдно тебе?» Но никто не отвечал. И я продолжал подниматься в гору, издавая резкие звуки. Вдруг зазвенели колокольчики, и на скалах появились черные, рыжие и серые козы, которых вел за собой грузный, с несгибаемой шеей козел. В воздухе потянуло запахом козьего стада.

– Эй, кум! Куда это ты? За кем гонишься?

На скалу выскочил пастух. Он свистел, засунув пальцы в рот, и кричал мне.

– Занят я! – ответил я, продолжая взбираться вверх.

– Погоди! Молочка выпей, чтоб жажда не мучила! – снова закричал пастух, прыгая со скалы на скалу и приближаясь ко мне.

– Занят я! – снова крикнул я, потому что не хотелось прерывать радостное чувство разговорами.

– Не принимаешь приглашения! – обиделся пастух. – Ну и ступай себе!

Он сунул пальцы в рот, свистнул стаду и исчез вместе с ним за скалами.

Вскоре я уже поднялся на вершину и успокоился, словно вершина эта была моей целью. Я улегся в тени под скалой и смотрел вдаль на равнину и море, вбирая в себя полной грудью воздух, благоухающий шалфеем и чабром.

Затем я поднялся, нарвал охапку шалфея и положил его под голову вместо подушки. Я устал и закрыл глаза.

На какую-то минуту мысли мои умчались на высокие, густо покрытые снегом плоскогорья, я попытался было воссоздать в воображении массы людей и быков, устремившихся на север, и идущего впереди вожака – моего друга. Но вскоре мысли мои потускнели, и неодолимый сон овладел мной.

Мне захотелось прогнать сон, и я открыл глаза. На скале передо мной – на самой вершине горы уселся ворон. Черно-голубые крылья блестели на солнце, большой желтый клюв был хорошо виден. Я разозлился, восприняв это как дурное знамение, и швырнул в птицу камнем. Ворон тихо и медленно расправил крылья.

Я снова закрыл глаза, не в силах больше бороться со сном, который опять тут же овладел мной.

Спал я не более нескольких секунд, а затем вдруг закричал и вскочил на ноги. Ворон все еще кружил у меня над головой, улетая. Я сел на скалу, меня била дрожь. Сон, словно ударом меча-озарения, рассек мои мысли.

А приснилось мне, будто был я в Афинах и поднимался в полном одиночестве по улице Эрму[58]. Ярко светило солнце, улица была пустынна, магазины закрыты, ни души. И вдруг, проходя мимо Капникареи[59], увидел я моего друга, который поспешно спускался с Синтагмы[60], бледный и запыхавшийся, следуя за необычайно высоким мужчиной, который шел перед ним огромными шагами. Друг мой был в своем парадном дипломатическом мундире. Он увидел меня и закричал издали прерывающимся голосом:

– Эй, учитель? Как поживаешь? Я тебя уже несколько лет не видел. Приходи сегодня, поболтаем.

– Куда? – громко крикнул я, словно он был очень далеко и, чтобы быть услышанным, нужно было кричать изо всех сил.

– На Омонию[61], в шесть вечера, в кафе «Райский источник».

– Хорошо, приду, – ответил я.

– Это ты просто так говоришь, – послышался его голос, в котором был упрек. – Это ты просто так говоришь. Ты не придешь.

– Конечно же приду! – крикнул я. – Дай руку!

– Я спешу.

– Куда ты спешишь? Дай руку!

Он протянул было руку, но та вдруг оторвалась от плеча, пролетела по воздуху и вцепилась в мою руку.

Холодное прикосновение испугало меня, я проснулся и вскочил.

Я увидел у себя над головой улетающего ворона и почувствовал на душе тяжесть.

Я посмотрел на восток, устремив взгляд в пространство, словно пытаясь преодолеть расстояние и увидеть. Я был уверен, что друг мой в опасности. Я трижды прокричал его имя: «Ставридакис! Ставридакис! Ставридакис!», словно пытаясь придать ему сил, но голос мой преодолел расстояние всего в несколько саженей.

Я стал спускаться, скользя вниз по горе, пытался измучить тело, чтобы переместить таким образом боль в него. Тщетно старался мой разум подвергнуть осмеянию таинственные послания, которым иногда все же удается достичь души человеческой. Внутренняя первозданная уверенность, более глубокая, чем логика, и совершенно звериная, повергла меня в ужас. Та же уверенность, несомненно, присуща некоторым животным – овцам и мышам, позволяя им чувствовать приближение землетрясения. Во мне пробудилась еще дочеловеческая душа, которая еще не успела полностью оторваться от земли и непосредственно, без извращающего вмешательства логики, чувствовала истину.

– Он в опасности… В опасности… – шептал я. – Он умрет… Может быть, он сам того еще не знает, но я знаю наверняка.

Я поспешно спускался с горы, наступил на слой щебня и стремительно скатился вместе с ним. Мои руки и ноги были все в крови и царапинах, рубаха изорвалась.

– Он умрет… Он умрет… – повторял я, и горло мое сжимали спазмы.

Злополучный человек возвел вокруг души своей высокую непроницаемую ограду, укрепив небольшую территорию, на которой пытается навести порядок и создать безопасность в нашей мелкой повседневной телесной и духовной жизни. Все на этой территории должно следовать предначертанными путями, следовать святой рутине, подчиняться простым, легко постижимым законам, и таким образом мы можем с какой-то степенью достоверности предвидеть, что должно произойти и как нам при этом вести себя в своих интересах. Эта защищенная от насильственных вторжений таинства территория – владения крохотных сороконожек-достоверностей. Есть только один ненавистный, смертельный враг, которого они уже тысячи лет организованно изгоняют, – Великая Достоверность. И вот эта Великая Достоверность перепрыгнула через ограду и набросилась на меня.

Добравшись до побережья, я немного передохнул. Я словно достиг второй линии укреплений моей территории и собрался с силами.

«Все эти вещи, – подумал я, – порождения наших собственных переживаний, облачающиеся во сне в яркие одеяния символа. Мы сами создаем их. Они не приходят к нам издали. Они – не послания, приходящие к нам из всемогущих темных пространств. Они – наши собственные импульсы, не имеющие для нас самих никакого значения. Наша душа не принимает, а посылает их. Не нужно бояться».

Я успокоился. Логика снова навела порядок в возбужденном сумрачным посланием сердце, обрубила крылья, обкорнала, зашила, придала обычный облик сумбурной летучей мыши, сделав ее мышью обыкновенной, и успокоила.

И, подходя в бараку, я уже посмеивался над собственной наивностью, стыдясь, что разум мой так быстро пришел в смятение. Я уже вернулся на святой путь рутины, чувствовал голод, жажду, изнеможение, а нанесенные камнями моему телу царапины ныли. Но более всего я чувствовал душевное облегчение: грозного врага, перепрыгнувшего через ограду, душа остановила у второй линии обороны.

XXVI

Все было кончено. Зорбас собрал трос, инструменты, вагонетки и все прочее железо и свалил это в одну кучу на берегу, чтобы погрузить затем на небольшое суденышко.

– Дарю все это тебе, Зорбас, – сказал я. – Все это – твое. Продай подороже.

Зорбас схватился за горло, словно желая задушить рыдания.

– Расстаемся? – пробормотал он. – Куда ты теперь, хозяин?

– Уеду за границу. Там есть еще много бумаги, чтобы кормить мышь, которая сидит во мне.

– Ума ты так и не набрался, хозяин?

– Набрался, Зорбас, спасибо, но я сделаю с книгами то же, что ты сделал с черешнями: наемся бумаги до тошноты, чтобы меня вырвало, тогда-то и избавлюсь от нее.

– А как же я без тебя буду, хозяин?

– Не печалься, Зорбас, мы еще встретимся и осуществим – кто знает, силы человеческие ведь огромны – наш великий проект: построим такой монастырь, какой сами пожелаем, – без Бога, без дьявола, для свободных людей, и ты, Зорбас, будешь стоять у входа с ключами, как святой Петр, и будешь открывать и закрывать врата…

Зорбас сидел на земле, прислонившись спиной к бараку, снова и снова наполнял свой стакан и молча пил.

Уже наступила ночь, мы поужинали и теперь в последний раз беседовали, потягивая вино. Назавтра предстояло расставание – я уезжал в Кастро.

– Да… да… – говорил Зорбас, теребя свои усы, и пил не закусывая.

Летнее небо заполнили звезды. Ночь над нами рассыпалась искрами, а сердцам в груди хотелось надрывно рыдать, но они сдерживались.

«Прощайся, прощайся с ним навсегда, – думал я. – Посмотри на него хорошенько – никогда больше глаза твои не увидят Зорбаса!»

Мне хотелось броситься старику в объятия и зарыдать, но я постыдился. Хотелось смеяться, чтобы скрыть волнение, но я не смог: горло свели спазмы.

Я смотрел, как Зорбас молча пьет, вытягивая свою тонкую, костлявую шею, смотрел на него и думал, какое воистину потрясающее таинство есть наша жизнь, как встречаются и расстаются друг с другом люди, словно гонимые сильным ветром осенние листья, и как тщетно пытаются они удержать взглядом лицо, тело, жесты любимого человека, но уже через несколько лет не помнят, какого цвета у него глаза – голубые или карие…

«Из прочной бронзы, из стали должна быть душа человека, а не из воздуха!» – мысленно восклицал я.

Зорбас пил, подняв и держа неподвижно свою огромную голову. Среди ночи словно раздавались чьи-то шаги, то приближающиеся, то удаляющиеся, которые в действительности раздавались только в глубине наших душ…

– О чем ты думаешь, Зорбас?

– О чем я думаю, хозяин? Ни о чем. Совсем ни о чем! Ни о чем я не думаю, – ответил он и, немного помолчав, наполнил стакан и добавил: – За твое здоровье, хозяин!

Мы чокнулись. Оба мы понимали, что это печальное настроение не может продолжаться долго. Нужно было или разрыдаться, или дать себе выход в танце, или напиться до бесчувствия.

– Сыграй, Зорбас! – предложил я.

– Для сандури – как было уже сказано, хозяин, – нужно легкое сердце. Сыграю через месяц, через два, а может быть, и через два года – почем я знаю? Тогда я и спою о том, как два человека прощаются навсегда.

– Навсегда? – испуганно воскликнул я.

Мысленно я произносил это страшное неисцелимое слово, но услышать его вслух не хватало смелости: я испугался.

– Навсегда! – повторил Зорбас, с трудом проглотив слюну. – Навсегда. Все разговоры о том, что мы снова встретимся да построим монастырь, – утешения для больного, пока в нем душа еще держится… Я этого не принимаю! Не желаю! Мы что, женщины, которые нуждаются в утешении? Не нужно нам утешения. Да, навсегда!

– Может быть, я останусь… – сказал я, испугавшись дикой нежности Зорбаса. – Может быть, уеду с тобой. Я ведь свободен!

Зорбас покачал головой:

– Нет, ты не свободен. Веревка, которой ты привязан, может быть, чуть длиннее, чем у других людей, вот и все. У тебя, хозяин, длинная привязь: ты перемещаешься туда-сюда и считаешь себя свободным, но привязи ты не рвешь. А если не разорвать привязь…

– Когда-нибудь я ее разорву! – упрямо сказал я, потому что слова Зорбаса бередили в душе моей открытую рану и было больно.

– Трудно это, хозяин, очень трудно. Для этого нужно безумие – слышишь? – безумие! Нужно все разом поставить на карту! А у тебя есть разум, и он тебя погубит. Разум – тот же бакалейщик с расчетной книгой, куда он все записывает: столько-то выдал, столько-то получил, столько-то прибыли, столько-то убытка. Он – хороший хозяйчик, не идет ва-банк, а все про запас что-то держит. Привязи он не рвет, нет! Держит он ее, мошенник, крепко: упустит – пропал, совсем пропал, бедняга! Но если не разорвать привязи, скажи, в чем тогда смысл жизни? Жизнь тогда – легкий отвар из ромашки, а не ром, который все вверх дном ставит!

Зорбас замолчал, хотел было выпить, но передумал.

– Прости, хозяин, но я – простой мужик: слова прилипают мне к зубам, как грязь к ногам. Не умею я плести словеса да быть учтивым. Не могу. Впрочем, ты это и сам понимаешь.

Он осушил стакан, посмотрел на меня и закричал, словно вдруг разозлившись:

– Понимаешь! Понимаешь, и это тебя погубит! Если бы не понимал, был бы ты счастливым. Чего тебе не хватает? Молодость у тебя есть, деньги есть, ум есть, ты – сильный, хороший человек, ни в чем у тебя нет недостатка! Ни в чем у тебя нет недостатка, черт побери! Одного только тебе не хватает, как мы уже говорили, – безумия. А если этого не хватает, хозяин…

Он покачал головой и снова замолчал.

Я чуть было не разрыдался: все, о чем говорил Зорбас, было правдой… В детстве я испытывал сильные душевные порывы, дочеловеческие желания и вздыхал в одиночестве, потому что в мире мне было тесно.

Но затем, постепенно, с течением времени, я становился все более благоразумным, устанавливал границы, отделял возможное от невозможного, человеческое от божественного и крепко держал моего бумажного змея, чтобы тот не вырвался.

Крупная звезда прорезалась на небе и исчезла. Зорбас встрепенулся, выпучил глаза и посмотрел испуганно, словно впервые видел исчезновение звезды.

– Видел звезду? – спросил он.

– Да.

Мы замолчали.

И вдруг Зорбас поднял свою тонкую, костлявую шею, вобрал воздуха полной грудью и издал дикий крик отчаяния. И тут же этот страшный крик обрел свое выражение в турецких словах, и из глубины души Зорбаса вырвался старинный монотонный напев, исполненный страсти, горечи и одиночества. Разорвалось сердце земли, и оттуда излился сладчайший восточный яд. Я почувствовал, что все волокна, соединявшие меня с добродетелью и надеждой, прогнили:

Iki kiklik bir tepende otiyor,

Otme de, kiklik, bemin dertim jetiyor.

Aman! Aman!

Пустыня, бескрайний мелкий песок, воздух подрагивает – розовый, голубой, желтый, виски` треснули, душа издает безумный вопль и радуется, что никакой голос не откликается ей. Пустыня… Пустыня… И вдруг на глаза мои выступили слезы:

Две куропатки щебетали на холме,

Не щебечи, печали мне моей довольно, куропатка,

Аман! Аман!

Зорбас умолк, смахнул пальцем обильный пот со лба и стряхнул капли наземь.

– Что это за мелодия, Зорбас? – спросил я после долгого молчания.

– Песня погонщика верблюдов. Эту песню погонщики верблюдов поют в пустыне. Уже несколько лет я пытался вспомнить и спеть ее. И вот теперь…

Голос Зорбаса звучал сухо, сдавленно.

– Пора спать, хозяин, – сказал он. – Завтра тебе чуть свет ехать в Кастро, чтобы поспеть на пароход. Спокойной ночи!

– Мне не хочется спать, посижу еще, – ответил я. – Это последняя ночь, которую мы проводим вместе.

– Именно поэтому мы и должны расстаться поскорее, – воскликнул Зорбас и перевернул вверх дном пустой стакан: это значило, что пить он больше не желал. – Да, так, как настоящие мужчины бросают курить, пить, играть в кости. Мужественно.

Отец мой, хочу сказать тебе, был настоящим молодцом – не то что я. Я – выродок. В подметки ему не гожусь. Он был, как говорят, греком старого закала. Руку пожмет – кости раздробит. Я еще могу говорить более-менее связно, как человек, а отец мой только мычал, ржал и пел: четкая человеческая речь редко звучала из его рта.

Так вот, он был всем страстям подвержен, но со всеми ими покончил, как ножом отрезал. Курил он, как дымоход, но однажды утром проснулся, отправился в поле пахать, пришел туда, прислонился к изгороди, и сунул, зверюга, вожделенно ручищу за пояс, чтобы вытащить кисет и скрутить закрутку, прежде чем приступить к работе. Вытащил он кисет, а тот – пустой, табака ни понюшки: дома забыл наполнить.

Отец закипел весь от злости, замычал, тут же перепрыгнул через ограду и пустился бегом в село – страсть, видишь ли, одолела. И вдруг (сколько раз говорил я, что человек – таинство!) он резко остановился – стало ему стыдно. Он вытащил кисет, изорвал зубами на мелкие клочья и затоптал в ярости.

– А чтоб тебе!.. Подлец! Шлюха! – мычал он.

С той минуты и до конца жизни не держал он во рту сигареты. Так вот, хозяин, поступают настоящие мужчины. Спокойной ночи!

Зорбас поднялся, быстро двинулся широким шагом по гальке, даже не обернувшись, подошел к пенным морским волнам и там, в темноте потерялся из виду.

Больше я его не видел. Еще до петухов пришел погонщик, я сел на мула и уехал. Сдается мне, – но, может быть, я и ошибаюсь, – что Зорбас где-то прятался в то утро и тайком наблюдал. Однако он не прибежал ко мне, и мы не обменялись обычными словами, которые говорят при прощании, на глазах у нас не было слез, мы не помахали друг другу рукой, не дали клятв.

Расставание было словно рубящий удар мечом.

В Кастро я получил телеграмму. Я взял ее, долго разглядывал, и рука моя дрожала. Я заранее совершенно точно знал, что было в ней: с ужасающей отчетливостью я увидел, сколько в ней слов, сколько букв.

Мной овладело желание разорвать телеграмму. К чему было читать, если и так все ясно? Но, к сожалению, мы еще не доверяем собственной душе, и наш разум, лавочник, мелкий торгаш, смеется над ней, как смеемся мы над ворожеями и колдуньями. Я раскрыл телеграмму – она была из Тифлиса. Какое-то мгновение буквы плясали перед глазами, я ничего не мог разобрать. Мало-помалу буквы остановились, и я прочел:

«Вчера вечером от внезапного воспаления легких умер Ставридакис».

Прошло пять лет, пять великих, страшных лет, когда время вдруг разогналось, географические границы пустились в пляс и государства то расширялись, то сужались, словно гармошка. На какое-то время буря оторвала меня от Зорбаса, бедствия и ужасы разлучили нас. В течение первых трех лет я время от времени получал от Зорбаса немногословные открытки.

Так, с Афона получил я открытку, на которой была изображена икона Богородицы Вратарницы с большими скорбными глазами и твердым волевым подбородком. Своим толстым, разрывающим бумагу пером Зорбас писал: «Здесь, хозяин, делать нечего. Здешние монахи даже блоху подкуют. Уеду!» Через несколько дней пришла другая открытка: «Не могу ходить по монастырям с попугаем в руке, как лотерейщик. Поэтому подарил его одному чудному монаху, у которого уже есть дрозд, и поет он, негодник, когда ум за разум зайдет, будто певчий сладкогласный: „Господи, к тебе взываю…“[62] И нашего бедного попугая научит он псалмы петь. Эх, сколько всего повидал он на своем веку, грешник, а теперь… Попом ты стал, попугай? Вот какое на нем проклятие! Нежно обнимаю тебя. Отец Алексий в полном одиночестве»[63].

Прошло еще шесть или семь месяцев. И вот я получил открытку с пышной, грудастой женщиной. «Я еще жив, ем мамалыгу, пью пиво, добываю нефть, стал нефтяной мышью. Здесь вдоволь всего, что мне по сердцу, настоящий рай для старых грешников вроде меня. Понимаешь, хозяин? Жизнь, баба и Святой Бог. Нежно обнимаю тебя. Алексис Зорбеску, нефтяная мышь».

Прошло еще два года, и я снова получил открытку, на этот раз из Сербии. «Я еще жив, здесь чертовски холодно, и поэтому пришлось жениться. Посмотри с другой стороны – там ее мордашка. Лакомый кусочек! Живот у нее слегка вздулся, потому что она уже готовит мне Зорбенка. На мне костюм, который ты подарил, а обручальное кольцо, которое ты видишь у меня на пальце, осталось от Бубулины – да снизойдет святость (все на свете бывает) на ее косточки! Эту зовут Люба. Пальто, которое на мне, с лисьим воротником, – приданое жены. Подарила она мне и свинью с семью поросятами – чудаковатая порода! – а также двух детей от первого мужа: она, видишь ли, вдова. На одной из гор, здесь неподалеку, я нашел магнезит, снова впутал в дело какого-то капиталиста и живу как бей. Нежно обнимаю тебя, Алексис Зорбич, бывший вдовец».

На лицевой стороне открытки была фотография Зорбаса. Ухоженный, одетый женихом, в меховой шапке, с пижонской тросточкой, в длинном пальто с иголочки. На руке у него повисла аппетитная славянка – не более двадцати пяти лет, ретивая лошадка с крупом двойной ширины, кокетливая, в высоких сапожках, с пышной грудью. А ниже – толстые, рубленые буквы Зорбаса: «Я, Зорбас, и нескончаемая история – женщина. На сей раз ее зовут Люба».

Все эти годы я скитался за границей. У меня тоже была своя нескончаемая история, которая не могла, однако, преподнести ни пышной груди, ни пальто, ни свиньи. И вот однажды в Берлине получил я телеграмму, о которой говорилось в самом начале: «Изыскал камень зеленый распрекрасный. Прибудь незамедлительно. Зорбас».

У меня, как было уже сказано, не хватило смелости бросить все и тоже совершить хотя бы раз в жизни необдуманный благородный поступок. И получил я письмецо, помещенное в начале книги, в котором Зорбас считает меня, будучи по-своему прав, пропащим человеком, бумагомарателем.

Больше он мне не писал. Между нами снова были ужасные события всемирной истории, мир продолжал шататься, словно раненый, словно пьяный, личные привязанности и заботы отошли в сторону.

Однако я часто рассказывал о Зорбасе друзьям, мысленно воскрешая эту великую душу. Мы восхищались гордыми и уверенными, находящимися за пределами логики действиями необразованного человека. На духовные высоты, достичь которых нам требовались долгие годы упорного труда, он восходил, сказав всего несколько живых слов, и тогда мы говорили: «Зорбас – великая душа!» А если он восходил еще выше, мы говорили: «Он – безумец».

Так шло время, отравленное сладостными воспоминаниями. И еще одна тень, тень моего друга, легшая на критский берег во времена Зорбаса, тоже отягощала душу мою и не покидала меня, потому что и я не покидал ее.

Однако об этой тени я не говорил никому: это был разговор, который я втайне вел с тем, другим берегом и который помогал мне свыкнуться с мыслью о смерти, это был таинственный мост, соединявший меня с Аидом. И когда душа умершего проходила по нему, я чувствовал, что она истощена и бледна, не может разговаривать со мной в полный голос, не в силах пожать мне руку.

Иногда мне в голову приходила тревожная мысль, что друг мой, возможно, не успел полностью преобразовать на земле свое тело, не успел закалить и укрепить душу, чтобы в решающую минуту она не поддалась паническому страху смерти и не рассеялась в воздухе. Возможно, думалось мне, душе его угрожает опасность исчезновения, потому что ей не было дано времени сделать бессмертным то, что из его смертного сознания можно было сделать бессмертным.

И вдруг он набирается сил (он или, быть может, это я вспоминаю о нем с необычайно сильной любовью?) и приходит сильный и помолодевший, так что почти слышны его шаги на лестнице.

Недавно я отправился в одиночестве в покрытые снегом горы Энгадина[64], где когда-то провел восхитительные, необыкновенные дни и ночи вместе с другом и с женщиной, которую мы любили.

Я лежал на кровати в той же гостинице, где мы останавливались тогда. Я спал. Лунный свет струился через открытое окно, и в мою укутанную сном грудь проникали горы, хрустальные ели, глубокая голубая ночь.

Во сне я ощущал несказанное блаженство. Сон был словно глубокое море, безмятежное и прозрачное, а я счастливо и неподвижно лежал в глубине его. Ощущения мои были столь сильны, что кораблик, проплывавший по поверхности моря в тысячах саженей надо мной, казалось, бороздил мое тело.

Вдруг на меня упала тень, и я сразу же понял, кто это. И тогда раздался голос, исполненный упрека:

– Ты спишь?

И я ответил тоже с упреком:

– Ты опоздал. Вот уже несколько месяцев я не слышал твоего голоса… Где ты бродил?

– Я всегда с тобой, но ты обо мне забываешь. У меня нет сил постоянно звать, а ты хочешь покинуть меня. Прекрасна луна, прекрасны деревья в снегу, прекрасна жизнь в вашем, земном мире, но не забывай обо мне.

– Я никогда не забываю о тебе, и ты это знаешь. В первые дни после нашего расставания я отправился на чужбину, скитался в диких горах, изнурял тело, морил его бессонницей и рыдал о тебе. Я даже сочинял песни, чтобы скорбь не задавила меня, но песни получились никчемными и нисколько не помогли справиться со страданием. Одна из них начинается так:

Когда со Смертью ты ступал, я видел рост огромный

И легкость вашу, шли когда вдвоем вы вверх по круче,

Как друга два вы шли тогда, что встали на рассвете…

А другая песня, тоже незавершенная, начинается так:

Покрепче душу, друг, держи, не позволяй погибнуть!

Он печально улыбнулся, наклонился надо мной, и я ужаснулся бледности его лица.

Друг долго молча смотрел на меня своими глазницами, в которых уже не было глаз, а были два комка земли.

– О чем ты думаешь? Почему ты молчишь?

И снова донесся издали глубокий вздох – его голос:

– Эх, что осталось от души, которой было тесно в мире! Несколько чужих стихов, не связанных друг с другом, несчастных, не составляющих даже завершенного четверостишия! Я то и дело прихожу на землю, брожу вокруг близких мне людей, но сердца их закрыты. Как проникнуть туда? Как ожить? Я – словно собака, кружащая вокруг запертого дома своего хозяина… О, если бы я мог жить свободно, не цепляясь, словно утопленник, за ваши теплые, живые тела!

Из глазниц потекли слезы, и бывшая в них земля превратилась в грязь.

Но вскоре голос друга окреп:

– Самую большую радость ты доставил мне на моих именинах в Цюрихе, помнишь? Ты говорил обо мне. Помнишь? С нами была еще одна душа…

– Помню, – ответил я. – Эта была та, которую мы называли нашей Госпожой…

Мы умолкли. Сколько веков прошло с тех пор! Трое любящих друг друга людей заперлись на его именинах в уютной комнате, когда за окном шел снег, уселись за стол, и я провозгласил похвальное слово в честь моего друга.

– О чем ты думаешь, учитель? – спросила с легкой иронией тень.

– О многом, обо всем…

– А я – о твоих последних словах. Ты поднял бокал и сказал: «Госпожа моя, когда Ставридакис был совсем маленьким, дедушка его усадил внучонка на одно колено, на другое поставил критскую лиру и стал играть мужественные мелодии. Выпьем же сегодня за его здоровье, и пусть судьба даст ему сидеть вот так всегда на коленях у Бога!» Бог очень скоро исполнил твое пожелание, учитель!

– Ничего, – сказал я. – Любовь побеждает смерть!

Он горько улыбнулся и ничего не ответил. Я почувствовал, как тело его растворяется, исчезает во мраке, становясь всхлипыванием, вздохом и насмешкой…

Вкус смерти в течение нескольких дней оставался у меня на губах. Смерть вошла в мою жизнь, приняв знакомое, дорогое мне лицо, словно друг, который пришел за нами и не спеша ожидает, сидя в углу, когда мы закончим свои дела. Мысли мои успокоились, осознав, таким образом, дружеский смысл смерти.

Смерть порой вливается в нашу жизнь подобно одурманивающему запаху. Особенно когда ты в одиночестве, светит луна, вокруг глубокая тишина, тело твое легко, только что из купели, и не чинит особых препятствий душе и ты спишь. Тогда стена между жизнью и смертью становится на мгновение прозрачной, и можно увидеть, что творится там, по ту сторону, под землей.

В одно из таких исполненных легкости мгновений, здесь, в одиночестве явился мне во сне Зорбас. Я совсем не помню, как он выглядел, что говорил, почему пришел, но когда я проснулся, сердце мое было готово разорваться. И вдруг, не знаю почему, на глазах выступили слезы.

И в то же время мной овладело желание – не желание, а ощущение необходимости! – воссоздать жизнь, которую прожили мы с ним вдвоем на побережье Крита, заставить память вспомнить, собрать все несвязанные друг с другом разговоры, голоса, жесты, смех, слезы, танцы Зорбаса и сохранить все это.

Желание было столь сильным и внезапным, что я испугался, как бы это не было знаком того, что с появлением его где-то на земле умирал Зорбас: я чувствовал между нашими душами настолько тесную связь, что казалось невозможным, если одна из них умрет, а другая не затрепещет и не завопит при этом.

На какое-то мгновение я почувствовал нежелание собирать в памяти и выражать словами все, что было связано с Зорбасом. Детский испуг овладел мною. Я говорил: «Если я сделаю это, значит Зорбасу действительно грозит опасность. Воспротивлюсь руке, толкающей мою руку!»

Я сопротивлялся два дня, три дня, неделю: занялся другими своими произведениями, ходил гулять, читал. Такими трюками я пытался обмануть незримо присутствующего. Но все мои мысли в тягостном беспокойстве были сосредоточены на Зорбасе.

Однажды я сидел на террасе моего дома на Эгине. Был полдень, стояла сильная жара. Я смотрел на лежащие в море обнаженные изящные бедра Саламина. И вдруг, совсем о том не помышляя, я взял лист бумаги, улегся на раскаленных плитах террасы и принялся за это Житие Зорбаса.

Писал я поспешно, с наслаждением, нетерпеливо воскрешал прошлое, пытаясь вспомнить и сохранить Зорбаса целиком. Словно на меня легла вина, если бы он погиб, и потому я работал дни и ночи напролет, стремясь запечатлеть подлинный лик моего «старца».

Я трудился, словно колдуны диких африканских племен, которые рисуют в пещерах увиденного во сне предка, стараясь изобразить его как можно вернее, чтобы душа его могла признать тело и вернуться в него.

Через несколько недель Житие было окончено.

В день его завершения я снова сидел вечером на террасе и смотрел на море, а на коленях у меня была готовая рукопись. Какую радость, какое облегчение испытывал я! Словно с плеч моих свалилась огромная тяжесть. Я был словно женщина, которая родила и держала на руках младенца.

И вот, когда солнце уже клонилось к закату, на террасу поднялась Сула – упитанная, босая, очень живая девочка, которая приносила мне письма. Она оставила письмо и поспешно убежала. Я понял. Мне показалось, что я понял. Потому что, раскрыв и прочитав письмо, я не вскочил с криком, не оказался захвачен врасплох. Я был уверен. Я знал, что именно в ту минуту, когда я держал на коленях оконченную рукопись и смотрел, как заходит солнце, и должно было прийти это письмо.

Спокойно, без слез, прочитал я письмо. Оно было из какого-то села близ Скопье в Сербии и написано с горем пополам по-немецки. Вот его перевод:

Я, сельский учитель, пишу Вам, чтобы сообщить скорбное известие, что Алексис Зорбас, имевший здесь шахту магнезита, умер в минувшее воскресенье в шесть часов вечера. Перед тем как испустить дух, он позвал меня и сказал:

«Подойди-ка сюда, учитель. Есть у меня друг в Греции. Когда я умру, напиши ему, что я умер и что до последней минуты мозги у меня были в порядке на все сто и о нем я вспоминал. И еще – что ни в чем из совершенного мною я не раскаиваюсь. Желаю ему всего хорошего, и еще скажи, что уже время ему набраться ума-разума… А если придет какой-нибудь поп исповедовать и причащать меня, скажи ему, пусть проваливает отсюда, и да будет на мне его проклятие! Сделал я в жизни много – ох как много чего! – но все же мало еще сделал: такие люди, как я, должны жить тысячу лет. Спокойной ночи!»

Таковы были его последние слова. Сразу же после этого он приподнялся на подушке, сбросил с себя простыни и попытался встать. Мы – Люба, его жена, я и несколько крепких соседей – попробовали было попридержать его, но он оттолкнул нас, встал с кровати и подошел к окну. Там он вцепился в раму, посмотрел вдаль на горы, выпучив глаза, и стал смеяться, а затем заржал, как лошадь. Так вот, стоя в полный рост, впившись пальцами в окно, и встретил он смерть.

Жена его Люба просит написать Вам привет от нее, и что покойник очень часто рассказывал ей про Ваше благородие, и что сандури, которое было у него, велел он передать Вам после своей смерти, чтобы Вы о нем помнили.

Так вот, вдова просит, если случится Вам побывать у нас в селе, заходите переночевать у нее в доме, а утром, как уходить будете, возьмете с собой и сандури.

Примечания

1

Дракон, т. е. добрый змей, – восходящий к античности образ греческого фольклора, хранитель домашнего очага. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Комитадзис («комитетчик») – участник или сторонник «комитетов», движения за освобождение народов исторической области Македонии из-под власти Турции конца XIX – начала XX века. При этом существовало два «комитета» – Внутримакедонская революционная организация (с 1893 г.), выступавшая за улучшение положения всех жителей «Европейской Турции без различия пола, национальности, религии и убеждений», и болгарская националистическая внешнемакедонская революционная организация (с 1895 г.), боровшаяся за включение Македонии в состав Болгарии. Греческие и болгарские комитадзисы вели между собой вооруженную борьбу и зачастую прибегали к методам массового национального террора по отношению к мирному населению.

3

Сирокко – горячий ветер, дующий из пустынь Северной Африки.

4

Карагез (тур. «черноглазый») – персонаж театра теней в Греции, Турции и других странах Востока. В обыденной речи Карагез стало нарицательным именем, означающим смешного человека и зачастую глупца, несмотря на то что этому образу в значительной мере присущ подлинный живой народный юмор.

5

Наргиле (перс.) – прибор для курения табака (листьев), представляющий собой систему сосудов и соединительных трубок.

6

Истрати Панаит (1884–1935) – румынский франкоязычный писатель греческого (по отцу) происхождения. П. Истрати и Н. Казандзакис познакомились и тесно подружились в СССР, по которому затем вместе путешествовали, посвятив Стране Советов ряд произведений.

7

Сандури – греческий народный музыкальный щипковый инструмент.

8

Клефты (досл. «воры») – греческие повстанцы, боровшиеся против турецкого ига. Клефтские песни являются памятниками греческой народной исторической песни (на русский язык переводились, в частности, Н. Гнедичем, автором классического русского перевода «Илиады»). Македонские песни напоминают о ситуации начала ХХ века, когда остро стоял вопрос об освобождении Македонии от турецкого ига.

9

Дискос – церковное блюдо, используемое, в частности, для сбора пожертвований.

10

Грош – зд.: турецкая монета (медная, затем серебряная), стоимость которой составляла 0,01 золотой лиры.

11

Зеибекикос – греческий народный танец, название которого связывают с зеибеками – отуреченным автохтонным населением античной Вифинии (северо-запад Малой Азии). Название танца передает его подчеркнуто воинственный характер. Хасапикос (досл. «мясницкий») – старинный и очень популярный греческий танец, по всей вероятности византийского происхождения (макелларикос). Интересное описание этого танца дает Шенье (мать знаменитого поэта А. Шенье), которая относит его ко временам Александра Македонского. Пендозалис (досл. «пять шагов») – типичный критский танец, распространенный поначалу в области Рефимно, а также в некоторых районах области Ханьи (с вариациями). В области Гераклейона и других районах Крита имел распространение вариант пендозалиса – приньянос.

12

Ромеи – средневековое и новогреческое (народное) название греков.

13

Элевфериос Венизелос (1863/4–1936) – крупнейший политический деятель Греции первой половины ХХ века, глава либеральной партии. Борьба сторонников Венизелоса с монархистами велась с 1916 года.

14

Псилорит (античная Ида) – гора в центральной части Крита с самой высокой вершиной на острове (Тимиос Ставрос – 2,456 м).

15

Георгий, принц Греческий, 13 декабря прибыл на Крит в качестве Верховного регента Автономного Критского государства (по предложению России) и оставался таковым до 1906 года.

16

Архонт (досл. «правитель») – в Новой Греции лицо знатного происхождения или занимающее видное общественное положение (в деревнях – сельские старейшины).

17

Сара Бернар (1844–1923) – знаменитая французская актриса. В продолжение всего 1900 года (т. е. в возрасте 56 лет) Сара Бернар с необычайным успехом играла заглавную роль в драме Э. Ростана «Орленок», посвященной сыну Наполеона Великого.

18

Мантинада (от ит. mattinata – утро) – критская народная песня, состоящая из двустиший, т. е. пар пятнадцатисложных гомеотелевтических (со схожими окончаниями) стихов. Содержание мантинад по большей части любовное (есть также свадебные, сатирические, лирические, назидательные мантинады).

19

Капитан (от лат. caput, ит. capo – голова) – на Крите в старину почетное звание, соответствующее приблизительно «атаман», «предводитель», «старшина».

20

Аманэ – песня о любовных страданиях с частым повторением восклицания «аман» (араб.), которое якобы должно вызывать жалость и приносить облегчение.

21

Жизнь и курица! – греческое выражение, означающее жизненные удовольствия, легкую, приятную жизнь.

22

Сэда – главный порт на западе Крита близ Ханьи. В годы автономного Критского государства (1898–1905) в крепости Суды находился центр представителей турецких властей и четырех держав-протекторов.

23

Ханья – крупнейший город Западного Крита, бывший столицей автономного Критского государства.

24

Бубулина Ласкарина (1771–1825) – знаменитая героиня национально-освободительной войны 1821–1829 годов, особенно прославившаяся в морских боях у берегов Пелопоннеса. К началу войны пятидесятилетняя Бубулина была вдовой двоих мужей. В морских сражениях Бубулина принимала участие во главе трех своих собственных кораблей, одним из которых («Агамемнон», затем «Спеце») командовала лично.

25

Тамбур – арабско-персидский струнно-щипковый инструмент, напоминающий мандолину.

26

Мегало Кастро (Большая Крепость), или просто Кастро, – старое (времен турецкого владычества) название крупнейшего города Крита – Гераклейона (родины Н. Казандзакиса). Рефимно (или Рефимна) – один из четырех областных центров Крита. В годы автономии Крита Рефимно и его область находились под протекторатом России.

27

«Филики Этерия» («Дружеское общество») – тайная организация греческих патриотов, созданная в 1814 году в Одессе и сыгравшая решающую роль в подготовке национального восстания 1821 года.

28

Анагностена – женская форма фамилии от мужской формы Анагностис.

29

Клепсидра (досл. «похитительница воды») – водяные часы.

30

Добрый день! Добрый вечер! Не желаете ли макарон? (ит.)

31

Манолакис – уменьшительная форма имени Манолис (Эммануил). Хозяина кофейни, как станет известно дальше, зовут Манолис Контоманольос. Манолакас – полицейский.

32

Марика Котопули (1887–1954) – знаменитая греческая актриса. Здесь возможна аллюзия к слову «kotopoulo» – «цыпленок».

33

Ока – 1) единица меры веса в ряде средиземноморских и балканских стран. В разных странах величина оки была различной (греч. ока – 1,280 граммов); 2) единица объема жидкости.

34

Мара – демон буддистской религии (своего рода соответствие Сатаны Ветхого Завета), олицетворение стремления к жизни и наслаждениям, которые вводят человека в заблуждение посредством призрачных явлений и тем самым губят его душу, для которой, таким образом, становится невозможным истинное познание. Царство Мары – смерть и наслаждения.

35

Святой Василий – святой, приносящий подарки на Новый год (греческое соответствие Деда Мороза).

36

В греческих народных верованиях начиная с Античности бабочка являлась воплощением души.

37

Малларме Стефан (1842–1898) – французский поэт, один из крупнейших представителей символизма и декаданса.

38

Кадаифи (тур. и араб.) – десерт восточного происхождения из слоеного теста, сливочного масла, сахара, миндаля, фисташек и лимона.

39

Исторический парадокс, поскольку агора (рыночная площадь и центр общественной жизни) является реалией античной Греции, а не минойского Крита. Судя по месту действия, речь идет о посещении Феста.

40

Возможна аналогия со знаменитым Кносским дворцом, где обнаружен ряд т. н. «мастерских» – «мастерская резчика по камню», «мастерская гончара» и др. В частности в первой из них найдены образцы обрабатываемого камня, брошенные мастером в момент разрушения дворца.

41

15 августа – день Успения Богородицы, один из самых значительных праздников в Греции.

42

Монастырь Святого Иоанна Охотника на Гиметте (гора близ Афин) основан в XII веке.

43

Реминисценция народных суеверий, согласно которым встреча со священником могла принести несчастье.

44

Зорбадена – женская форма фамилии Зорбас.

45

Хаджи – почетный титул, который получали мусульмане, совершившие паломничество в Мекку и Медину, и православные, совершившие паломничество к святым местам и принявшие крещение в Иордане.

46

Павлос Мелас (1870–1904) – организатор греческого Македонского комитета, боровшегося против болгарских комитадзисов. Убитого в бою с турецкими солдатами П. Меласа считали зачинателем и первомучеником вооруженной борьбы греков за освобождение Македонии.

47

Фустанелла – белая складчатая юбка, характерная часть мужского греческого национального костюма в ряде областей Греции.

48

Медзита – турецкая монета.

49

Тарабарка – женщина какой-то неопределенной национальности, говорящая на непонятном «тарабарском» языке.

50

Марк Аврелий. К самому себе. VII, 47.

51

Кокореци – блюдо греческой кухни из бараньих кишок, ливера и тертого сыра кефалотири с солью, перцем и оригано.

52

Имеется в виду греческий флаг.

53

Критская лира – народный смычково-струнный инструмент (3 струны) длиной до 40 см.

54

Враки (или врака) – штаны, характерная часть мужской и женской одежды на Крите и в некоторых областях Греции. В частности, на Крите короткая врака в горных районах считалась атрибутом мужества, а длинная и широкая в городских центрах – свидетельством высокого общественного положения и зажиточности.

55

Константинос Канарис (1795–1877) – прославленный герой национально-освободительной войны 1821–1829 годов, флотоводец, особенно знаменитый поджогами турецких кораблей посредством брандеров.

56

В греческом языке эта фраза (якобы перевод с еврейского) построена по акрофоническому принципу (все слова начинаются с одного и того же звука): θεού θέα, θείον θάµα – и представлена аббревиатурой θθ θθ.

57

Иерапетра – самый значительный город на южном побережье Крита, близ античной Иерапитны, самый южный город Европы.

58

Улица Эрму (Гермеса) – одна из центральных улиц новых Афин.

59

Церковь Двенадцати апостолов, известная как Капникарея (третья четверть XI в.), одна из самых замечательных византийских церквей Афин, находится посредине улицы Эрму.

60

Площадь Синтагмы (Конституции) – главная, «официальная» площадь Греции, на которой находится парламент (бывший королевский дворец).

61

Омония – одна из центральных площадей Афин.

62

Начало 140-го псалма Давида.

63

В греческом olo-monachos («в полном одиночестве») – аллюзия к monachos («монах»).

64

Энгадин – долина в Швейцарии, где, как считают, началось философствование Ф. Ницше.