Эльза Моранте

La Storia

История

Скандал, который длится уже десять тысяч лет

Ни на одном человеческом языке нет слов, способных утешить морских свинок, которые не ведают, чего ради они должны умереть.

(Один из выживших после Хиросимы)

…Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам… ибо таково было Твое благоволение.

(Евангелие от Луки, Х–21)

Я пишу для неграмотных…

Сезар Вальехо,

латиноамериканский поэт

«Мир спасут ребятишки…»

Такие романы, как «La Storia» («История») Эльзы Моранте, — конкретные и скрупулезно точные в деталях, аскетически строгие в отборе этих деталей, достигающие при этом почти фресковой всеохватности и лапидарности и рассказывающие о ключевых событиях, определяющих лицо нашего века, не слишком часто появляются на свет не только в Италии, но и в Европе. Знакомить читателя с такими романами без проволочек — дело чести любой страны. У нас, увы, публикация задержалась на четверть века.

До сих пор Эльза Моранте была нам известна разве что по публикации в журнале «Иностранная литература» (1995. 6) рассказа «Улица Ангела», да еще по статье Цецилии Кин «Прошлое, которое не посмеет вернуться» в том же журнале (1975. 2), посвященной как раз роману «История». Между тем эта писательница — автор еще нескольких талантливейших романов, каждый из которых становился серьезным событием в литературной жизни Европы и давно переведен на главные европейские языки. Кто же такая Эльза Моранте, почему мы узнаем ее так поздно, и чем обогатит нас эта ее новая для нас книга?

Эльза Моранте родилась в 1912 году в Риме, отец ее происходил из Сицилии, мать — из северной провинции Эмилия. Отец долгое время работал инспектором в южных тюрьмах, мать — школьной учительницей в Болонье и Риме; соответствующие житейские впечатления, воспринятые их дочерью, мы можем без труда обнаружить в романах «Остров Артура» и «История». Эльзе не исполнилось и семнадцати, когда она озадачила своих родителей — бросила лицей, ушла из дома и стала жить самостоятельно. Она довольно легко начала публиковать разные литературные пустячки — новеллки, стишки и маленькие статейки — в провинциальных газетах и журналах. Так прошло несколько лет, потом некий пожилой и респектабельный господин принял в ней участие. Позже Эльза повстречалась с Альберто Моравиа, уже тогда вполне известным писателем; Моравиа был покорен талантливостью и яркой индивидуальностью своей новой и очаровательной знакомой, он сразу увидел, что перед ним прирожденная писательница. Знакомство перешло в близкую дружбу, дружба скоро стала творческим соревнованием. В 1937 году они сочетались гражданским браком, который в 1941 году был подкреплен и браком церковным. Их союз обогатил и измучил обоих и распался через двадцать один год.

«Я никогда не был влюблен в Эльзу. Я любил ее, но никогда не давал ей наступать на мою душу», — вспоминает Моравиа в автобиографической книге «Моя жизнь», вышедшей в 1990 году.

Несколько последних лет Второй мировой войны они вынуждены были скрываться от властей — Моравиа (по паспорту Пинкерле) был евреем и легко мог угодить в газовую камеру; позже их совместные беженские впечатления мы найдем в романе «История», но их можно обнаружить и в «Римских рассказах» Моравиа.

Развод с Моравиа еще далеко впереди, а пока что война закончена, Италия отстраивает разрушенное. Эльза Моранте, обладательница характера нелегкого и самовластного, создательница изящных дамских стихотворений и рассказиков, в 1948 году вдруг публикует свой первый роман «Ложь и ворожба». Литературная Италия вздрогнула от неожиданности, некоторые критики кисло ухмыляются, большинство же рукоплещет дебютантке. Налицо несомненный литературный успех. В романе заявлена тема, которая скоро станет центральной для всего творчества писательницы, — мир, профильтрованный через воспоминания, ощущения и грезы многих людских поколений, на который грозно наступает внешняя действительность.

«Ложь и ворожба», как пишет все та же Ц. Кин, это повесть о любви, о гордости, о предрассудках, о потаенных личных драмах главных героев. Мы не удивимся, поняв, что любовь всегда была кислородом для Эльзы Моранте, что гордостью своей она никогда не поступалась, что предрассудки настоящего она не могла терпеть, но к предрассудкам прошлого относилась с большим пиететом, и что личных драм она бежала и искала одновременно — и как женщина, и как писательница. Фоновая фактура романа «Ложь и ворожба» выписана уверенно и вальяжно. А за образом главной героини, Элизы, стоит сама Эльза, являясь одновременно и персонажем, и рассказчиком. Конечно же, в этой книге мы находим великое изобилие символов и аллегорий. Все реальное там как бы не вполне реально, нереальное же управляет и внешними, и внутренними событиями и оказывается наиболее важным. Читатели по-хорошему удивились, критики взглянули на Эльзу с симпатией и некоторой опаской, и тут же присудили начинающей романистке премию Виареджо за 1948 год. Лирическая эта книга, при всем ее успехе, оказалась, однако, для избранных.

На девять лет Эльза замолчала: выходили лишь редкие эссе и небольшие статьи. Ее уже изрядно подзабыли, когда она опубликовала свой следующий роман — «Остров Артура». Эта книга упрочила и закрепила популярность писательницы. Вспомнили, что «Ложь и ворожба» была названа книгой необыкновенной, и согласились, что «Остров Артура» — роман еще более необыкновенный, обычные мерки для него не подходят, и он является исключением из любых литературных стандартов.

Основа этой второй книги — история одинокого, обостренно воспринимающего мир юноши, гордого и ранимого, с трудом мужающего, но в конце концов находящего себя. Вторую книгу, разумеется, сравнили с первой, и обнаружилось, что в ней все ново, но есть и общее: отчаянная потребность идентифицировать себя, неистовая любовь к жизни (эту любовь, окрещенную витализмом, мы позже обнаружим в образе Нино Манкузо в романе «История») и жажда во что бы то ни стало в нее вписаться. Вот только Элиза из первого романа — женщина возраста уже вполне зрелого, — не принимая собственной жизни, укрывается от реальности в мир грез и «древней» лжи. Это, видимо, тот мир отвергнутых Эльзой условностей, куда ее толкали, да так и не сумели втолкнуть родители и лицейское окружение, и от которого она бежала, чтобы самой делать собственную жизнь. В «Острове Артура» автор тоже ясно чувствуется — здесь он прячется за фигурой юноши, рассказывающего о собственном отрочестве, в котором нет еще места ни познанию добра и зла, ни жизненному опыту.

Действие там происходит на острове Прочида, расположенном в Неаполитанском заливе. Артуру около шестнадцати, его отец — смотритель островной тюрьмы, человек суровый, занятый и нелюдимый. Мать Артура давно умерла, и вот в романе появляется молодая мачеха. Между ней и пасынком возникает обоюдное чувство — полуосознанное, непонятное, почти необоримое… Тут, разумеется, находит себе место и эдипов комплекс, и прочие фрейдовские мотивы, и дикая первозданная природа, создающая замкнутую среду, своего рода Эдем, не сообщающийся с внешним миром. Тут моментально всплывут аналогии «Воспитание чувств» Флобера, «Исповедь» Руссо, «Детство, отрочество, юность» Толстого. Но легкое сходство здесь не может перерасти в аналогию — смысл романа «Остров Артура» слишком многообразен и таинственен, чтобы объяснить его кратко и однозначно. Скажем так — роман описывает посвящение в жизнь, проводя героя через главные ее тайны. Он полон открытий, приключений, драматических и забавных ситуаций. В борьбе с последней, самой жестокой тайной, тайной сближения с женщиной, завершающей формирование его личности, Артур одерживает важную для себя победу — он завоевывает сердце своей непокорной мачехи, но в последний миг отказывается от близости с ней. Он покидает остров, записывается в волонтеры и едет воевать в Абиссинию.

В одном только 1957 году роман публиковался трижды, вызвав широкий резонанс у критики и у публики — как в Италии, так и за рубежом. Он получил весьма престижную премию «Стрега», был переведен во Франции, Англии и США.

Вот некоторые критические суждения об «Острове Артура»:

«Рядом со скольжением по верхам, с „приблизительным“ письмом сегодняшних молодых авторов, у Моранте поражает воздушная покойность ритмов, доброжелательность, просвечивающая и в композиции, и в самом тексте. Одного только образа Нунциатины (это мачеха. — Ю. И.) уже хватит, чтобы понять, как велик творческий потенциал Моранте. Это сложнейший персонаж, внешне Нунциатина — вся чувство и чувственность, но в руки этот образ так и не дается, настолько тонко он выписан. Это один из самых выпуклых и удивительных образов современной романистики». (Эмилио Чекки, газета «Корьере делла Сера». 1957. 8 мая.)

«…Прекрасная книга — там столько всего происходит волнующего, драматического, интенсивного… Там обитают цельные персонажи, сотворенные мощной мужской фантазией — пусть и немного едкой. Там мы можем насладиться пейзажем, который меняет, так сказать, тембр и род обаяния в соответствии со временами года. А закрыв книгу, вы видите, что вы соприкоснулись с законченным художественным мифом, и вам надо либо принять его таким, каков он есть, — или же целиком не принять; отдаться ему в плен — или отойти в сторону». (Джено Пампарони, журнал «Эспрессо». 1957. 9 июля.)

Эти два рассмотренных нами романа исподволь готовили главный роман Моранте, готовили «Историю». В «Острове Артура» у Моранте впервые появляется собака Иммаколателла — Непорочная; она, так сказать, предшественница Блица и Беллы — Красавицы из «Истории». (Животным у Моранте отводится очень важная роль, без них ее романы потеряли бы объемность!) Отец Артура третирует собственную мать — сходная причина в свое время вызвала побег юной Эльзы Моранте из дома. Наконец, есть важное упоминание: мать Артура рано умерла, мальчик неистово тосковал по ее ласке. «Для меня мать как раз и означает: ласка… ласка… ласка», — говорит Артур. В этом романе есть упоминание о популярной в Италии неаполитанской песне, где говорится о больной канарейке, поющей даже перед смертью, — это тоска по той самой матери, которой не было у Артура, — и у Моранте тоже… В «Острове Артура» всем впервые бросилась в глаза редкая особенность писательницы — ее лирические отступления, которые обычно читатель воспринимает как некую необязательную нагрузку — держат внимание читающего покрепче самого сюжета, а этим мало кто из пишущих может похвастаться. И еще: когда роман заканчивается — в сюрреальной, какой-то разреженной атмосфере, где обаяние образов, с которыми вы расстаетесь, достигает апогея, — мы отчетливо понимаем: то, что проходит через сознание героев, для Моранте важно, но то, что творится в их подсознании, на порядок важнее. Таков ее метод лепки своих персонажей, и с ним тоже надо либо смириться, либо совсем не открывать ее книг. Смириться явно выгоднее — мы наверняка узнаем что-то новое о самих себе или, по крайней мере, о чем-то задумаемся.

После «Острова Артура» снова наступила пауза. Она длилась одиннадцать лет, а потом на суд публики явилось престранное произведение, для которого не нашлось ни критериев, ни определений. Оно называлось «Мир, спасенный ребятишками», имело объем средней величины романа и состояло из трех частей. Этими частями были: собрание стихотворений, антология народных песен, обработанных автором, и одноактная пьеса в стихах. Книга сопровождалась прозаическими вкраплениями и забавными рисунками автора. В помощь удивленному читателю на последней странице обложки сообщалось, что книжку можно считать манифестом, а также памятной запиской, философским исследованием, романом, автобиографией, диалогом, трагедией, комедией, цветным документальным фильмом, комиксом, волшебным ключом, завещанием и поэмой. Налицо было явное литературное озорство. Раскрывшему эту книжку немедленно вспоминались эпатажные поэмы Маяковского. Но у нее был серьезный и сквозной замысел, очень свежий и серьезный, были и герои, так или иначе имевшие отношение ко всем трем частям. За нарочито вызывающей формой крылись весьма любопытные идеи. До появления «Истории» Моранте считала «Мир, спасенный ребятишками» своим лучшим произведением. Бросим же и мы на него хотя бы беглый взгляд.

Это эпическая и одновременно шутовская стихотворная повесть о Счастливых, Которых Мало, и Несчастных, Которых Много. Несчастные — это обычные люди, обуреваемые житейскими заботами и суетой, Счастливые ни за чем не гонятся, их ценности — это душа, природа, звери и птицы, словом — их собственная внутренняя музыка; мы бы рискнули сказать — это художники. Сама она, считает Моранте, принадлежит и к тем, и к другим. При этом Несчастные стремятся к счастью, то есть находятся в движении, Счастливые же бескорыстны, но зато им некуда двигаться.

Мы подходим к крайне важному моменту в творчестве Моранте — утопические истины, сформулированные ею в «Мире, спасенном ребятишками», позже легли в основу образа Узеппе в романе «История».

Да, Счастливые беззаботны, но, увы, они испокон века обречены страдать. Через поэму Моранте проходит фигура одного такого Счастливца — он отдан на съедение львам при Цезаре, еще раз — уже в обличи и язычника при императоре Флавии. Позже, при Диоклетиане он предан смерти в качестве непорочной девы, при папах сожжен, как еретик — и так без конца, в каждом поколении.

А образцово-показательным Счастливцем, Которых Мало, выведен некий мальчишка по имени Паццариелло («Дурачок»), убежденный, что неделя состоит из семи воскресений. В главе «Песнь о Великом Совершении» (Великое Совершение — это творение истории) Паццариелло признан развенчать все культурные завоевания человеческого общества, все цивилизации. Своей детской чистотой он способен их разрушить.

Здесь перед нами недвусмысленная проповедь анархизма, смешанного с евангельскими идеалами культивированного простодушия и сознательной бедности. «Небесные ребятишки» Моранте своими страданиями несут миру, по мысли автора, единственно возможное для него счастье. Этакие «божьи варвары», одним словом.

Не будем строги к автору — это он не совсем всерьез, ведь в конце концов Моранте пишет сказку. Перед нами своеобразный игровой прием, он всего лишь указывает на направление, в котором, может быть, стоило бы сделать несколько шагов. Знаменитый единственный ребенок Достоевского своей единственной же слезинкой способен, по мысли Моранте, спасти мир. Особенно, если и детей, и слезинок будет много. Ведь вот и в Библии сказано — «Будьте, как дети!»

Эта книжка Моранте не только встряхнула умы итальянцев, но и имела два совершенно вещественных результата. Описанная нами идеология позже легла в основу самого сильного романа Моранте, знаменитой «Истории». Кроме того, пользуясь своим внезапно выросшим общественным авторитетом, Моранте выиграла важную административную битву — по ее настоянию в заброшенном окраинном квартале была открыта средняя школа, которую власти Рима раньше строить упорно не хотели. На фасаде ее появилась табличка: «Мир все-таки будет спасен ребятишками! Эльза Моранте».

Летом 1974 года в одной из римских газет появился отрывок из романа «История» — сцена бомбардировки Рима и переселения Иды с маленьким Узеппе в окраинный барак. Это была рекламная публикация. Через три месяца новый роман вышел из печати в издательстве Эйнауди — в предельно дешевом оформлении, изданный сразу стотысячным тиражом, он, по настоянию автора, продавался всего за половину обычной цены. Это был во всех смыслах «народный» роман. Его сразу же пришлось допечатывать, и к декабрю тираж достиг миллиона экземпляров.

Что же касается самой Истории — как науки и хроники событий — то она вполне зримо присутствует на страницах романа. Она двигает здесь фигуры, она стоит над главными героями повествования и сама является героем — увы, по мнению автора, отнюдь не положительным.

В 1974 году в Италии были крайне актуальны темы возрождающегося фашизма и антифашистской борьбы, поэтому опубликование «Истории» было воспринято с особой обостренностью. Однако же в романе оказалось много непреходящего и вечного, помимо рассказа о годах фашистского засилья, поэтому, когда новый фашизм был выброшен с исторической сцены, популярность романа не упала. Ц. Кин абсолютно права, указывая, что роман, при всей его внешней простоте, довольно сложен внутренне. Магистральная фабула романа незатейлива, как рядовая учительская биография — идет лишенный внешнего блеска рассказ о жизни Иды Рамундо, полуеврейки, учительницы неполной средней школы города Рима, и ее двух детей. Вокруг них громоздятся эпохальные события — захватывается Абиссиния и Ливия, приходят к власти Муссолини и Гитлер, заключают между собой военный союз и развязывают Вторую мировую войну — наша учительница хоронит мужа, растит одного сына, активного юного фашиста, потом рожает второго сына от немецкого солдата, трепещет над этой хрупкой маленькой жизнью, готовой вот-вот угаснуть. От бомбежек рушатся дома, действуют расовые законы, евреев Рима отправляют в Освенцим. Ида же просто работает в школе и борется за выживание. Ее в результате так никто и не трогает, но атмосфера ужаса и унижения отпечатана на ней и на ее Узеппе недвусмысленно и несмываемо. Она становится живым портретом своего времени, портретом жизни при фашистском режиме. Ее нехитрые похождения в голодном Риме, на который сыплются бомбы, этот портрет лишь довершают.

Примерно за сто семьдесят лет до этого другой большой писатель Италии, Алессандро Мандзони, в своем знаменитом романе «Обрученные» высказал свое понимание истории. По его мысли, исторического повествования достойны вовсе не подвиги государей и властителей, а жизнь людей незнатных и малозначительных. Иначе говоря, тех же «униженных и оскорбленных». Моранте возобновляет этот разговор, ее герои как раз и есть люди незнатные и незначительные. Вот только больно им точно так же, как и знатным и значительным… В результате из-под пера у камерной поэтессы (такой была вначале литературная репутация Моранте) выходит гигантское полотно, запечатлевшее жизнь маленьких людей, хорошо знакомых нам «винтиков» исторического процесса. Ее роман как бы посвящен Риму — Открытому Городу, он сразу заставляет вспомнить лучшие неореалистические фильмы Италии. Необычность, однако, состоит в том, что Моранте прибегла к неореалистической манере изложения в пору, когда неореализм уже стал далекой историей, и в моде был уже даже не модернистский, а неомодернистский роман. С величавой невозмутимостью мастера Моранте пренебрегла всеми модернистскими наслоениями и написала традиционный роман с использованием всей неореалистической технологии. А ведь в это время велись разговоры об агонии романа как жанра, о вырождении его в эссеистику, о том, что аудиовизуальная техника скоро вообще отменит печатную прозу.

Роман щедро снабжен — некоторые даже утверждали, что перегружен — эпиграфами разного уровня. Перечитайте их терпеливо, и вы почувствуете, как настойчиво стучится автор в ваше сознание и сердце с вечными проблемами и болью маленького человека, попавшего в шестеренки истории и одержимого точь-в-точь вашими собственными проблемами! (Помните это хемингуэевское «Не спрашивай, по ком звонит колокол, он звонит по тебе»?) Именно нам с вами следует подумать, что это за скандал, который длится уже десять тысяч лет, и для каких таких неграмотных пишет Моранте.

«Исторические» блоки, предшествующие частям романа, — как раз и говорят о совершениях «государей и властителей». А в это время с людьми, детьми и животными происходило то-то и то-то, и они стали в результате жертвами того самого скандала, который…

Марксизм, увы, отвергал такую методу как неисторичную. Отвергал до тех пор, пока время не поставило вопрос — а историчен ли сам марксизм? Моранте пытались было упрекать в том, что она хорошо описывает ужасы, но ничего не предлагает для их устранения. Ей, дескать, недостает интеллектуальной высоты так называемых лучших умов человечества. Но лучшие умы за минувшие двадцать лет подверглись весьма критической уценке — вполне, впрочем, историчной…

Немец Гюнтер, совершающий насилие над Идой, — он не зол, хотя и не добр, он просто хочет жить. Он очень напоминает появляющегося много позже бычка, отправляемого на бойню с картонной медалькой на шее. Все герои романа, один за другим, отправлены на гибель по воле истории. А рядом с ними есть еще и эскизно очерченная толпа, которая, конечно же, тоже хочет жить, — и тех жертв, которые пытаются «поведать печаль свою», эта толпа слушать не желает. Но и прислушаться, и понять их все-таки нужно, нужно и им, и нам, говорит Моранте.

Писательница сумела создать полную иллюзию документальности происходящего, и больше того — она намекает читателям, что сама была свидетельницей многих перипетий романа.

Итак, в результате связи со случайным немецким солдатом у Иды рождается мальчик, и этот мальчик, дитя насилия, удивителен, он — полное отрицание насилия. Весь Божий мир для него источник счастья, ребенок постоянно сияет улыбкой, он излучает стихийное доверие. Но по его хрупкому счастью наотмашь бьют обстоятельства, бьют тем же насилием — сначала это бычок, в глазах которого читается его участь, потом бомбежка, смерть пса Блица, смерть котенка, убийство двух канареек, депортация евреев, фотографии казней на случайном журнальном листе — и, наконец, смертельная для этого мальчика (как хочется сравнить его с Маленьким Принцем Экзюпери!) грубость Давиде, которому он так верил.

В книге отчетливо обнаруживается влияние идей Достоевского — ими увлекался Альберто Моравиа, не могла не увлечься ими и его жена Эльза Моранте. Мы видим это влияние не только во многочисленных снах Иды, о том же свидетельствуют и многие реалии, и даже некая фатальная двукратность персонажей и предметов: капустных кочерыжек, патефона, собак — Блица и Красавицы… Вот и сумасшедшая Вильма как бы второй раз появляется в романе в обличье проститутки Сантины.

Ида нездорова, ее всю жизнь одолевают припадки неведомого происхождения, а у ее сына Узеппе эпилепсия. Это тоже черта, введенная под влиянием Достоевского. И как у князя Мышкина, болезнь Иды и Узеппе, одержимость Давиде Сегре — дар, эти недуги что-то прибавляют к личности, а не отнимают от нее. Они вроде дороги в четвертое измерение, спасающее тебя, когда первые три измерения не дают тебе места на земле.

Как обескураживает нас простая истина, постигнутая Узеппе: в этом мире нельзя ничего иметь, ибо только так ты застрахован от потерь!

В пригороде Пьетралата, где укрываются ставшие бездомными Ида и Узеппе, повествование, текшее до сих пор негромким ручейком, расширяется вдруг до размеров полноводной реки, камерный семейный портрет превращается в обширную фреску. Рядом с главными героями — Идой и ее двумя сыновьями — появляется масса колоритнейших персонажей — многочисленная «Гарибальдийская тысяча», чудаковатый кладбищенский мраморщик Джузеппе Куккьярелли, витающие где-то на заднем плане многочисленные обитатели предместья, и даже немцы, случайно забредающие в барак.

Если Рим сороковых годов Моранте дает взором обстоятельного и искреннего свидетеля, то описывая депортацию евреев, гибель солдатика Джованнино на русском фронте или партизана Квада на шоссе под Анцио, Моранте предельно тактична, она как бы уводит всю сцену в затемнение.

Роман местами интимен, как доверительная новелла, местами он становится как бы «хоровым» — так бывало в свое время в некоторых сценах неореалистических фильмов, то же мы читали, скажем, в «Квартале» Васко Пратолини. И мы здесь безотчетно готовы рукоплескать мастерски описанной солидарности плебса.

Есть в романе и стихи — Моранте и здесь не только прозаик, но и поэт. Стихи, как правило, даются на так называемом приеме остранения, они предоставляют читателю минутный отдых перед повторным включением в совершающуюся драму.

Итак, перед нами сага о бедных людях, в которой искусно сплетены реализм и лирика. Моранте обладает редким даром — она умеет придавать отчетливое лирическое звучание сугубо реалистическим, даже натуралистическим эпизодам. Такова сцена с солдатом, насилующим Иду, гибель старой учительницы Норы на берегу моря, сцена гибели партизанки Рыжухи, отправление эшелона с евреями в Освенцим, визит Иды в опустевшее гетто — все это маленькие баллады в прозе, а воспринимаются они как стихотворения, и драматичность в них остается только опосредованно.

Осталось сказать несколько слов о других героях романа.

У Иды есть еще один, старший сын — Нино, и это образ чисто итальянский. Нино живет одним днем, по девизу «il domani nоn esiste» — «завтрашнего дня не бывает», а муссолиниевское воспитание привило ему и еще один девиз — «mе nе frego» — «мне на все плевать», за которыми стоит презрение к нравственности и к людям, анархический индивидуализм и культ грубой силы, словом, «кто смел, тот и съел». Он упивается жизнью и молодостью, словно гурман лакомым куском, он — эгоист, воспринимающий жизнь лишь как увлекательную игру. И при этом он любящий брат и верный товарищ, а опереточный дуче нужен ему лишь постольку, поскольку предоставляет ему возможность выявить себя. Когда дуче обманывает его ожидания, Нино без раздумий уходит в партизаны, потом в контрабандисты — и все это от избытка сил и для самовыражения. Неистовый витализм Нино — это тот же анархизм, он тоже не терпит ни дисциплины, ни обязанностей, ни подчинения.

Но есть в романе и «настоящий» анархист — Давиде Сегре, вначале маскирующий свое иудейское происхождение под выдуманным именем Карло Вивальди. Давиде — фигура кое в чем условная, как бы недописанная, в нем Моранте отдала дань своему собственному юношескому увлечению анархизмом, это увлечение осудила и с ним распрощалась — признавая, однако, полезность анархизма как разрушительной силы. Иначе говоря, в фазе «весь мир насилья мы разрушим» анархизм может и сослужить некую службу, а для фазы «мы наш, мы новый мир построим» анархизм совершенно не пригоден. Понятно почему, ведь любое общество — это система, система не может обойтись без иерархии, то есть подчинения одних другим. Понятно, что проведенный в жизнь анархизм способен породить лишь общественную энтропию. Но он заманчив как средство освобождения собственной индивидуальности, и вот тут-то Давиде Сегре и Нино Манкузо должны восприниматься нами вместе, ибо они дополняют друг друга. Нино легок, Давиде не по-итальянски тяжел, один — весь в потоке жизни, другой — как бы «больная наша совесть», один олицетворяет практику, другой зашел в теоретический тупик. Встав на путь насилия, Давиде разрушается — сначала он испытал насилие на самом себе, потом причинил сам, и это разрушило его дважды.

Гибнет Нино, его прикончил именно его витализм, уведший в криминал, но гибнет и Давиде — угодив в духовный тупик, он ищет выхода в «четвертом измерении», в наркотиках.

В конце романа действие словно замирает, ритм же повествования все нарастает, словно предвещая трагедию.

Давиде произносит в харчевне, при массе посетителей, не обращающих на него ни малейшего внимания, свой ключевой монолог. Опустошенный, алчущий какой-то веры, ставший, сам того не зная, на путь, ведущий к Богу, он дает волю своему Супер-Эго, иначе говоря, своему обострившемуся подсознанию, которое позволяет ему обнаружить фашизм, то есть насилие, всегда и во всем: и в древней Греции, и в цивилизации ацтеков и инков. В мире всегда была всего лишь одна общественная система, утверждает Давиде. В разные времена люди действовали во имя религии или любимого вождя, славы и чести, национального духа, светлого будущего… Но все это были лишь псевдонимы и маски, и они порождали лишь очередную порцию насилия. Апология анархии, столкнувшись с осознанием противоестественности и одновременно неизбежности насилия, приводят Давиде к краху, и единственное, что остается ему в жизни после гибели всей его семьи, — это наркотики и свидания с «профессионалкой» Сантиной. Его ждет одиночество, тупик, гибель, только вот перед гибелью он успевает бросить беззаветно любящему его Узеппе смертельную для того фразу — «Убирайся вместе со своим псом, мерзкий идиот!» — и этим уничтожает ребенка. Узеппе гибнет, собаку, охраняющую его, приходится пристрелить, но жизнью расплачивается и Давиде — бумеранг насилия поражает и его. Насилие несет гибель и субъекту, и объекту — вот какую истину открывает нам и себе Эльза Моранте.

Мы уже успели сказать, что моторика действия в романе, его сюжет предельно просты, система же идей, сплетенных в нем, значительно сложнее. После гибели героев остаются идеи, и нас, естественно, интересует: а что же в конечном счете с идеями?

С идеями, увы, далеко не все благополучно, и это «неблагополучно» образовалось уже после выхода романа, и безо всякого участия автора.

В качестве послесловия на последних страницах мы видим цитату: «Все семена погибли, кроме одного. Не знаю, что из него вырастет, — возможно, цветок, а не сорняк. Заключенный 7047 тюрьмы города Тури». Заключенный 7047 — это Антонио Грамши, основатель итальянской коммунистической партии, а фраза взята из письма к его русской свояченице от 3 июня 1928 года. Моранте, разочаровавшись вместе со своими героями во всех идеалах, витавших вокруг нее, все же надеется на лучшее. Только вот там ли она хочет увидеть это лучшее? С семенами что-то не получилось. Может быть, мир действительно спасут ребятишки?..

Как бы там ни было, нам остается История. Она празднует свой бессмысленный и беспорядочный шабаш, и нам никуда ее не деть, мы все поневоле должны играть в ней какую-то роль. Мы думаем, что управляем Историей, но ведь не думаем же мы, что управляем, скажем, движением планет?

Счастливцы, Которых Мало, и Несчастливцы, Которых Много, тоже делают Историю, это Великое Совершение. Или это История «делает» их?

Вокруг центральной жертвы романа — мальчика Узеппе — выстроены и другие жертвы, и имя им легион. Это не только Нино, Ида и Сантина, не только замерзающий в русских снегах солдатик, и не только Давиде, этот анархист-неудачник. Тут и члены пресловутой «Гарибальдийской тысячи», и евреи из гетто, и даже животные и птицы… Всех их съела История, та самая, что затиснута в преамбулы к частям романа. Если мы будем об этом помнить, то куски этой самой Истории прочтутся, словно обвинительное заключение в зале суда. Получится список насилий и геноцидов, перечень адских средств убийства, анатомия того самого «скандала, который длится уже десять тысяч лет». Есть ли на что надеяться? Да, определенно отвечает Моранте, мир спасет чистота и бескорыстие, «мир спасут ребятишки». Вспомним, что у Достоевского сказано в сущности почти то же самое: «Мир спасет красота Бога». Нужна, стало быть, любовь к ближним и к жизни?

Роман «История» кончается на пороге семидесятых годов. Впереди мрачные тучи других войн — Вьетнам и Ближний Восток, наш Афганистан, наша Чечня и все, все остальное. Потому что История продолжается, и насилие над человеком не стихает…

В прежние времена большие надежды возлагались на «поэта», на «пророка», призванного «глаголом жечь сердца людей». В наши дни эта роль терпит кризис — во всяком случае, на Западе. Литература там все больше сближается с бизнесом, вдохновения все меньше, желания «рукопись продать» все больше, чтение книг превращается в развлечение. Поэтому для западного мира роман Эльзы Моранте — это сигнал тревоги для «успокоившихся в безнадежности» (выражение Элио Витторини), то есть для погрязших в преступном равнодушии. Но это и акт веры в литературу и в то, что просвещенная миссия интеллектуала-поэта все еще имеет место. Сегодня более, чем когда-либо смысл присутствия писателя в мире состоит в том, чтобы искать ответы для себя и для других, утверждает Моранте своим романом.

«Роман „Ложь и ворожба“ Моранте опубликовала в 1948 году, в пору расцвета неореализма — а в нем никакого неореализма нет вовсе. В романе же „История“ все оказалось наоборот — там есть и тон, и атмосфера, и техника, свойственная неореализму, хотя он, казалось бы, давно себя изжил. Моранте демонстрирует нам некий безотчетный антиконформизм, и при этом все ее произведения так связно гармонируют друг с другом…»

«Какая полная читаемость этого обширного полотна, какая искренняя удрученность и тревога за человеческую участь, обезображенную многовековым скандалом лжи, направленной против чистых и простодушных, какая воодушевленная и смелая вера в миссию поэта! Это делает роман „История“ одним из самых высоких и впечатляющих событий в литературе последних лет».

Так писала о романе итальянская критика.

Самая первая рецензия на роман появилась уже через четыре дня. Потом разразилась буря противоположных суждений. В пылу вспыхнувшей полемики между различными литературными группами подчас забывали и о Моранте, и о ее романе.

Были критики, называвшие «Историю» величайшим романом XX века и ставившие Моранте рядом с Гюго, Достоевским, Толстым, Вергой и Мандзони. Другие вменяли Моранте в вину манерность, мистицизм, визионерство, рваность сюжета, ненатуральность языка…

Потом кто-то примирил всех, сказав: любой писатель-неореалист был бы несказанно рад оказаться автором подобного романа.

Нет, роман не величайший. Он просто один из лучших, и таким он считается в Италии до сих пор, даже после того, как мало-помалу изжила себя сенсационность.

«История» — это роман о прошлом, которое, как иногда красиво выражаются, «не должно повториться». В Италии как раз в год выхода романа, то есть в 1974 году, прошлое явно обнаружило желание повториться: в августе месяце неофашистская террористическая организация «Черный порядок» взорвала бомбу в экспрессе «Италикус», убив ею двенадцать человек и ранив более пятидесяти. Вину неофашисты возложили на левых — они, дескать, не желают допустить легального восстановления фашистской партии… Были также взорваны бомбы в Милане и в Брешии. В конце 1974 года фашисты в Италии вообще собирались осуществить заговор и прийти к власти. К чести итальянцев, у них достало решимости сделать так, что переворот не состоялся, и вообще фашисты вдруг присмирели и как бы исчезли. Но они опять заявили о себе. За один только истекший 2000 год в объединенной уже Германии зарегистрировано двенадцать поджогов и надругательств, совершенных неофашистами. А самое интересное в том, что преображенную фашистскую свастику мы теперь можем видеть прямо у себя дома, на повязках «Русского Национального Единства». Теперь «они» готовы повториться в стране, в свое время уничтожившей фашизм… Пока что «они» занимаются «пустяками» — устраивают сборища и игрища, иногда оскверняют могилы и памятники. Не надо бы терять их из виду, они совсем не так безобидны, как кажется…

Кое-где их хорошо помнят, пожалуй, куда лучше, чем мы: этим летом в Швеции издали памятную книгу о холокосте, то есть тотальном уничтожении евреев, которое начали осуществлять нацисты. Именно холокост является одной из тем, затронутых в романе «История». Шведы написали на обложке своей книги «Передайте это детям вашим» и бесплатно раздали населению миллион экземпляров. Одновременно эта книга была переведена у нас, но издана скромнее — тиражом 20 000 экземпляров. Тираж этот рассосался как-то незаметно, словно уйдя в песок, о нем вскользь упомянули две-три радиостанции.

Помнят о холокосте и в Израиле: в одном из спектаклей театра Генриэтты Яновской, выехавшего туда на гастроли, на сцене по ходу действия пошел снег — и нескольким старикам в зале стало плохо, им показалось, что это пепел Освенцима. Они помнят…

А в одном из немецких театров была поставлена весной двухтысячного года опера о холокосте «Пнима» композитора Хайи Черновин. У этой женщины в Освенциме погибла вся ее многочисленная семья — совсем так же, как это описано в романе «История». Ее, маленькую девочку, чудом спасли чужие люди. Она не собиралась делать спектакля, она написала это действо, чтобы погасить собственные воспоминания. В опере участвует старик, партию которого одновременно поют два баса, и мальчик — его партию исполняет сопрановая певица. Слов никаких нет, только звуки. Оркестр состоит из кларнета, пилы, шести контрабасов и ударных. Декорации меняются на глазах простой перестройкой частей — луг с травой становится стенами барака, дверь — кроватью. Писали, что после этого спектакля зрители не могли опомниться по нескольку дней. Перечитайте визит Иды в опустевшее гетто Рима — вы это ощутите.

И совсем уж нежданно-негаданно связал ненароком роман «История» с нашим сегодняшним днем писатель Даниил Гранин. Отвечая на вопросы во время встречи со студентами Гуманитарного Университета профсоюзов (эта встреча передавалась по пятому каналу телевидения), он сказал, что будущее непредсказуемо, и этим оно и прекрасно. Что он предпочитает действенный пессимизм беспочвенному оптимизму. Что лучшая на свете книга — это Библия. (Подумать только, еще каких-нибудь тридцать лет назад, отвечая на подобный вопрос, было принято называть совсем другие книги…) И что насилие было всегда — в древнем Египте и в древней Греции, в государстве ацтеков, у римлян и гуннов — а это уже почти текстуальное совпадение с мыслями Эльзы Моранте.

Перед нами не столько роман, изданный около тридцати лет назад, сколько роман сегодняшнего, а возможно, и завтрашнего дня, хотим мы того или нет!

После романа «История» Эльза Моранте написала еще один роман, озаглавив его именем главной героини — «Арачели» (полуиспанки). Центральный персонаж романа, сорокалетний Мануэль, одержимый видениями далекого и безмятежного детства, пускается в воображаемое путешествие «по волнам своей памяти», чтобы полнее обрести себя — это вариант темы «Острова Артура» и «Лжи и ворожбы». На этот раз исследуются былые отношения между матерью и подрастающим сыном — воспоминания о них, как сообщается в аннотации, в конце концов становятся для Мануэля и пленом, и приговором. «Все мы родом из детства»… Роман имел успех, он был высоко оценен критикой, но возвратил автора к интимному, камерному повествованию.

После выхода романа «Арачели» Эльза Моранте прожила еще три года. Ее разбил паралич, он обрек ее на почти полную неподвижность. Она пыталась покончить с собой, открыв газовые краны. Ее спасли, перевезли в специальную клинику; ее бывший муж, Альберто Моравиа, безропотно оплачивал все расходы, пока их не взяло на себя итальянское правительство — за Эльзой Моранте были признаны особые заслуги перед Итальянской республикой. Она угасла в ноябре 1985 года, на семьдесят третьем году жизни. В память о ней нам остаются четыре романа, книги сказок и рассказов, стихи и табличка у дверей основанной ее хлопотами школы, гласящая: «И все-таки мир будет спасен ребятишками!»

Ю. Ильин

…19**

«…раздобудь мне какой-нибудь каталог, какую-нибудь брошюрку, потому что сюда, милая моя мама, не доходят новости из большого мира…»

Отрывок из письма, отправленного из Сибири

…1900–1905

Последние научные открытия, касающиеся структуры материи, знаменуют начало атомного века.

1906–1913

Не слишком-то много новостей в этом большом мире. Как и в предшествующие века и тысячелетия, новый век тоже руководствуется всем известным и незыблемым принципом исторической динамики: одним власть, другим рабство. На этом основываются и этому повинуются как внутренний порядок человеческих сообществ (над которым теперь доминируют «Власти», называемые капиталистическими), так и внешний, интернациональный порядок, управляемый несколькими Государствами, которые называются Державы и практически делят всю поверхность земли на соответственные вотчины или Империи. Среди вторых только что появилась Италия, которая претендует на звание Великой Державы и, дабы заслужить его, уже завладела, с оружием в руках, кое-какими странами за рубежом — менее могущественными, чем она, сотворив себе небольшую колониальную собственность, однако, далеко еще не Империю.

Будучи между собой в постоянной конкуренции, Державы время от времени объединяются в блоки ради совместной защиты своих интересов (которые следует понимать в смысле внутреннем, как интересы Властей. Всем другим, оказавшимся в категории рабов, которые не принимают участия в дележе прибылей, но все же обслуживают их, эти интересы представляются в виде идеальных абстракций, изменяющихся вместе с тактикой средств массовой информации. В эти первые десятилетия века излюбленным словечком является слово «родина»).

В те дни высшая власть в Европе оспаривается двумя блоками: Антантой — Францией, Англией и царской Россией — и Тройственным Союзом — Германией, Австро-Венгрией и Италией. (Италия впоследствии перейдет на сторону Антанты.)

В центре всех социальных и политических движений оказываются концерны тяжелой промышленности (они признают за рабочим лишь роль «придатка машины»). Для работы и снабжения сырьем эти индустрии нуждаются в массах, и наоборот. Поскольку промышленное производство всегда обслуживает Власти и Державы, то среди его продукции первое место принадлежит оружию (отсюда гонка вооружений), которое находит себе применение в массовой войне.

1914

Разражается первая мировая война между двумя противостоящими блоками Держав, к которым затем примыкают другие союзники и сателлиты. Вступает в действие новое усовершенствованное оружие, выпускаемое военной промышленностью, среди которого танки и отравляющие газы.

1915–1917

Тех, кто не желает войны, называют «пораженческим большинством». Против них выступают король, националисты и всевозможные заинтересованные силы, которые после вступления Италии в войну становятся на сторону Антанты. Среди всех прочих позже блокируется с Антантой также и сверхдержава — Соединенные Штаты.

Россия прекращает войну вследствие Великой марксистской революции, имеющей целью установить режим интернационального социал-коммунизма; во главе революции стоят Ленин и Троцкий («У рабочих нет отечества», «Объявить войну войне», «Превратить империалистическую войну в войну гражданскую»).

1918

Первая мировая война заканчивается победой Антанты и ее союзников (27 стран фигурируют в числе победителей, и среди них Японская империя). Десять миллионов павших.

1919–1920

Представляя победившие державы и их союзников, за стол мирных переговоров усаживаются семьдесят делегатов, которые устанавливают новый передел мира и составляют новую карту Европы. Расчленение побежденных империй Центральной Европы означает переход их колоний в руки победивших держав и возникновение, по национальному принципу, новых европейских независимых государств (Албании, Югославии, Чехословакии и Польши). Германия, в числе всего прочего, вынуждена уступить Данцигский коридор, через который Польша получает выход к морю; он разрезает пополам территорию Германии.

Принципы мирного соглашения оспариваются некоторыми участниками переговоров, среди которых и Италия (заключен «искалеченный мир»), а население побежденных стран обречено на голод и отчаяние («карательный мир»).

За столом переговоров отсутствует Россия, попавшая в окружение и превращенная в поле военных действий из-за вмешательства крупнейших держав (Франции, Англии, Японии и Соединенных Штатов). Под натиском неслыханных испытаний, кровопролитных сражений, эпидемий и всеобщего обнищания в Москве образован Коминтерн (Коммунистический Интернационал), который призывает всех пролетариев мира, без различия рас, языков, национальностей, объединиться в Международную Пролетарскую республику для выполнения единой революционной задачи.

1922

После нескольких лет Гражданской войны, закончившейся победой революционеров, в России возникает новое государство СССР. Оно будет являться символом надежды для «всех угнетенных земного шара», которые в результате войны — выигранной или проигранной — получили только ухудшение жизни Но в глазах Держав, хозяев земли и промышленности, для которых война в сущности стала грандиозной спекулятивной сделкой, это государство символизирует собою знаменитый «призрак коммунизма», бродящий по Европе.

Италия становится логовищем реваншистов, и при этом одним из самых грязных: эти люди объединяются с собственными прислужниками, а также с пресловутыми крикунами, твердящими об «искалеченном мире» и готовящими наступление ради отстаивания собственных интересов любой ценой. Они очень быстро находят своего выразителя — Бенито Муссолини. Посредственный карьерист, воплощение «всего самого подоночного», самого худшего, что только нашлось в Италии. Этот человек, попытавшись сначала преуспеть под вывеской социализма, решил, что выгоднее переметнуться под вывеску власть предержащих. Взяв в качестве единственной программной основы безоглядный антикоммунизм, агрессивный и вполне заурядный, он организовал «фашии» (буквально — пучки, связки; отсюда и пошло слово «фашизм»), ставшие консорциумом вассалов и наемных убийц, состоящих на службе у так называемой буржуазной революции. И ввязавшись в подобную компанию, он заботится об интересах тех, кто его направляет. При помощи насилия и терроризма он руководит убогими «эскадрами действия» — командами наемников, собранными из кого попало. Ему король Италии охотно передает управление нацией.

1924–1925

В России умер Ленин. При его наследнике, который присвоил себе фамилию Сталин, то есть «твердый как сталь», внутренние нужды нации (коллективизация, индустриализация, защита от держав, объединившихся в антикоммунистическую коалицию и пр.) как-то сами собой уводят на второй план идеалы Коминтерна и Троцкого («перманентная революция»), и те уступают дорогу сталинскому тезису «социализма в одной отдельно взятой стране». В конце концов «диктатура пролетариата», предсказанная Марксом, сначала ужимается до иерархической диктатуры одной партии, а потом деградирует до личной диктатуры одного лишь Сталина.

Между тем в Италии устанавливается тоталитарная диктатура фашиста Муссолини, который успел выдумать демагогическую формулу для укрепления основ собственной власти. Она воздействует в основном на средние слои, которые пытаются отыскать в фальшивых идеалах (а они органически неспособны найти себе настоящие) оправдание реванша за собственную посредственность, и состоит она в призыве к «славному племени итальянцев», законных наследников величайшей державы древности, Рима императоров и великих цезарей. Заслугами как этой, так и других подобных «национальных директив» Муссолини будет вознесен на уровень «идола масс» и примет титул дуче, то есть вождя.

1927–1929

В Китае начинается партизанская война коммунистов-революционеров, возглавляемых Мао Цзэдуном, — война против центральной националистической власти.

В СССР разгромлена оппозиция. Троцкий изгоняется сначала из партии, а потом и из Советского Союза.

В Риме заключены так называемые «Латеранские соглашения» между папским государством и фашистским режимом.

1933

В ситуации, которая аналогична итальянской, заново образованные органы власти Германии вручают бразды правления страной основателю фашизма немецкого (получившего название национал-социализма, или нацизма) Адольфу Гитлеру, безумцу-неудачнику, вдобавок одержимому манией убийств («Нашей целью является уничтожение всего живущего…»), который, в свою очередь, возносится до уровня «идола масс» и обзаводится титулом фюрера — вождя, избрав в качестве формулы, оправдывающей сверхвласть, превосходство германской расы над всеми остальными расами. Вследствие чего уже существующая программа построения Великого Рейха требует тотального порабощения и уничтожения всех низших рас, и в первую очередь — евреев. В Германии начинаются систематические гонения на евреев.

1934–1936

«Великий поход» Мао Цзэдуна через весь Китай (12 000 км), предпринятый с целью обойти превосходящие силы националистического правительства (Гоминдана). Из 130 000 солдат китайской Красной Армии живыми к месту назначения добираются 30 000.

В СССР Сталин (тоже достигший ранга «идола масс») затевает «большую чистку», в ходе которой постепенно уничтожаются революционеры-ветераны партии и армии.

Осуществляя имперскую формулу дуче, Италия идет на вооруженное вторжение и завладевает Абиссинией, которая является независимым африканским государством. После чего нарекает себя империей.

В Испании начинается гражданская война, спровоцированная католиком-фашистом Франсиско Франко, имеющим звания генералиссимуса и каудильо. Движущими силами ее являются все те же властные силы, боящиеся пресловутого «призрака». После трех лет разрушений и тотального истребления в Европе разрушаются бомбардировками целые города. Об этом позаботились дуче и фюрер при попустительстве всех остальных Держав мира.

Фюрер и дуче объединяются в союз «Ось Рим — Берлин», подкрепленный впоследствии военным, так называемым «стальным» пактом.

1937

Заключается антикоминтерновский пакт, в нем участвуют страны «Оси» и Япония, которая после подписания пакта вторгается в Китай. В Китае гражданская война временно прерывается, чтобы общим фронтом выступить против агрессора.

В СССР (политически изолированном в мире интересов, враждебных коммунизму) Сталин усугубляет террор внутри страны, но в отношениях с другими державами он все больше склоняется к объективной стратегии, основанной на так называемой «реальной политике».

1938

В СССР сталинская система террора с верхов бюрократии распространяется на массы населения (следуют миллионы и миллионы арестов и депортаций в трудовые лагеря, бесконтрольные смертные приговоры; множится произвол, доходящий до пароксизма). Тем не менее, массы угнетенных, живущих на планете, — впрочем, дезинформированные и обманутые неизменно смотрят на СССР как на единственную вотчину своих надежд (ведь так трудно отказаться от какой-нибудь надежды, когда других в запасе нет!).

Заключаются знаменитые Мюнхенские соглашения.

В Германии состоялась кровавая «хрустальная ночь», практически призвавшая немецких граждан к безудержному геноциду евреев.

Следуя диктату союзной Германии, Италия в свою очередь провозглашает собственные расистские законы.

1939

Несмотря на миролюбивые обязательства, недавно подписанные с западными державами, Гитлер намерен до конца реализовать собственную программу, которая требует в первую очередь удовлетворения имперских амбиций немцев и коррекции «карательного мира», заключенного двадцатью годами раньше. Аннексировав Австрию, фюрер вторгается в Чехословакию (дуче, следуя его примеру, тут же аннексирует Албанию), а потом начинает дипломатические переговоры со сталинской державой.

В результате этих переговоров появляется пакт о ненападении между нацистской Германией и Советским Союзом, который позволит двум договаривающимся сторонам развязать двойную агрессию и осуществить взаимный раздел Польши. На вторжение гитлеровских войск в Западную Польшу Франция и Англия отвечают объявлением войны Германии, а это означает начало Второй мировой войны.

На службу войне встает безостановочная работа военной промышленности, которая, поставив к станкам миллионы людей, тут же стала снабжать фронты новыми видами оружия.

Для осуществления своих собственных стратегических планов, которые уже предвидят неминуемое столкновение с одержимой имперскими претензиями Германией, Сталин, после согласованного с Гитлером вторжения в Польшу с востока, приступил к насильственному подчинению государств Балтии, сломив сопротивление Финляндии, которая в конце концов должна будет склониться перед советской военной мощью. Теперь также и советская промышленность предпринимает тотальные усилия, работает для войны, специализируясь, в частности, на создании ракетной артиллерии с повышенной разрушительной мощью.

Весна и лето 1940

Первая фаза Второй мировой войны ознаменована стремительным наступлением войск фюрера, которые, заняв Данию, Норвегию, Голландию, Бельгию и Люксембург, повергают ниц и Францию, войдя в ворота Парижа. Оставаясь до этой минуты нейтральным, но теперь, уверившись в близкой победе, дуче решает подчеркнуть свою верность «стальному» пакту («несколькими тысячами убитых я куплю себе право сесть за стол мирных переговоров») и объявляет войну Великобритании и Франции — всего за четыре дня до вхождения немцев в Париж. Однако же ни триумфальные успехи Гитлера, ни его предложения заключить мир не приводят к выходу Великобритании из войны — она сопротивляется все отчаяннее, в то время как, с другой стороны, итальянская интервенция вызывает открытие новых фронтов в Средиземноморье и Африке. Блиц-криг, молниеносная война, которую ведет «Ось», расширяется и затягивается за пределы всех первоначально задуманных сроков.

Против Англии Гитлер ведет воздушную войну, осуществляя непрерывные бомбардировки и тотальное разрушение дорог, портов, сооружений, городов. Появляется новое словечко — «ковентрировать»: от названия английского городка Ковентри, превращенного в пыль немецкими бомбами. Террористическая война, длящаяся безо всяких перерывов для подавления сопротивления британцев, не достигает, однако, желаемого эффекта.

Тем не менее, военные действия на западных фронтах не отвлекают все же Гитлера от его прочих, строго секретных планов начать вскоре действия на Востоке против Советского Союза. Эти проекты требуют одновременно уничтожить неполноценную славянскую расу и стереть с лица земли призрак коммунизма. Но и здесь фюрер недооценивает ресурсы противника, не говоря уже о риске, связанном с этой операцией.

Заключается трехстороннее соглашение между Германией, Италией и Японией. Оно имеет целью установить «империал-фашистский порядок» во всей Евразии. К соглашению примыкают Венгрия, Румыния, Болгария, Словакия и Югославия.

Осень и зима 1940

Неожиданна агрессия Италии против Греции, которую правительство представляет как «приятную прогулку». Это плохо рассчитанное предприятие оборачивается катастрофой для итальянцев; обращенные в бегство греками, они беспорядочно отступают, они лишены всякой материальной поддержки, и зима застигает их в горах Эпира.

А в Северной Африке итальянские гарнизоны с трудом обороняются против британских частей, натренированных для действий в пустыне…

1

В один из январских дней

1941 года

некий немецкий солдат

проходил через квартал Сан Лоренцо,

что в Риме.

По-итальянски он знал

едва ли четыре слова,

о мире же знал немного,

а то и не знал ничего.

Имя его было Гюнтер.

Фамилия до нас не дошла.

В один из дней января 1941 года по улице шел немецкий солдат. Он наслаждался несколькими часами увольнения. Он один бродил по кварталу Сан Лоренцо в Риме. Было около двух пополудни, а в этот час, как известно, на улице мало кого встретишь. Да никто из прохожих и не смотрел особенно на солдат, потому что немцы, хоть и являлись товарищами но оружию своих братьев-итальянцев и участвовали вместе с ними в мировой войне, не очень-то были популярны в окраинных пролетарских районах. Солдат этот не отличался ничем от других солдат-немцев — он был высок, белокур, его осанка выдавала обычный дисциплинарный фанатизм, а в том, как была надета пилотка, сквозило вполне объяснимое армейское ухарство.

Разумеется, тот, кто принялся бы его рассматривать, уловил бы и кое-что характерное. Ну, например, совершенно не в лад с воинственной походкой во взгляде его сквозило отчаяние. Лицо солдата выражало удивительную незрелость, а ведь росту в нем было не меньше метра восьмидесяти сантиметров — по крайней мере, на первый взгляд. А мундир — вещь пресмешная для солдата рейха, в особенности в эту первую военную пору — хотя и совсем новенький, плотно прилегающий к худенькому телу, был явно коротким в талии и в рукавах, обнажая неуклюжие, крупные и как бы наивные, запястья крестьянина или плебея.

Да и в самом деле, ему довелось вытянуться словно бы невпопад, в течение последнего лета и осени. При этом, в стихийном буйстве роста, лицо, забыв о времени, осталось таким же как и раньше и словно бы обвиняло его в том, что он не обладает минимальной солидностью, необходимой для его ничтожного чина. Он был самым обыкновенным новобранцем последнего военного призыва. И до тех пор, пока ему не приказали исполнить свой воинский долг, он безвыездно жил с братьями и матерью в родном баварском домишке в окрестностях Мюнхена.

А если говорить точнее, то местожительством его была затерянная в полях деревушка Дахау, та самая, что позже, когда война будет на исходе, станет широко известной потому, что рядом с нею окажется концлагерь, и в нем будут вестись некие биологические эксперименты… Но в ту пору, когда мальчишка подрастал в своей деревне, эта адская живодерная машина была еще в стадии начальных испытаний и строго засекречена. По соседству и даже за границей о ней ходили хвалебные отзывы, ее принимали за образцовый санаторий для умственно отсталых… В те времена в лагере содержалось то ли пять, то ли шесть тысяч «отдыхающих», но потом он год от года все расширялся. Напоследок, в 1945 году, оказалось, что в нем умертвили 66 428 человек.

Однако же личный опыт нашего солдата не мог простираться до постижения этого неслыханного будущего, и в отношении прошлого он тоже был небогат, да и в рамках настоящего оставался неполным и узким. Для него Дахау, родная деревня в Баварии, означала единственно светлую, пахнущую семейным уютом точку в прихотливой пляске судьбы. Кроме деревни он, пока не стал воякой, бывал только в Мюнхене, ближайшем городе, где ему давали кое-какую электромонтерскую работу и где недавно пожилая проститутка научила его, как нужно любить женщин.

Зимний день в Риме выдался облачным и ветреным. Накануне кончились святки, после которых все прежние праздники «собирают манатки», а всего несколько дней тому назад он закончил свой рождественский отпуск, проведя его дома с семьей.

Имя его было Гюнтер. Фамилия так и осталась неизвестной.

Его выгрузили в Риме утром и дали ему отдохнуть несколько часов — шла подготовка к передислокации в конечную точку. Эта точка была известна нескольким лицам в главном штабе, но в войсках ее никто не знал. Среди бывалых солдат его подразделения доверительным полушепотом сообщали, что таинственной целью была вроде бы Африка, где предполагалось разбросать гарнизон для защиты колониальных владений союзной Италии. Это известие его наэлектризовало, появилась перспектива пережить настоящее, вполне экзотическое приключение.

АФРИКА! Для человека едва подросшего, который пока что совершал путешествия только на велосипеде да на автобусе, идущем в Мюнхен, такое название о чем только ни говорит!

АФРИКА! АФРИКА!

…Больше тысячи солнц, и десять тысяч тамтамов,

дзанц, тамтам, баобаб, ибар!

Тысяча барабанов и десять тысяч сверкающих солнц

на хлебных деревьях, на деревьях какао!

Апельсины красные, зеленые, желтые,

обезьяны играют в футбол плодами кокоса.

А вот главный шаман, Мбунумму Рубумбу,

под зонтиком из попугаячьих перьев!!!

Вот и белый разбойник, он едет на буйволе,

что топчет Драконовы горы и горы Атласа.

Дзанц, тамтам, баобаб, ибар!

Топчет в туннелях, пробитых в приречных лесах,

где на нас муравьеды готовы напасть!

Там есть хижина: в ней серебра и алмазов полно,

и прямо на крыше там страус выводит птенцов.

Там пущуся я в пляс вместе с охотниками за черепами,

а гремучую змею я в момент заколдую.

Апельсины там красны, зелены и желты,

высплюсь я в гамаке на холме Рувенцори,

в крае, где этих холмов, поди ж ты, несколько тысяч.

Львов и тигров я буду хватать как простейших зайчишек.

Я в каноэ помчусь по реке среди гиппопотамов —

десять тысяч тамтамов и целая тысяча солнц!

Крокодилов я прочь расшвыряю как ящериц

и в озере, что зовется Угами,

и даже в реке Лимпопо!

…Эта высадка в Италии была его первой заграничной поездкой, и уже она могла служить ему завидным авансом — так она будила любопытство, так возбуждала нервы. Но при пересечении германской границы его захватила ужасная, пугающая одиночеством меланхолия. И тут оказалось, что характер его вовсе не сформировался, что он полон противоречий. В самом деле, с одной стороны, мальчишка жаждал приключений, а с другой стороны, он, сам того не зная, оставался домашним ребенком. Он то обещал себе, что непременно совершит что-нибудь сверхгероическое, достойное его фюрера, то подозревал, что война — это что-то вроде невнятной алгебры, в которой смыслят только главные штабы и которая ему не нужна никоим образом. В одно и то же время он чувствовал, что готов на кровопролитие и жестокость, и при этом в продолжение всего путешествия не переставал вспоминать с горьким сочувствием мюнхенскую проститутку — ему думалось, что теперь она не избалована избытком клиентов, старость берет свое…

По мере того, как поезд продвигался на юг, грустные настроения в нем стали брать верх над всем остальным. Он не видел ни пейзажей, ни окружающих людей, был равнодушен к зрелищам и новостям. «Меня везут, словно груз, — говорил он себе, — словно кота в мешке, меня тащат на Черный континент!» В голове у него так и вертелось: «Шварцер Эрдтейль», «Черный Континент», там витал образ некой огромной черной палатки, уходившей в бесконечность и отгораживавшей его даже от находящихся рядом товарищей. И мать, братья, плющ на стене дома, печка в прихожей — все это было чем-то зыбким, находившимся по ту сторону черной палатки, и убегало, убегало вдаль на манер отдаляющейся галактики.

В этом состоянии он, прибыв в город Рим, использовал дневную увольнительную, чтобы побродить в одиночестве по улицам, прилегающим к казарме, в которой их эшелон разместили на транзитный постой. В квартале Сан Лоренцо он оказался как-то невзначай, он был похож на обвиняемого, окруженного конвоем, который сам не знает, что ему делать с этим последним и смешным клочком свободы, цена которого меньше цены бросовой тряпки. Он знал не больше четырех итальянских слов, а о Риме ему были известны только те краткие сведения, что даются в средней школе. А посему ему ничего не стоило предположить, что старые рассыпающиеся дома квартала Сан Лоренцо, конечно же, являются древними монументальными постройками Вечного Города. И заметив вдалеке, по ту сторону стены, опоясывающей огромное кладбище Верано, неуклюжие его саркофаги, он вообразил, что это не иначе как исторические захоронения цезарей и пап. Однако же он вовсе не поэтому приостановился и стал на них глядеть. В эту минуту все Капитолии и Колизеи на свете были для него грудами отбросов. История — это не больше чем проклятие. А заодно с нею и география.

По правде говоря, единственное, что он сейчас инстинктивно разыскивал, блуждая по римским улицам, был какой-нибудь бордель. И не столько из-за какой-то там не терпящей отлагательств необозримой похоти, сколько из-за горестного чувства одиночества; ему казалось, что только проникнув в тело женщины, устроившись в этом теплом и дружественном гнезде, он почувствует себя менее одиноким. Но иностранцу, да еще в его положении, да еще одолеваемому мрачными и дикими настроениями, трудновато было обнаружить подобное прибежище прямо вот тут, в этот безлюдный час и безо всякой подсказки. Рассчитывать, что ему повезет и он встретит случайно женщину прямо на улице, тоже не приходилось — поскольку, хотя и развившись, не ведая о том, во вполне приятного юношу, солдат Гюнтер был совсем неопытным, а в сущности-то еще и робким.

То и дело он отводил душу, пиная камни, попадавшиеся под ноги, возможно, развлекая себя мимолетными фантазиями и воображая себя знаменитым Андреасом Купфером или еще каким-нибудь футбольным идолом. Но он тут же вспоминал, что на нем мундир воина рейха, и вновь принимал соответствующую воинскую осанку, встряхивался, отчего пилотка слегка съезжала на лоб.

Единственной отдушиной, которая ему попалась во время этой убогой охоты, был погребок с лестницей, уходившей под тротуар и вывеской «Вино и домашняя кухня у Ремо»; вспомнив, что в этот день он, из-за отсутствия аппетита, подарил свой паек другому солдату, он тут же почувствовал голод и спустился вниз, теша себя перспективой найти здесь утешение, пусть даже и минимальное. Он знал, что находится в союзной стране и ожидал, что в этом гостеприимном погребке его встретят если и не с генеральскими почестями, то, во всяком случае, с сердечностью и симпатией. Но и хозяин, и официант окатили его некой расслабленной холодностью и полным недоверием; последовали косые взгляды, от которых аппетит у него тут же отшибло. И тогда, вместо того, чтобы сесть за столик, он остался у стойки и вызывающе заказал вина — и получил его после некоторой паузы и какого-то конфиденциального шушуканья в кладовой.

Он не имел пристрастия к распитию напитков; во всяком случае, вкусу вина он явно предпочитал вкус пива, к которому привык еще с малых лет. Но чтобы подчеркнуть свою независимость перед официантом и хозяином, он, принимая все более угрожающий вид, заставил подать себе пять четвертьлитровых графинчиков и опорожнил их крупными глотками, как это делают сардинские бандиты. После чего грубо швырнул на прилавок те немногие деньги, что были у него в кармане; поднимавшееся в нем бешенство подмывало его расшвырять и стойку, и столики, ему хотелось вести себя не как союзнику, а как захватчику и грабителю. Однако же из желудка у него стала подниматься легкая тошнота, и это удержало его от дальнейших действий. Шагом, который все еще походил на строевой, он вышел на воздух.

Вино успело добраться до ног, а затем ударило в голову. И в порывах гнилого сирокко, струившегося по улице, от которого при каждом глотке воздуха сдавливало сердце, ему очень захотелось оказаться дома, забиться в свою куцую кровать, ощутить холодный и болотистый аромат поля, теплый запах капусты, которую его мать отваривала в кухне. Правда, благодаря действию вина эта всепоглощающая тоска по дому не разорвала ему сердце, но вдруг превратилась в веселье. Для того, кто выходит на улицу полупьяным, любые чудеса хоть на несколько минут да становятся возможными. В двух шагах от него может приземлиться самолет с приказом немедленно доставить его обратно в Баварию, или прямо по воздуху придет радиограмма с продлением увольнения до самой Пасхи.

Он сделал еще несколько шагов по тротуару, потом свернул наобум в сторону и остановился на пороге первого же подъезда — с легкомысленным желанием войти, свернуться калачиком и уснуть — на ступеньках ли, под лестницей ли, как это бывает во время карнавала, когда его костюмированные участники вытворяют все, что им нравится, а всем остальным на это ровным счетом наплевать. Он совсем позабыл о своем мундире; в обстановке смешного междуцарствия, установившегося в мире, в нем проснулся ребенок, творивший верховный суд и узурпировавший военные законы рейха! Да что это за законы такие, комедия одна, да и только, и Гюнтеру на них плевать! В эту минуту любое существо женского пола, подошедшее к этому подъезду (мы уж не говорим — какая-нибудь девушка, или там местная проститутка, а просто любое создание в юбке, нет, любой зверь, лишь бы он был самкой — кобыла, корова, ослица!) и посмотревшее на него взглядом, напоминающим человеческий, — и он тут же сдавил бы это существо в объятиях, он бросился бы на колени, словно влюбленный, и стал бы звать: мама, мама, майне Муттер! И когда он вдруг через мгновение увидел, что от угла приближается одна из жилиц этого дома, женщина в поношенной одежде и немолодая, хотя вполне цивилизованного вида, которая возвращалась домой, обремененная сумками и кошелками, он, не колеблясь, закричал ей: «Синьорина! Синьорина!» (это как раз и было одно из тех четырех слов, что он знал). И одним прыжком он загородил ей дорогу, хотя сам не знал, чего он будет от нее добиваться.

Однако же эта женщина, когда он появился перед ней, уставилась на него взглядом, в котором не было ничего человеческого, словно этот солдат был материальным и вполне узнаваемым воплощением ужаса как такового.

2

Женщина, по профессии учительница начальных классов, называлась Ида Рамундо, вдова Манкузо. Вообще-то говоря, родители в свое время желали назвать ее Аидой. Но из-за ошибки регистратора ее записали как Иду, и отец-калабриец называл ее Идуццей.

Ей было полных тридцать семь лет, и она нисколько не старалась выглядеть моложе. Ее довольно худосочное тело, бесформенное, с увядшей грудью и нездорово располневшим тазом, было кое-как покрыто старушечьим коричневым пальтишком с вытертым меховым воротником и сероватой подкладкой, лохмы которой торчали из-под обшлагов. На ней была еще и шляпа, приколотая парой дешевых шпилек и снабженная маленькой черной вуалеткой; кроме вуалетки ее гражданское положение дамы, а не барышни было подкреплено обручальным кольцом (стальным, а вовсе не золотым, которое было уже пожертвовано на алтарь отечества во время абиссинской кампании), красовавшимся на левой руке.

Ее крутые, очень черные локоны начинали уже седеть, но возраст странным образом поберег ее круглое лицо с выпяченными губами, которое казалось лицом надувшейся девочки.

Оно и правда, Ида в сущности оставалась девочкой, потому что главной ее реакцией на мир всегда было смирение, смешанное с испугом. Единственными существами, не внушавшими ей страха, были ее отец, муж, а позже, вероятно, ученики. Вся остальная часть мира представляла собою зону вредоносной неуверенности, потому что она, сама того не зная, подсознанием была погружена в потемки бог знает какой расовой племенной предыстории. И в ее больших и темных миндалевидных глазах сквозила мягкая пассивность, восходящая к давнишним и неистребимым временам варварства и походившая на некое заранее предварительное знание.

«Предварительное знание», по правде говоря, это не самое подходящее выражение, потому что знание реальное этим термином все-таки не подразумевается, и никакого знания у Иды на самом деле не было. Странное выражение ее глаз вызывало в памяти таинственную силу животных, которые какими-то ощущениями, кроющимися в их таком уязвимом теле, «знают» прошлое и будущее любой судьбы. Я назвала бы это ощущение, которое как бы растворено во всех прочих телесных ощущениях, — чувством священного — если под «священным» мы будем понимать ту всемирную могучую власть, которая способна пожрать их и уничтожить только за то, что они родились на свет.

Ида родилась в 1903 году, под знаком Козерога, который склоняет вас к деятельной работе, к искусствам, а также и к пророчеству, но при этом в определенных случаях к помешательству и слабоумию. Способностей она была самых средних, но оказалась усердной школьницей, училась прилежно и ни в одном классе не сидела два года. У нее не было ни братьев, ни сестер, а ее родители преподавали в одной и той же начальной школе, в Козенце; там и произошла их первая встреча. Отец, Джузеппе Рамундо, происходил из крестьянской семьи, с самого юга Калабрии. А мать, которую звали Нора Альмаджа, вышла из Падуи, из мещанской семьи лавочника. Она нашла приют в Козенце, будучи девушкой на выданьи тридцати лет от роду, пройдя по учительскому конкурсу. В глазах Джузеппе она и по манерам, и по уму, и по внешности представляла собою что-то высшее и утонченно-нежное.

Джузеппе, на восемь лет моложе жены, был человеком высоким и крупным, с красными грубыми руками и массивным лицом, румяным и располагающим. Еще ребенком его случайно ранили в ногу ударом мотыги, и легкая хромота осталась на всю жизнь. Прихрамывающая походка только увеличивала то чувство доверчивой наивности, что исходила от него в силу самой его природы. И именно оттого, что он не годился для некоторых полевых работ, его семья бедных арендаторов исхитрилась дать ему образование — сначала отдали в учение к монахам, потом немного помог местный помещик; опыт, вынесенный из монастыря и из гостиной помещика, вовсе не умерил, а наоборот, разжег, насколько можно судить, крывшийся в Джузеппе тайный огонь. Непонятно как и где, он раскопал кое-какие работы Прудона, Бакунина, Малатесты и прочих знаменитых анархистов. На этих работах он основал собственную веру, упорную, безосновательную и обреченную остаться его собственной персональной ересью. В самом деле, проповедовать ее ему не довелось даже в стенах своего собственного дома — в этом судьба ему отказала.

Нора Альмаджа, принявшая в замужестве фамилию Рамундо, как можно понять из ее девичьей фамилии, была еврейкой (более того, ее родственники в течение нескольких поколений, да и сейчас тоже, жили в маленьком гетто Падуи); она, однако же, никому об этом не говорила и поделилась только с мужем и дочерью — под самым строгим секретом. В ситуациях неофициальных и чисто практических она камуфлировала свою девичью фамилию, не «Альмаджа», а «Альмаджа» — она была убеждена, что, переставив ударение, отводит от себя все громы и молнии! Как бы там ни было, в те времена тайные связи с «нечистыми» расами еще не раскапывались и не критиковались. Это злосчастное «Альмаджа» (или там «Альмаджа») в повседневности принималось людьми — я так полагаю — за некую фамилию венецианского происхождения, безобидную и лишенную всякого значения; теперь же люди просто не обращали на нее внимания. Нора для всех была синьорой Рамундо, и религия ее, конечно же, была той же, что и у ее мужа, то есть католической.

У Норы не было никаких особых дарований — ни умственных, ни телесных. Однако же, не будучи красивой, она несомненно была мила. От затянувшегося девичества в ней оставалась целомудренная пуританская сдержанность (даже в интимных отношениях с мужем она сохраняла определенную стыдливость, свойственную разве что девчонке), которая была в большой чести в этих южных краях. Ученицы любили ее за венецианскую грацию манер. Привычки были скромными, характер робким, особенно среди людей незнакомых. Но ее интравертная натура скрывала сполохи мучительного пламени, которые проглядывали в черноте ее цыганских глаз. Иногда случались у нее неожиданные приступы юношеской сентиментальности… Но гораздо чаще у нее бывали припадки подспудного беспокойства, которое обуревало и денно и нощно. Эти припадки доходили прямо-таки до наваждения. В конце концов, измотав ей нервы, они разряжались среди домашних стен в формах необычных и мучительных.

Естественным объектом таких излияний становился один-единственный человек, тот, что был к ней ближе всего — Джузеппе, ее муж. Случалось, что она набрасывалась на него остервенело, словно ведьма, упрекая происхождением, родственниками, местом рождения, обрушивая на него чудовищную клевету, выдумывая несусветную ложь, крича ему: «Бог тебя отметил, колченогая тварь!», то есть попрекая его даже хромотой. Потом она лежала опустошенная, похожая на тряпичную куклу. Невнятно бормотала: «Что я там наговорила?.. Я не хотела… Я не это хотела сказать, Боже мой… Горе, горе…» Все это она выговаривала еле слышно, с бескровным лицом, прижав ладони к раскалывающейся от боли голове. Тогда Джузеппе, охваченный жалостью, принимался ее утешать: «Да брось ты, какие пустяки… это все ничего… оно ведь уже прошло. Дуреха ты моя, славная ты моя…», а она ошарашенно смотрела на него, и в глазах ее была бесконечная любовь.

Проходило немного времени, она вспоминала об этих сценах как об ужасном кошмаре, о непонятном раздвоении личности. Эта была не она, в ней просыпался какой-то зверь, кровосос, лютый ее враг, терзавший внутренности, принуждавший к речам безумным, невнятным… Теперь ей хотелось умереть. Но чтобы не показать угрызений совести, она умудрялась замыкаться в герметическом молчании на весь остаток дня, молчала едко и мрачно, словно обвиняя.

Еще одной ее особенностью были приступы выспренности, когда язык становился нестерпимо торжественным; они, должно быть, достались ей от древних предков-патриархов. Однако в эти ее библейского свойства речения вкраплялись совершенно бытовые фразочки и тирады. Они производили смешной эффект, выглядели цитатами из народных песенок.

В отношении своего засекреченного еврейства она давным-давно объяснила дочери, еще когда та была совсем мала, что евреи — это народ, самой вечностью предназначенный для мстительной ненависти со стороны всех других народов, и что преследовать их будут все жестче; пусть даже эти преследования будут перемежаться кажущимися затишьями, они все равно не прекратятся вовеки веков, потому что так предначертано судьбой. По этой причине она захотела, чтобы Идуццу окрестили как католичку — ведь отец-то ее католик! Отец, ради блага Идуццы, не стал противоречить, хотя и брыкался внутренне. Он все же смирился до такой степени, что во время церемонии в церкви он, помня, что на него смотрят, проворно и раздраженно осенял себя широким крестным знамением. Однако же в семейной обстановке он, если речь заходила о Боге, обычно повторял изречение: «Предположение, что Бог есть абсолютно бесполезно», добавляя при этом с торжественным выражением и подпись автора: «Фор».

Кроме главного секрета Норы, в семье существовали и другие секреты; одним из них было пристрастие Джузеппе к выпивке.

Это, насколько я знаю, было единственным пороком нашего бесхитростного атеиста. В своих привязанностях он был столь постоянен, что в течение всей жизни, и даже будучи еще мальчишкой, он исправно отсылал добрую часть жалованья родителям и братьям, которые были беднее его. И вряд ли он делал это по политическим причинам: просто он готов был обниматься со всем миром. Но больше всего на этом свете он любил Идуццу и Норину, для них он был готов писать даже стихи. Норе, еще в пору жениховства, он говаривал: «Звезда ты моя восточная!», а Иде, которую он мечтал назвать Аидой, он пел (тут надо знать, что они с Норой были заядлыми посетителями концертов заезжих артистов):

Милая Аида,

рая созданье,

нильской долины

чудный цветок…

Но без выпивок, этого креста Норы, он обходиться не мог. Правда, помня, что он учитель, не ходил по распивочным и напивался только дома, в особенности по субботам. Поскольку же он был еще молодым человеком, которому не исполнилось и тридцати, то случалось, что он неосмотрительно принимался излагать свои заветные идеалы.

Первым сигналом о том, что он собирается позволить себе свободу слова, было некоторое беспокойство его огромных рук, которые принимались покачивать или переставлять стакан, в то время как темно-карие глаза его приобретали озабоченное и задумчивое выражение. Потом он начинал качать головой, приговаривая «Измена, измена!», давая понять, что и сам он, с тех пор как поступил на службу к государству, вел себя как предатель интересов своих товарищей и братьев. Школьный учитель, если только он честен, этим несчастным крошкам-школьникам обязан проповедовать анархию, полный отказ от организованного общества, которое выращивает их, чтобы сделать из них пушечное мясо или роботов для фабрик… В этом месте Нора бежала закрывать окна и двери, дабы подобные подрывные высказывания не долетали до ушей соседей и прохожих. Он же становился посреди комнаты и начинал цитировать все более полным и звучным голосом, вздымая указательный палец: «…Государство — это авторитет, засилье и организованная сила влияния собственнических классов, с их мнимым просвещением, на народные массы. Оно всегда гарантирует то, что установилось до него: одним — обоснованную свободу собственности, другим — рабство, неизбежное следствие их нищеты. Бакунин!» «…Анархия, на сегодняшний день, это атака, это война против любых авторитетов, против любой власти, против любого государства. В будущем обществе анархия явится защитой, препятствием, выставленным против всякого авторитета и всякого государства. Кафьеро!»

Тут Нора принималась заклинать его: «Тс-с! Молчи…», шарахаясь от одной стены к другой, словно одержимая. Даже при закрытых дверях и окнах она полагала, что определенные слова и имена, произнесенные в доме двух школьных учителей, способны развязать всемирный скандал — словно бы вокруг их закрытых на все запоры комнатушек стояла целая толпа подслушивающих свидетелей. В сущности, будучи атеисткой ничуть не меньше своего мужа, она жила в подчинении мстительному, готовому упрятать ее за решетку богу, который не сводил с нее глаз. «…Свобод не дают. Их берут. Кропоткин!» «Боже, несчастье какое! Молчи, говорю тебе! Из-за тебя этот дом провалится в пропасть, его постигнет бесславие и позор! Ты хочешь втоптать нашу семью в грязь?» «Да какая там грязь, Норина моя дорогая?! Грязь — это то, что налипло на белые руки банкира и собственника. Грязь — это прогнившее общество! Анархия — это не грязь! Анархия — это часть мира, это святое слово, это истинное солнце новой истории, это всеобщая революция, которая непременно придет!» «Ах вот как. Так будь же проклят тот день, тот час и та минута, когда мне довелось победить на этом конкурсе! Будь проклята та подлая судьба, которая засунула меня к этим южанам, этим разбойникам с большой дороги, этим отбросам, этим гнусным созданиям, которых давно пора перевешать!» «Ты хочешь, чтобы нас перевешали, ты этого хочешь, Нора? Всех нас до единого, сокровище мое?»

От удивления Джузеппе плюхался на стул, криво устраивался на нем, но желание петь тут же неудержимо завладевало им и он устремлял глаза в потолок, словно сицилийский извозчик, горланящий на луну:

Мы взорвем и дворцы, и соборы,

и проклятых буржуев прикончим…

«Ах, да замолчи ты, душегуб! Замолчи, убийца! Замолчи, не то я выброшусь из окна!»

Чтобы не привлечь внимания соседей, Нора старалась говорить тихо, но при этом от усилий у нее на шее вздувались вены — словно кто-то ее душил. В конце концов, задыхаясь, совсем обессилев, она валилась на диван, и тогда Джузеппе заботливо подсаживался к ней, начинал ей целовать, словно знатной даме, маленькие худые ладошки, с постаревшей уже кожей, потрескавшейся от домашних трудов и холода. Проходило немного времени — и она, вполне утешенная, улыбалась ему, излеченная — на данный момент — от своих семейных тревог.

Со своего ярко раскрашенного стульчика, который отец купил ей по мерке, Идуцца, тараща глазенки, следила за этими перепалками, ничего в них, конечно же, не понимая. В ней-то, с тех пор, как она родилась, никогда не поднималось желания чему-то перечить; однако же, если бы она в те годы могла выразить свое мнение, то сказала бы, что из двух спорщиков более мятежной является мать! Во всяком случае, она хорошо понимала, что родители что-то обсуждают и при этом не согласны друг с другом; она, к счастью, не слишком пугалась этих сценок: она давно к ним привыкла. Но у нее на лице появлялась легкая улыбка удовлетворения, как только она видела, что родители помирились.

Для нее эти вечера, начинающиеся с выпивок, были вечерами праздничными, потому что отец, выпив вина, и побыв бунтарем, от души возвращался к свойственному ему от природы доброму настроению, и становился потомственным крестьянином, древним родичем животных и растений. Для дочки он воспроизводил голоса всех зверей на свете — от мелких птичек до львиного рычания. И по ее просьбе он повторял ей — хоть по десять раз — калабрийские песенки и сказки, поворачивая их комической стороной, если они были страшными, потому что она, как и все дети, с удовольствием смеялась, и ее самозабвенный смех был их семейной музыкой. В какой-то момент и Нора, сложив оружие, присоединялась к этому представлению, исполняя простеньким и несколько фальшивым голосом вещицы своего ограниченного репертуара, каковых, насколько я знаю, было всего две. Одной из них был знаменитый романс «Идеал»:

Тебя искал я в радужном сиянье,

бродя по небесным путям…

ну, и так далее.

А другой вещицей была песня на венецианском диалекте, и в ней говорилось:

Ты погляди на небо со звездами,

в такую ночь хорошо похищать девушек.

Ведь те, кто воруют девушек, — не воры,

они просто влюбленные парни…

Потом, часам к десяти, Нора заканчивала прибираться в кухне, а Джузеппе готовил Идуццу ко сну, сопровождая эту церемонию — так, словно матерью был именно он, какими-то колыбельными мотивами почти восточного склада — их ему в свое время пели его мать и бабушка:

Волк идет к нам с дальней горки,

волку мы подарим корки,

баю-баюшки баю,

песню я тебе спою.

Волчек корочку сгрызет

и за горку спать пойдет…

Еще одна колыбельная, которая очень нравилась Идуцце, и которая потом послужила для выпестования нового поколения, была на литературном итальянском. Вот только я не знаю, где Джузеппе ее выкопал:

Спите, глазки, спите, глазки,

завтра мы поедем в Реджо, в

Реджо зеркало мы купим,

золотое, расписное.

Спите ручки, спите ручки,

завтра мы поедем в Реджо,

в Реджо купим мы станочек

с челноком из серебра.

Спите ножки, спите ножки,

завтра мы поедем в Реджо,

в Реджо туфельки мы купим,

в этих туфельках мы спляшем

у Идуццы на именинах…

Когда отец был рядом, все страхи Идуццы куда-то уходили, она его воспринимала как своего рода повозку, излучающую тепло, свет и хромоту. Эта повозка была надежнее танка, она весело транспортировала ее на прогулку и отгораживала от всех ужасов мира… Он повсюду сопровождал ее, он никогда не позволял, чтобы ее выпускали на улицу одну — там каждый подъезд, каждое окно, каждый незнакомец угрожал ей обидой. Зимой, наверное, экономии ради, он облачался в какую-то пастушескую хламиду, широкую и доходящую до самых пят, и когда погода портилась, он укрывал Иду от дождя этой хламидой, крепко-крепко прижимая к себе.

Я не очень хорошо знаю Калабрию. И о той Козенце, где росла Идуцца, я имею только расплывчатое представление, основываясь на скудных воспоминаниях тех, кого с нами уже нет. Я полагаю, что уже в ту пору вокруг средневекового города, опоясывавшего холм, стали множиться современные постройки. В одном из таких домов, совершенно заурядном и не бросающемся в глаза, и находилась тесная квартирка учительской четы Рамундо. Знаю, что город вырос в приречье, и что море там за ближайшим горным хребтом. Наступление атомной эры, совпавшей с началом века, в этих краях, конечно же, никак себя не обозначило, и даже промышленное развитие держав дошло туда разве что в виде рассказов всевозможных эмигрантов. Хозяйство этого района основывалось на земледелии, а земледелие приходило в упадок из-за обеднения почв. Доминирующими кастами были аграрии и духовенство; а люди низших сословий, как я полагаю, в этих, как и во всех прочих местах, на хлеб вместо колбасы могли положить разве что руки… И уж во всяком случае мне ясно, что Джузеппе в студенческие годы месяцами не видел горячих обедов, а питался в основном хлебом и сухим инжиром.

Идуцце было около пяти лет, когда ее в течение целого лета одолевали приступы неизвестной болезни; встревоженным родителям это показалось проявлением какого-то психического дефекта. Посреди игры, посреди детского лепетания она вдруг замолкала и бледнела, мир вокруг нее терял контуры и начинал вертеться от головокружения. На вопросы родителей она не без труда отвечала чем-то вроде стона, словно раненый зверек. При этом было ясно, что она едва слышит их голоса; через некоторое время она подносила руки к голове и к горлу, словно защищаясь от чего-то. В это время рот ее трепетал, из него вырывался невнятный ропот, она словно бы вела испуганный диалог с каким-то призраком. Потом дыхание становилось поверхностным и лихорадочным, и тут она падала на землю, корчась и сотрясаясь в хаотических судорогах. Глаза ее были открыты, но пусты, из них глядела слепота, полная и бескрайняя. Казалось, некий безжалостный электрический потоп, исходивший из неизвестного подземного источника, захватывал все ее маленькое тело, которое, однако, оставалось неуязвимым: на нем не оставалось ни синяков, ни царапин. Судороги продолжались не больше пары минут, потом движения рук и ног замедлялись, тело успокаивалось, отдаваясь сладкому и привольному отдыху. Глаза ее блуждали в мечтательном пробуждении, губы мягко расправлялись, но оставались сомкнутыми, уголки рта изгибались вверх. Казалось, ребенок улыбается, — ведь ему удалось вернуться домой, под сень своих всегдашних ангелов-хранителей, те склонялись над девочкой и справа, и слева, один в виде большой, круглой и лохматой головы собаки-овчарки, а другой в виде головки, покрытой черными и крутыми, как козья шкура, кудрями.

Но легкая улыбка была в действительности только иллюзорным физическим отпечатком, наложенным на ее лицо естественным расслаблением мышц после горестного напряжения. Лишь через минуту-другую Идуцца начинала узнавать свое домашнее отечество, и к этому моменту в ней не оставалось больше ни единого воспоминания; эти события были полностью изгнаны из ее памяти. Могла рассказать только о том, что у нее сильно закружилась голова, а потом услышала как бы шум воды, чьи-то шаги и неясное жужжание, и все это доносилось как бы издалека. В последующие часы девочка выглядела утомленной, но непринужденно и мило болтала — куда больше, чем обычно, как если бы, сама того не зная, освободилась от какого-то груза, намного превышающего ее силенки. Со своей стороны она, даже и впоследствии, полагала, что перенесла обыкновенный обморок, не зная о совершенно театральных мимических движениях, которые его сопровождали. И родители предпочитали оставлять ее в этом неведении, предупреждая, однако, чтобы она никому не говорила о том, что подвержена приступам, дабы не подпортить себе перспективы будущего замужества. Таким вот образом в семье появилось еще одно скандальное обстоятельство, которое следовало скрывать от внешнего мира.

Древняя народная культура, которая до сих пор бытует на территории Калабрии, особенно среди крестьян, отмечала религиозным клеймом определенные непонятные недуги, приписывая часто повторяющиеся приступы вторжению святых сил, либо сил низшего порядка, которые в этом случае можно отогнать только чтением ритуальных молитв в церквах. Дерзкий дух, который гораздо чаще вселялся в женщин, нежели в мужчин, мог оделить и какими-то необычными свойствами ну, например, даром излечивать болезни, или даром пророчества. Но его вторжение воспринималось как лютое испытание, ниспосланное безо всякой вины слепо избранному одиночному созданию, дабы оно вместило в себя трагедию целого общества.

Разумеется, учитель Рамундо, поднявшись по социальной лестнице, давно уже вышел из магического круга крестьянской культуры; более того, он по своим философско-политическим убеждениям был позитивистом. На его взгляд любые болезненные проявления могли происходить только от расстройства телесных функций или заболеваний каких-то органов. В этой связи его огорчало плохо скрываемое от самого себя подозрение, что, возможно, он сам испортил, еще на уровне семени, кровь своей девочке через злоупотребление алкоголем. Но Нора, едва видела его хмурым, изо всех сил стараясь успокоить, говорила: «Да нет же, не мучай себя всякой ерундой. Посмотри-ка на семейство Пальмьери — там всю жизнь все пили — и отец, и дед, и прадед. А эти Маскаро, те ведь своим малышам вино давали вместо молока! И что получилось? Они все здоровяки!»

В предшествующие годы, когда наступали самые жаркие месяцы, семья обычно переселялась на Калабрийский мыс, в дом отца Джузеппе; но в это лето они так и не двинулись из своей разогретой солнцем квартирки в Козенце из-за страха, что скрываемый недуг Идуццы накатит на нее в деревне на глазах у дедушки с бабушкой, дядьев и двоюродных братьев. И возможно, жара и духота города привели к учащению приступов.

Впрочем, отпуска в деревне тут же прекратились вообще, потому что из-за разразившегося в ту памятную зиму землетрясения, которое разрушило Реджо и опустошило окрестные долины, дед с бабкой перебрались к другому своему сыну, в хижину в горах Аспромонте, где из-за тесноты решительно никого нельзя было приютить.

Из прошлых своих каникул Ида помнила странных кукол из хлеба, которых бабушка пекла для нее в печи и которых Ида качала, с отчаянием отказываясь их съесть. Она не выпускала их из рук даже в постели, и приходилось тихонько отнимать их уже ночью, когда она спала.

Еще в памяти ее застрял оглушительный крик, повторяемый рыбаками, собиравшимися охотиться на меч-рыбу с береговых утесов; в ее воспоминаниях он звучал как «Фа-ле-уу!».

К концу того лета, после последнего приступа, случившегося у Идуццы, Джузеппе набрался решимости и, сев вместе с девочкой на осла, взятого взаймы, повез ее в больницу, расположенную за пределами Козенцы, где работал врач, бывший его старинным кумом; он квартировал теперь в Мональто, но медицине он учился на севере, по самой новейшей методике. Под пальцами осматривавшего ее врача Ида, хоть ей и было стыдно, смеялась из-за щекотки, и смех ее был похож на звон бубенчика. А когда, по окончании осмотра, отец уговорил ее поблагодарить доктора, она по уши покраснела, выговаривая «спасибо», и тут же спряталась за спину отца. Доктор объявил, что она вполне здорова. И, зная заранее от Джузеппе, что она при этих своих припадках никогда не получала ранений, не кричала, не прикусывала языка, и не демонстрировала других опасных признаков, он заверил, что нет решительно никаких оснований беспокоиться за ее здоровье. Эти приступы, объяснил он, почти наверняка являются временными явлениями пубертальной истерии, и они должны сами собою исчезнуть в ходе ее физического развития. Между тем, с целью избежать этих проявлений, в особенности в виду скорого начала учебного года (с первых лет жизни Ида привыкла сидеть на уроках своей матери, которая не знала, где же еще можно ее оставить), прописал успокаивающие капли, которые следовало принимать каждое утро после пробуждения.

Ида и Джузеппе проделали обратный путь весело и оживленно, под привычные песенки из отцовского репертуара, и Ида тоже иногда фальшиво подтягивала своим неустоявшимся голосишком.

С этого самого дня ход событий стал подтверждать предсказания доктора. Простое успокаивающее снадобье, которое Идуцца безропотно принимала ежедневно, оказывало свое благотворное действие, и никаких отрицательных последствий не было, разве что легкая сонливость и притупление чувств, которое девочка переносила без жалоб. И с тех пор, не считая единственного приступа, случившегося летом, странный недуг больше ее не посещал — по крайней мере в такой грубой форме, как раньте. Бывало, время от времени, что он в какой-то мере давал о себе знать, но в до того урезанном виде, что выглядел бледным намеком на то, что бывало прежде — легкое головокружение и какая-то приостановка чувств, отражавшаяся на лице девочки как некая тень бледности, набегавшая на лицо подобно легкому туману. Туманы эти были настолько мимолетны, что ускользали от всех присутствующих и даже от сознания самой Идуццы; однако же, в отличие от бурных припадков, случавшихся ранее, эти неуловимые приступы оставляли в ней какое-то грустное беспокойство, смутное ощущение путешествия назад во времени.

Эти признаки, оставленные былой болезнью, стали проявляться все реже, все слабее. Они снова вернулись к ней и стали повторяться довольно часто, когда ей исполнилось одиннадцать лет, а потом, после того, как миновал период созревания, они исчезли почти полностью, как и обещал в свое время доктор. Вот тут-то Ида смогла отказаться от успокаивающей микстуры, и обычные девичьи настроения стали проявляться в ней совершенно свободно.

Возможно, что именно отмена этого лекарства была причастна к изменению ее сна. Ее ночные сновидения стали длиться потоком, они льнули к дневным переживаниям, то уходя, то снова возвращаясь, до самого конца жизни, переплетаясь с ее бытием, как паразиты или шпионы, нежели как добрые товарищи. Будучи еще перемешанными с запахами детства, эти первые сны уже несли в себе зародыш боли, хотя сами но себе они не были такими уж болезненными. В одном из снов, который с различными вариациями периодически к ней возвращался, ей представлялось, что она бежит по какой-то местности, затянутой то ли мглой, то ли дымом (может, это была фабрика, а может, большой город или его окраина), и прижимает к груди маленькую голую куклу пунцового цвета.

Мировая война 1915 года обошла Джузеппе стороной, помогла его хромая нога. Но опасности, связанные с его пораженческими настроениями, витали вокруг Норы, словно пугающие призраки, так что и Идуцца тоже научилась остерегаться определенных тем, любимых отцом (хоть они и затрагивались еле-еле, заговорщическим полушепотом). И немудрено — уже со времен войны в Ливии в одном только городе Козенце не счесть было арестованных и приговоренных за пораженчество, думавших, как и отец! Так нет же, он норовил встать и, подняв палец, вещал: «Отказы от повиновения станут все более частыми; и тогда о войне и об армии в том виде, как мы их сейчас представляем, останутся только воспоминания. И времена эти уже близки. Толстой!»

«Народ всегда является чудовищем, нуждающимся в наморднике, его следует лечить колонизацией и войной и загонять за пределы права. Прудон!»

Идуцца, со своей стороны, не осмеливалась даже обсуждать распоряжения властей; те казались ей таинственными инстанциями, бывшими вне ее понимания, которые имели все полномочия, чтобы взять и отнять у нее отца, прислав за ним вооруженных стражников… При первых словах, ведущих к определенным темам, которые так пугали ее мать, она цеплялась за Джузеппе и принималась дрожать. И Джузеппе, чтобы не волновать ее, принуждал себя избегать рискованных разговоров даже и в кругу семьи. Теперь он коротал вечера, повторяя с любимой дочкой ее уроки, хотя и был при этом навеселе.

Послевоенная пора принесла с собой голод и эпидемии. Однако же, как оно обычно и бывает, война, которая для большинства людей была громадным несчастьем, кое-кому принесла успех и деньги (и недаром эти люди всячески ее восхваляли). И именно эти вторые принялись подкармливать «черные бригады», защищая собственную выгоду.

В индустриальных странах опасность исходила от рабочих; но в Калабрии, как и повсюду на нашем Юге, наибольшие убытки грозили крупным землевладельцам, — а те, помимо всего прочего, были в основном узурпаторами, так как в прошлом тем или иным способом завладевали казенными землями. Там были леса и поля, частенько не используемые и находящиеся в запустении. Тут-то и наступил период «захвата земель» крестьянами и батраками. Захваты эти были короткими, потому что сначала захватчики эти земли распахивали и удобряли, а потом вступал в действие закон, и их прогоняли прочь.

Кое-кто при этом лишался жизни. А что до людей, которые работали на хозяев, их оплата (согласно последним трудовым соглашениям, завоеванным через долгие социальные баталии) была, к примеру, следующая: за рабочий день продолжительностью в шестнадцать часов — три четверти литра оливкового масла (женщинам полагалась половина этого количества).

Родственники Джузеппе, жившие в провинции Реджо, были холопами, которые работали еще и поденно в качестве батраков. В августе 1919 года одна из его сестер, вместе с мужем и двумя детишками, умерла от «испанки».[1] Эпидемия эта в некоторых областях оставила воспоминания поистине ужасные. Не было докторов, не было лекарств, не было еды. Был пик летней жары. Количество мертвецов превышало количество военных потерь. Трупы по нескольку дней ждали похорон, поскольку досок для гробов тоже не хватало.

В эту пору Джузеппе отсылал родственникам все свое жалованье полностью (увы, оно из-за трудностей, переживаемых обществом, не всегда выплачивалось регулярно). Наступила дороговизна, а им троим приходилось довольствоваться только Нориным жалованьем. Тем не менее Норе, которая, когда дело касалось семьи, становилась бесстрашной, как львица, и запасливой, как муравей, удавалось сводить концы с концами без особых затруднений.

Менее чем через два года после окончания войны Ида в свой черед получила диплом, дающий ей право преподавать в начальной школе. И тем же летом она, хоть и была бесприданницей, оказалась в невестах.

Жених, Альфио Манкузо, был уроженцем Мессины; в землетрясении 1908 года он потерял всех своих родственников. Да и сам он — ему тогда было около десяти лет — спасся разве что чудом. И несмотря на свою прямо-таки утробную привязанность к семье, а в особенности к матери, он впоследствии не столько жаловался на злоключения, принесенные этой совершенно античного размаха катастрофой, сколько хвалился везением, которое его вызволило и которое его обычно сопровождало. Чудо, которое в пересказе Альфио каждый раз обогащалось новыми подробностями и вариациями, вкратце состояло в следующем.

Зимой 1908 года, будучи еще ребенком, Альфио работал подмастерьем на маленькой верфи, у старика, который ремонтировал лодки. Хозяин и работник обычно ночевали на верфи, где у мастера была койка, а мальчишка укладывался прямо на полу, на куче стружек, прикрытых старой шерстяной дерюгой.

И вот, в тот самый вечер, старикан, по своему обыкновению, замешкался с работой — не без участия в деле нескольких стаканчиков — а его ученик уже устраивался на ночь в кубрике, когда вдруг, в ответ на какую-то невольную оплошку, старик закричал, как уже бывало не раз: «Эх ты! Репа твоя дурацкая!» (что означало примерно: «Дуралей ты хуже репы!»).

Обычно ученик принимал такое оскорбление безропотно, но на этот раз его задело за живое, и он ответил: «Сами вы репа и есть!»

И тут же, захватив свою дерюжку (какая предусмотрительность!), он выбежал наружу, опасаясь своего хозяина, — тот и в самом деле побежал за ним, готовясь задать ему трепку и уже вооружившись для этого вдвое сложенным куском каната.

В то время на участке побережья, где развертывалось это соревнование по бегу, торчали, на равном удалении от мальчишки, пальма и какой-то столб. Поколебавшись, Альфио (обратите внимание!) избрал пальму, и в следующий миг уже сидел на ее вершине, решив обосноваться там навсегда, на манер обезьяны, и никогда не отдаваться в руки старика. Тому скоро надоело ждать под пальмой, и он в конце концов вернулся в свою мастерскую.

Короче говоря, часы проходили за часами, забрезжила заря, а Альфио, завернувшись в дерюжку, все сидел на своей пальме, но тут началось землетрясение, которое сравняло с землей и Мессину, и верфь, и даже дозорный столб, в то время как пальма, отчаянно тряхнув вершиной, на которой скорчившись, сидел Альфио Манкузо, осталась стоять как ни в чем ни бывало.

Может, какие-то чудесные свойства крылись в этой дерюге, некогда принадлежавшей объездчику лошадей по имени Чиччуццо Белладонна? Как бы там ни было, с тех пор Альфио дал зарок, что первого своего сына он назовет Антонио (первое имя), имя отца и Чиччуццо (то есть Франческо) — второе имя; а дочка, если она родится, будет Мария (так звалась его мать) по первому имени, а по второму она будет Пальма. Для него с самых малых лет жажда создать многочисленную семью стала главным стремлением в жизни.

Среди других его везений числился и конец войны, день в день совпавший с датой его призыва. Хлопоча себе отсрочку от призыва, он попал в Рим и там устроился коммивояжером в какую-то фирму. В одной из последовавших за этим поездок по делам фирмы он проезжал через Козенцу, и там встретил свою первую любовь.

Между Альфио и его будущим тестем сразу же завязалась тесная дружба. Ида тоже прикипела душой к претенденту на ее руку и сердце, который многими чертами напоминал ей отца, с тою разницей, что не интересовался политикой и не был пьяницей. Оба они, и по внешнему виду, и по манерам походили на двух дворовых псов и были готовы радоваться любому дару жизни — будь то даже порыв свежего ветра в летнюю жару. Тот и другой обладали качествами материнскими, а не только отцовскими, и в этом превосходили Нору, которая наводила на Идуццу страх своим гордым, нервным и интровертным характером. Тот и другой охраняли ее от вспышек насилия, приходивших извне, и благодаря свойственному им от природы добродушию и наивной склонности к дурачествам они заменяли для нее, малообщительной по натуре, целую компанию сверстников и друзей.

Бракосочетание отпраздновали в церкви, сказались обычные соображения — уважайте людей, уважайте, мол, жениха… Этот последний был вовсе равнодушен к любым религиям, но он ни в коем случае не должен был знать секрета Норы Альмаджа. По причине всеобщей бедности молодая, вместо белого платья, щеголяла в одеянии из густо-синей тафты с юбкой, едва приметанной к корсажу и замаскированной приталенным жакетом. Но у нее, правда, были, беленькие кожаные туфельки, белая блузка с вышитыми отворотами, видневшаяся из-под жакета, а на голове маленькая тюлевая фата с веночком из флердоранжа. Сумочка, подарок Норы (которая каждый месяц, невзирая ни на что, откладывала несколько лир ради таких вот чрезвычайных событий), была сплетена из серебряных нитей. За всю свою жизнь, как предшествующую, так и последующую, Ида не была такой элегантной и такой «новенькой», как в тот день, и она чувствовала за собой огромную ответственность — в церкви, а также во время последовавшей за этим поездки в поезде она старалась не запачкать туфли и не измять юбку.

Свадебное путешествие, если не считать двухчасовой остановки в Неаполе, состояло в том, что они отправились в Рим, на новое местожительство, где Альфио заранее подготовил недорогую квартирку из двух комнат в квартале Сан Лоренцо. Идуцца была девственна не только телом, но и мыслями. Она никогда не видела голого мужчину, потому что родители в ее присутствии никогда не раздевались. И собственного тела она крайне стыдилась — даже оставаясь наедине с собой. Нора лишь успела предупредить ее: для того, чтобы родились дети, мужчина должен войти своим телом в тело женщины. Эта операция является необходимой, и нужно кротко подчиняться ей, очень больно все равно не будет. А Ида пламенно желала иметь ребенка.

Вечером после прибытия в Рим, пока муж раздевался в спальне, Идуцца разделась в смежной гостиной. Потом она вошла в комнату, одержимая робостью и стыдом, в своей новенькой ночной рубашке — и разразилась неудержимым смехом, увидев Адьфио тоже в длиннющей ночной рубахе, которая скрывала его мужественную и крупную фигуру до самых пяток, уподобляя его, с его простодушной и цветущей физиономией, младенцу, обряженному для крещения. Он покраснел как рак и робко пробормотал: «Почему ты смеешься?»

Овладевшая ею смешливость мешала говорить; между тем она и сама покрывалась краской. Наконец ей удалось выговорить по складам: «Это я… из-за рубашки…» и она опять прыснула.

Смеялась она, по правде говоря, совсем не по поводу комического (но и патетического!) вида Альфио, а именно из-за рубашки. Ее отец, по обыкновению своих родственников-крестьян, укладывался спать в том белье, которое носил днем (фуфайка, носки и длинные трусы). Она никогда бы не подумала, что мужчина может напялить ночную рубашку, будучи убеждена, что подобное одеяние, как и юбка, свойственно женщинам или священникам.

Через некоторое время они потушили свет. Лежа в темноте под простынями она, ошеломленная, задержала дыхание, почувствовав, что муж задирает ей длинную рубашку выше ляжек и ищет ее обнаженную плоть своею плотью, влажной и жаркой. Хотя она всего этого ожидала, ей показалось ужасным, что человек, которого она подсознательно сравнивала со своим отцом, с Джузеппе, причиняет ей такие острые страдания. Но она осталась спокойной и дала ему полную свободу действий, прогнав овладевший ею страх — так велика была вера в него. И с этих пор она каждый вечер отдавалась ему — нежно и беспрекословно, как диковатый ребенок, который покорно подставляет себя под поцелуи матери. Потом, со временем, она привыкла к этому великому вечернему ритуалу, необходимым образом питавшему их совместные ночи. И он, несмотря на свою естественную молодую пылкость, так уважал свою жену, что они никогда не видели друг друга обнаженными и любились только в темноте.

Ида не понимала, что такое сексуальное наслаждение, оно навсегда осталось для нее тайной за семью печатями. То, что она порой испытывала к мужу, было чем-то вроде снисходительной растроганности, когда чувствовала его над собою, пыхтящего, наслаждающегося, словно идущего в атаку на некую не дающуюся в руки тайну. И при последнем крике, крике остервенелом, словно призывающем какое-то наказание, безжалостное и неотвратимое, она, полная сочувствия, ласкала его густые кудри, совсем еще юношеские, влажные от пота.

Прошло, тем не менее, целых четыре года со дня свадьбы, прежде чем столь горячо желанный ребенок заявил о себе. И это пришлось на тот период, когда Альфио, отчасти для того, чтобы она не скучала в одиночестве и безделье, убедил ее подать документы на конкурсную должность учительницы в какой-нибудь римской школе. Он же, движимый естественной склонностью к преодолению препятствий, помог ей победить на этом конкурсе, действуя через одного своего приятеля из министерства, которого потом отблагодарил какими-то коммерческими услугами. Это, впрочем, был единственный сколь-нибудь важный деловой успех Альфио — в остальном он, как ни сновал из столицы в провинцию и обратно (всегда собираясь в дорогу с претенциозностью и фанаберией знаменитого «храброго портняжки» из одноименной сказки), навсегда остался предпринимателем из самых последних, неимущим и суетливым.

Таким вот образом Ида начала карьеру учительницы, которой суждено было завершиться через почти двадцать пять лет. Где Альфио не смог ей помочь, так это в выборе удобного места работы. Ида нашла свободную должность не в районе Сан Лоренцо, а довольно далеко от него, в Гарбателле (откуда потом, по прошествии ряда лет, школа, из-за ветхости здания, была переведена в район Тестаччо). Пока она туда добиралась, сердце у нее всю дорогу испуганно билось — трамваи были набиты чужими людьми, они тискали ее и толкали, шла борьба, в которой она постоянно уступала и оставалась позади. Но когда она входила в класс, ее тут же обдавало тем особым запахом, который исходит он немытых ребятишек, сморкающихся в кулак и давящих вшей прямо на уроке — и он придавал ей силы, в нем была какая-то братская ласка, он обезоруживал и защищал от насилия, исходящего от взрослых.

Еще до начала своей учительской карьеры, в один из дождливых осенних дней, Идуцца, бывшая тогда замужем всего несколько месяцев, была разбужена в своей квартирке на последнем этаже — внизу пели песни, орали, и стреляли; все это происходило на дальних улицах квартала. Да, это было в дни так называемой «фашистской революции», а в этот конкретный день, 30 октября 1922 года, развертывался знаменитый «поход на Рим». Одна из колонн чернорубашечников вошла в город через ворота Сан Лоренцо и наткнулась на открытую враждебность населения этого района, слывшего рабочим и красным. Чернорубашечники тут же стали мстить, громя дома, расположенные вдоль их пути, избивая жильцов и приканчивая на месте особо несогласных. В Сан Лоренцо насчитывалось целых тринадцать убитых. Но вообще-то речь шла о случайном эпизоде, отметившем этот совсем нетрудный римский поход, которым фашизм возвестил о своем официальном приходе к власти.

В этот час Идуцца была дома одна; как и все соседки по дому, она первым делом бросилась закрывать ставни. Сердце у нее оборвалось при мысли об Альфио, который был в поездке вместе со своим набором лаков, красок и сапожных кремов. Она решила, что разразилась знаменитая всемирная революция, о которой непрестанно возвещал ее отец… Но Альфио к вечеру появился дома, как и обещал, живой и здоровый, веселый, как всегда — и это было большим счастьем. За ужином, обсуждая происходящее с Идуццей, он сказал ей, что, конечно же, разговоры дона Джузеппе, ее отца, были справедливыми, и грех их, дескать, критиковать, да только вот на практике все эти забастовки, да стычки, да задержки платежей сильно мешают работать деловым людям и коммерсантам, таким как он! А с сегодняшнего дня в Италии наконец-то установилось сильное правительство, и оно вернет народу мир и порядок.

Это все, что муж-мальчик смог сказать по данному поводу, а его жена-девочка, видя, что он благодушен и всем доволен, не стала беспокоиться, чтобы узнать что-то еще. Трупы тех, кого днем застрелили на улицах, были уже спешно захоронены на ближнем кладбище в Верано.

Через два или три года после всего этого была отменена свобода печати, оппозиционные партии и право на забастовку, введены Особые Трибуналы, восстановлена смертная казнь, и прочее, и прочее. Вот тогда фашизм реально стал диктатурой.

В 1925 году Ида забеременела, а в мае 1926 года родила. Роды были трудными и опасными, они терзали ее целый день и целую ночь и она совсем обессилела от потери крови. И тем не менее она разрешилась пригожим мальчонкой, смуглым и шустрым, которым Альфио бахвалился, возвещая всем: «У меня родился бутуз, изготовленный по индивидуальному заказу, он весит целых четыре кило, и у него здоровенная рожица, румяная, как спелое яблочко!»

После этого первенца других детей их брак не принес. Как и было решено заранее, в качестве первого имени ему дали имя деда по отцу, Антонио, но с самого начала его стали звать Нино, а еще чаще — Ниннуццо и Ниннарьедду. Каждое лето Ида на несколько недель возвращалась в Козенцу вместе с малышом, которому дед пел все те же колыбельные, ей давно известные, а среди них и ту самую, про то, как «завтра мы поедем в Реджо», только там теперь говорилось:

В Реджо купим мы сапожки,

а в сапожках этих спляшем

мы у Ниннуццо на именинах.

Летние наезды Идуццы и Ниннарьедду возвращали Джузеппе Рамундо резвость веселого барбоса, который жил в нем вечно, но который в последние годы был как бы придавлен. Его характер помог ему покорно переживать отсутствие Идуццы, которое, если говорить откровенно, он воспринимал как воровство, особенно сначала. Но на этот его тщательно скрываемый кризис наслоился напор «фашистской революции», от которой он очень пострадал — хуже чем от тяжелой болезни. Видеть, как эта мрачная пародия на революцию торжествует вместо настоящей революции (та в последние месяцы, казалось, уже стояла на пороге), было для него все равно, что жевать невкусную кашу, от которой с души воротит. Захваченные земли крестьяне в 1922 году еще удерживали, но потом они были отобраны бесповоротно и жестоко и возвращены потиравшим руки владельцам. А в бригадах, отстаивавших права помещиков, числилось (и это самое скверное!) немало сосунков, которые были такими же нищими и неприкаянными, как и все прочие, но пропагандой и подачками их довели до звероподобного состояния и науськали на таких же бедняков, как они сами. Джузеппе казалось, что они участвуют в спектакле, что все это происходит во сне. Самые мерзкие типы города, которых в предшествовавшие годы страх заставил было поприжать хвост, теперь расхаживали по улицам величаво, выпятив животы, словно монархи, восстановленные на троне после вынужденного отречения, и все перед ними пресмыкались, и стены домов были оклеены возвеличивавшими их листовками и плакатами…

Но и в школе, и дома, и в обществе городских знакомых школьный учитель Рамундо принуждал себя к некому конформизму, для того чтобы лишними тревогами не ухудшать здоровья Норы, которое вызывало большую озабоченность. Однако же, чтобы отвести душу, он принялся похаживать в небольшую обособленную группу, где он наконец-то мог дать волю своим подлинным мыслям. Они встречались в захудалой харчевне; в ней стояло три или четыре столика и бочка красного вина последнего урожая. Хозяин, старый знакомый Джузеппе, был анархистом. Их с Джузеппе объединяли общие воспоминания молодости.

Я так и не могла установить, где же находилась эта харчевня. Но были люди, объяснившие: чтобы туда попасть, нужно-де сесть то ли на пригородный трамвай, то ли на фуникулер, идущий к подошве горы. И я всегда воображала себе, что в темном ее помещении запах молодого вина смешивается с запахом полей, бергамота и хвороста, а может быть, даже и с запахом моря, приходившим из-за идущей вдоль берега горной цепи. К сожалению, я и поныне могу ориентироваться в тамошних местах только с помощью географической карты, и скорее всего сейчас харчевня более уже не существует. Ее немногочисленными посетителями были, насколько я могу судить, батраки, работавшие на местных угодьях, кочующие пастухи; иногда забредал какой-нибудь рыбак с побережья. Они разговаривали между собой на каких-то древних диалектах, в которых слышались арабские и греческие слова. И в доверительной близости с этими бедолагами, зашедшими хлебнуть винца, которых Джузеппе с неподдельным сочувствием называл «братья мои» и «товарищи мои по крушению», он возвращался к прежней буйной веселости, снова отдавался своим юношеским идеалам, которые были ему еще слаще оттого, что теперь они были секретны и опасны. Наконец, здесь он мог излить душу, декламируя стихи, которые считал непревзойденными и которым он так и не смог научить ребятишек на школьных уроках:

Падем в борьбе, себя покрывши славой,

открыв потомкам путь надежды сладкой.

Над кровью воспарит сверкающей державой

анархия, начальница порядка!

…Мы — парии, в наших рядах миллионы,

на каторге вечной трудиться нам надо!

Но знамя подняв, развернем мы колонны

и светлое завтра нам станет наградой!

Но кульминацией этих их собраний бывал заветный момент, когда гости, убедившись, что снаружи их никто не подслушивает, негромко пели хором:

Мы с революцией пойдем,

наш черный флаг мы развернем,

жизнь за анархию положим!..

Эти горемыки были анархистами воскресного дня, и вся их подрывная деятельность развертывалась здесь. И все же кончилось тем, что в Козенцу стали поступать доносы. Хозяина в один прекрасный день выслали из города, харчевня закрылась. Джузеппе, без всяких прямых объяснений и, более того, в выражениях скорее лестных, был отправлен на пенсию в возрасте пятидесяти четырех лет.

Дома, разговаривая с женой, он сделал вид, что верит всем этим надуманным предлогам, введя ее в заблуждение собственными соображениями, совсем как ребенок, который убаюкивает себя сказками. И он, разумеется, никогда не рассказывал ей ни о секретной харчевне, ни о судьбе ее хозяина, о котором он думал непрестанно и даже чувствовал за собою вину, по крайней мере частично. Но в силу того, что у него, кроме Норы, не было никаких близких друзей, он обо всем этом не мог ни с кем поговорить.

В случившемся с ним несчастье самым горьким была вовсе не потеря источника дохода, и даже не вынужденное безделье (для него преподавание было великим удовольствием). Ведь все эти напасти, и угроза высылки и тюрьмы — все исходило от фашистов, его изначальных врагов. Но подозрение, что среди приятелей, сидевших с ним в харчевне за одним столом, мог затесаться стукач, доносчик, вот что более всего остального повергало его в меланхолию. Теперь он целые часы напролет развлекался тем, что мастерил всякие деревянные игрушки в подарок внучонку Ниннуццо, когда тот приедет летом. Кроме того, заботясь прежде всего о Норе, он купил радиоприемник, так что теперь по вечерам они вместе могли слушать оперы; а они оба их беззаветно любили, еще с тех пор как хаживали на концерты заезжих артистов. Но он заставлял ее, порой даже довольно грубо, выключать приемник, как только начинали передавать последние известия — они приводили его почти в ярость.

Со своей стороны, и Нора, до крайности истрепав нервы, сделалась раздражительной, обидчивой и даже тираничной. Когда на нее накатывало, она доходила до того, что кричала ему: его, мол, выгнали с работы за профессиональную непригодность! Но он, в ответ на подобные оскорбления, принимался лишь над нею подтрунивать (и она в конце концов начинала ему улыбаться), не придавая ее словам особого значения.

Нередко, видя, как она взвинчена и опечалена, он предлагал ей поехать вместе навестить его родственников в далеком Аспромонте. Он подавал этот проект как путешествие фантастическое, тоном супруга-богача, который приглашает жену объехать с ним вокруг света. Но в действительности он чувствовал себя слишком безвольным, у него, чтобы собраться и поехать, не хватало физических сил. В последнее время он побагровел лицом и потолстел до тучности совершенно нездоровой.

Он больше не посещал никаких таверн, и даже дома старался не пить слишком много, уважая Нору; но он завел потайные местечки, помогавшие ему утолять жажду выпивки, которая теперь была у него болезненной. Каждый день кто-нибудь из обитателей Козенцы встречал его на улице; хромая, он ковылял куда-то, завернувшись в свой изношенный плащ — вечно один, глядя перед собою пьяным взором и иногда хватаясь за стену. Цирроз печени убил его в 1936 году.

Прошло совсем немного лет, и в Риме Альфио, еще совсем молодой, последовал за своим другом в объятия смерти. Он поехал в Эфиопию — недавно завоеванную Италией — с какими-то весьма грандиозными деловыми планами — распространить сбыт своих товаров на всю империю. Но через три недели вновь появился в Риме; он похудел до неузнаваемости, его мучила постоянная изматывающая тошнота, из-за которой он не мог притронуться к еде, и высокая температура. Сначала подумали, что это какая-то африканская хвороба, но обследование показало, что это рак, который, по-видимому, давно уже в нем развивался, так что он об этом и не подозревал, а потом разом на него набросился поспешно и алчно, как это бывает, если человек крепок и молод.

Ему так и не сказали, что он приговорен; его уверили, что он оперирован по поводу язвы желудка, и ему остается ждать выздоровления. На самом деле ему вскрыли живот, чтобы попытаться сделать операцию, но тут же зашили, потому что сделать уже ничего было нельзя. К последним своим дням он превратился в скелет, и когда на минутку поднимался с больничной койки, то выглядел таким длинным и худым, что казался совсем молодым, почти юношей.

Однажды Ида застала его рыдающим, он кричал: «Нет! Не-е-т! Я не хочу умирать!» В этом крике слышалась чудовищная сила, совершенно невероятная при его ослабленности. Там, вроде бы, работала одна монахиня, она, чтобы подготовить его к христианской смерти, дала ему понять, как обстоят дела. Но было совсем не трудно снова его обмануть ободряющей ложью — так велико было в нем желание жить.

В другой раз (а это было ближе к концу, и он уже дышал через кислородную подушку) он лежал, приведенный в бессознательное состояние вводимыми ему наркотиками, и Ида услышала, как он повторяет, словно разговаривает сам с собой: «Мамочка, милая моя, она же такая узкая, эта смерть. Как же я в нее пролезу, я ведь такой большой…»

Напоследок было утро, когда он немножко пришел в себя, и тихим, очень мелодичным голосом, в котором слышалась грусть и капризная воля, он сказал, что хочет быть похороненным в Мессине. Таким вот образом те скудные суммы, что он оставил в наследство, были все потрачены на то, чтобы исполнить это его последнее желание.

Агония продолжалась чуть меньше двух месяцев, инъекциями морфина удалось ее смягчить.

Из своей африканской экспедиции он привез для Нино несколько серебряных талеров и черную эфиопскую маску, на которую Ида избегала смотреть, и которую Нино надевал на лицо, чтобы произвести впечатление на враждебные ватаги мальчишек, властвовавших в районе; при этом он, наступая на них, горланил:

Мордашка чернощекая,

Мордашка абиссинская!

Марамба, бурумба, бамбути мбу!

Впрочем, позже он обменял маску на водяной пистолет.

Ида никогда не осмеливалась произносить слово «рак», оно у нее связывалось с чем-то фантастическим, сакральным и неназываемым, вроде тех демонов, в которых верят дикари. Вместо этого слова она употребляла выражение «болезнь века», которое слышала от других. Если кто-то спрашивал, отчего умер муж, она отвечала: «От болезни века», голосом тихим и дрожащим, чувствуя, что этот миниатюрный акт изгнания нечистых сил недостаточен для того, чтобы изжить испуг, запечатлевшийся в ее памяти.

После кончины Джузеппе, за которой последовала кончина Альфио, она оказалась беззащитной против страха. Она уже была женщиной, но в сущности навсегда осталась девочкой и при этом лишилась всех своих опекунов. Тем не менее она совестливо и пунктуально занималась преподавательскими обязанностями и обязанностями главы семьи. И только непрестанное дрожание рук выдавало ее внутреннее напряжение. Руки были коротенькими, некрасивыми и всегда плохо отмытыми.

Вторжение в Абиссинию, которое возводило Италию в степень империи, осталось для Иды, носящей траур, событием таким же далеким, как Пунические войны. Абиссиния для нее означала некую территорию, на которой Альфио, повези ему больше, мог бы, по-видимому, разбогатеть, распродавая особые масла, лаки и даже сапожные кремы (правда, ей казалось, на основании читаного в школе, что африканцы из-за климата разгуливают босыми). В аудитории, где она вела уроки, как раз над учительской кафедрой, в центре стены висели, рядом с Распятием, увеличенные и оправленные в рамку фотографии великого Основателя Империи, а также и Короля-Императора. Первый имел на голове феску с густой, ниспадающей на лоб бахромой; спереди на ней красовался царственный орел. А под этим головным убором его лицо, воспринимаемое как наивное — до того оно было нахальным, — явно силилось принять выражение, которое мы видим у классической статуи Кондотьера. Но в действительности из-за неестественно выпяченного подбородка, натужного напряжения челюстей и работы мышц, расширяющих глазницы и зрачки, получалось, что это скорей лицо комика из варьете, который изображает капрала, нагоняющего страх на новобранцев. А что касается Короля-Императора, то его невзрачные черты выражали только умственную ограниченность, свойственную провинциальному мещанину, который родился уже пожилым и с солидной рентой в банке. Но в глазах Идуццы образы обоих этих персонажей, наряду с Распятием, которое для нее олицетворяло лишь мощь церкви, представляли исключительно символ власти, то есть той таинственной и абстрактной инстанции, которая творит законы и внушает безраздельное почтение. В эти самые дни она, выполняя спущенные этой властью инструкции, выводила крупными буквами на доске текст упражнения по письму для своих третьеклассников: «Переписать три раза в чистовую тетрадь следующие слова дуче:

„Вознесите ввысь, о легионеры, ваши штандарты, мечи и сердца, дабы приветствовать, по прошествии пятнадцати веков, возвращение Империи на судьбоносные холмы Рима!

Муссолини“».

Между тем недавний Основатель империи, совершив этот шаг, в сущности, сунул ногу в ту самую западню, которая должна была довести его до последнего скандала, крушения и смерти. Именно тут его подстерегал другой основатель, основатель Великого Рейха, сообщник в настоящем и предопределенный хозяин в будущем.

Между этими двумя злополучными жуликами, разными по своей сущности, имелось и неизбежное сходство. Из моментов сходства самым органичным и прискорбным был их одинаковый сущностный изъян — внутри оба они являлись неудачниками и лизоблюдами, оба хворали роковым комплексом неполноценности.

Известно, что подобное чувство, поселившись в избранных жертвах, работает в них с яростной неотвратимостью грызуна, частенько вознаграждая их соответствующими сновидениями и мечтами. И Муссолини, и Гитлер были мечтателями, каждый на свой лад, но вот тут-то и обнаруживается их изначальное несходство. Поток мечтаний итальянского дуче, соответствовавший его чисто материальной воле к жизни, состоял из набора театрализованных сцен, в которых, среди знамен и триумфальных шествий, он, убогий вассалишка и статист, исполнял партии античных монархов, осененных благодатью — всевозможных цезарей и августов, возносясь при этом над толпой, униженной до роли марионетки. В то время как другой, зараженный нудной некрофилией и преследуемый кошмарами, был полубессознательным исполнителем некоего наваждения, не принимавшего четкой формы, в которой любое живущее на земле создание, включая и его самого, становилось объектом истязаний и деградации, доходившей до полного разложения. В его плане Великого финала — все народности Земли (включая и германскую) растворялись в беспорядочном нагромождении мертвых тел.

Известно, что фабрика сновидений часто прикрывает свои основы трухой реальности и прошлого. Но в случае с Муссолини изначальный материал был достаточно обнажен, все лежало на поверхности. В случае же Гитлера мы имеем дело с потаенным бурлением нечистот, совершавшимся в бог знает каких уголках его извращенной памяти. Порывшись в его биографии завистливого филистеришки, было бы нетрудно докопаться до соответственных уголков… Но не будем этого делать. Возможно, фашист Муссолини не отдавал себе отчета в том, что, предпринимая под покровительством Гитлера завоевание Эфиопии (после чего тут же началось другое их совместное предприятие, война в Испании), он накрепко привязывает свою карнавальную колесницу к похоронной колымаге другого. Одним из первых результатов его рабского подчинения явилось то, что вскорости национальную этикетку, состряпанную на родной итальянской почве, этикетку римскости, ему пришлось заменить на этикетку иностранную, пришедшую из чужих краев, этикетку расы. Так вот и получилось, что в первые же месяцы 1938 года в Италии, через все газеты, низовые партийные ячейки и радио началась предварительная кампания, направленная против евреев.

Джузеппе Рамундо в момент кончины было 58 лет, и Нора, которой было шестьдесят шесть, уже пребывала на пенсии, когда осталась вдовой. Она никогда не навещала могилу мужа, ей мешал священный страх перед кладбищами; но ясно также, что самая крепкая связь, не дававшая ей покидать город Козенцу, держалась на близости Джузеппе, который продолжал существовать у нее под боком, на кладбище.

Она так и не захотела оставить свой старый дом, ставший теперь ее логовом. Она почти всегда выходила из него только ранним утром, чтобы закупить провизии; а если и покидала его днем, то только чтобы отослать перевод стареньким родителям Джузеппе. Им, как и Иде, она писала длинные письма, которые старикам, бывшим неграмотными, читал кто-то другой. Но в письмах она крепко остерегалась намекать, пусть даже косвенно и мягко, на собственный неотвязный страх перед будущим, поскольку подозревала, что теперь везде есть цензура и доносчики. И в этих своих посланиях, частых и многословных, она на все лады повторяла одну и ту же мысль:

«Вот какая странная штука, эта судьба, и неестественная. Я вышла замуж за человека, который был на восемь лет моложе меня, и по закону природы мне следовало умереть первой, и Он бы меня напутствовал. А вместо этого пришлось мне присутствовать при Его смерти».

Заводя речь о своем Джузеппе, она всегда писала «Он» с большой буквы. Стиль у нее был пространный, с массой повторений, но в нем было некое школьное благородство; почерк был удлиненный, тонкий, и в общем элегантный. Но когда дело пошло к закату, письма ее становились все короче и короче. Стиль стал куцым и невнятным, а буквы кривились и дрожали, толпясь на листке и словно не зная, в каком направлении им двинуться.

Кроме этой переписки, которая для нее была своего рода графоманией, единственным ее развлечением было чтение иллюстрированных журналов и любовных романов, а также слушание радио. Уже некоторое время сообщения о расовых преследованиях в Германии тревожили ее, это был недвусмысленный сигнал, подтверждающий ее прежние предчувствия. Но когда к весне 1938 года Италия в свой черед присоединилась к официальному хору антисемитской пропаганды, она увидела, что судьба неотвратимой орущей глыбой придвигается к ее дверям, день ото дня вырастая. Сводки последних известий по радио, читаемые рокочущими и грозными голосами, уже чуть ли не физически заполняли ее маленькие комнатки, оставляя в них осадок паники, но от этого она лишь усерднее принуждала себя слушать их, чтобы, не дай Бог, не оказаться неподготовленной. Она целые дни и вечера проводила настороже, она знала расписание всех радиовыпусков и следила за ними, словно подраненная лиса, затаившаяся в норе и внимательно прислушивающаяся к тявканью приближающейся собачьей стаи.

Какие-то мелкие фашистские чины, пожаловавшие к ним из Катандзаро, в один прекрасный день распространили предварительное коммюнике о скорой переписи всех евреев, живущих в Италии, с обязательной самоличной явкой. И с этого дня Нора перестала включать радио — она боялась слушать официальные объявления о правительственном декрете с конкретными сроками явки.

Было начало лета. Уже со времен минувшей зимы Нора, которой теперь было шестьдесят восемь, страдала из-за обострения одного из своих недугов — атеросклероза, который подтачивал ее уже давно. Раньше ее манера общения с людьми, пусть и уклончивая, была отмечена все же внутренней мягкостью; теперь в ней появилась какая-то едкость, почти яростность. Здоровавшимся с нею она теперь не отвечала, не отвечала даже своим прежним, ныне подросшим ученицам, хотя они до сих пор были ей дороги. Бывали ночи, когда ею овладевали кошмары, и тогда она ногтями разрывала на себе рубашку. Как-то ночью случилось ей во сне упасть с кровати, она очнулась на полу, голова у нее гудела. Часто на улице ей приходилось оборачиваться, с выражением мрачным и раздраженным, по совершенно ничтожным поводам — ей чудилось, что люди отказывают ей в учтивости, и самые невинные словечки заставляли ее ощетиниваться.

Из всех мыслимых мер, грозивших евреям, одна пугала ее конкретно и непосредственно — предстоящая обязанность лично явиться и зарегистрироваться для переписи. Все остальные формы сегодняшних и завтрашних преследований, даже самые безобразные и зловещие, отпечатывались у нее в мозгу как менявшие форму призраки, но среди них светил ужасный, ослепляющий маяк этого единственного декрета, и он пригвождал ее к месту! При мысли, что она сама должна публично объявить всем свой роковой секрет, охраняемый ею как величайший позор, она, конечно же, сказала себе: это невозможно. Поскольку она не читала больше газет и перестала слушать радио, то подозревала, что пресловутый декрет уже давно опубликован и действует (в то время, как никаких распоряжений расового свойства не было еще выработано). И даже ей удалось убедить себя, в своем домашнем заточении, что сроки для регистрации уже все вышли. Тем не менее Нора поостереглась наводить справки или, хуже того, явиться в Городскую управу. Утром каждого нового дня говорила себе: это невозможно, и потом проводила целый день в полнейшей растерянности, до самого часа закрытия муниципальных учреждений, чтобы назавтра очутиться перед лицом все той же неотвязной проблемы. В убеждении, что уже опоздала и теперь подлежит бог знает каким неизвестным санкциям, начала бояться календаря, смены дней и ежедневного восхода солнца. И хотя дни проходили без каких-либо подозрительных признаков, она каждый миг жизни проживала теперь в ожидании какого-то очень близкого и ужасного события. Несчастная женщина ожидала, что ее вот-вот позовут в присутствие и потребуют отчета за нарушение законодательства, и разоблачат при всех, обвинив в обмане. Или что придет посыльный из муниципалитета, а то и из полиции, или ее просто арестуют.

Она перестала выходить из дома, даже за продуктами, препоручив это привратнице; однако же в одно прекрасное утро, когда эта женщина постучала в дверь, чтобы взять заказ, она прогнала ее прочь нечеловеческими воплями и запустила ей вслед чашку, которую держала в руке. Но люди, ни о чем не подозревавшие и всегда относившиеся к ней с уважением, прощали эти странные настроения, приписывая их горю, которое она испытывала после потери мужа.

У нее начались фантомные ощущения. Кровь, с трудом поднимавшаяся в мозг по отвердевшим артериям, стучала в висках, а ей казалось, что с улицы доносятся повелительные удары в дверь подъезда; явственно она слышала на лестнице чьи-то шаги и тяжелое дыхание. По вечерам, когда зажигалось электричество, ее ослабевшее зрение преображало предметы обстановки и тени от них в недвижимые фигуры шпионов или полицейских агентов, явившихся, чтобы ее арестовать. И однажды ночью, когда во второй уже раз свалилась во сне с постели, она вообразила, что на пол ее швырнул один из них, войдя тихонько в дом, и что теперь он бродит по комнатам.

Ей приходила мысль оставить Козенцу, переселиться в другие места. Но куда, к кому? В Падую, к своим далеким родственникам-евреям? Увы, это было невозможно. В Рим, к дочери, или в деревню под Реджо, к родителям мужа? Там ее внезапное появление сразу будет замечено, зарегистрировано, оно всех скомпрометирует. Да и потом, как воспримут вторжение старухи с больными нервами, одержимой кошмарами, люди, у которых и так по горло собственных забот и собственных горестей? Она ведь никогда ничего ни у кого не просила, всегда жила независимо с самых юных лет? Она постоянно помнила два стиха, слышанные ею когда-то в гетто от пожилого раввина:

Несчастен тот человек, что нуждается в других людях!

Блажен тот человек, который нуждается только в Боге!

Что же, в таком случае не переехать ли ей в какой-нибудь другой город, в какое-нибудь безвестное селение, где ее никто не будет знать? Но ведь повсюду нужно было отметиться, показать документы. Она даже подумала бежать в другую страну, где нет никаких расовых законов. Но она никогда не бывала за границей, у нее не было заграничного паспорта. Доставать паспорт — означало подвергаться расследованию генерального адресного бюро, полиции, пограничной службы, а все это были места и кабинеты, которые ей представлялись полными угроз, словно она — бандит.

Нора вовсе не была бедна, как, возможно, многие думали. За минувшие годы, как раз для того, чтобы гарантировать себе возможность в будущем, на случай болезни или еще чего-нибудь, она мало-помалу отложила, следуя своей старой привычке, около трех тысяч лир. Эта сумма, в виде трех тысячных билетов, была зашита в косынку, и ночью она держала ее под подушкой, а в остальное время постоянно носила на теле, прикалывая шпильками под одним из чулков.

В ее неопытном уме, который иногда подвергался уже затмениям, гнездилось убеждение, что с такой суммой она сумеет заплатить за поездку в любую страну, даже самую экзотическую! Были минуты, когда она, словно маленькая девочка, принималась мечтать о больших городах, которые до замужества, в своих грезах, сделавших бы честь любой мадам Бовари, представляла себе как высшие и заветные цели — Лондон, Париж… Но опомнившись, вспоминала, что теперь она одна — а как же сможет старая и одинокая женщина ориентироваться среди этих шумных разноязыких толп? Вот если бы рядом был ее Джузеппе, вот тогда можно и путешествовать! Однако же Джузеппе теперь не было на свете, его нельзя было разыскать здесь, и в других местах он тоже отсутствовал. Вероятно, и тело его, такое большое и массивное, теперь давно уже растворилось в земле. Не осталось на свете никого, кто мог бы утешить ее в ее страхах, как когда-то делал он, говоря: «Да ну, брось-ка, дуреха ты этакая!».

Хотя она и продолжала делать самой себе разнообразные предложения, перебирая все континенты и страны, для нее не находилось места на всем земном шаре. А между тем, по мере того, как проходили дни, необходимость побыстрее спасаться бегством все назойливее мелькала в ее воспаленном мозгу.

В последние месяцы она слышала разговоры — возможно, по радио — о том, что евреи всей Европы съезжаются в Палестину. О сионистском движении она не знала абсолютно ничего, хотя само слово было ей знакомо. А о Палестине она знала только то, что это библейское отечество евреев, и что столица ее называется Иерусалим.

И в дни, когда на пороге уже стояла летняя жара, она как-то вечером неожиданно решила, что нужно бежать прямо сейчас, пусть даже и без паспорта. Она перейдет через границу нелегально или же спрячется в трюме какого-нибудь парохода — она слышала такие истории про нелегальных эмигрантов.

Она не взяла с собою никакого багажа, не взяла даже смены белья. Три тысячи лир были на своем месте, под чулком. В последний момент, заметив, что на вешалке у входа висит один из трех поношенных калабрийских плащей, которые Джузеппе надевал зимой, она захватила его с собой, перекинув через локоть — у нее мелькнула мысль, что нужно бы подстраховаться, ведь она может попасть в какую-нибудь страну с холодным климатом.

Разумеется, она уже бредила. Но тем не менее, конечно же, рассчитала, что попасть из Козенцы в Иерусалим по суше ей вряд ли удастся, раз пошла по дороге к морю. Она решила, что сядет на корабль, это было единственно правильным решением. Кто-то потом припоминал, что видел ее в летнем платьишке из черного искусственного шелка с голубенькими цветочками, она села на последний вечерний фуникулер, который шел к пристани Паола. И действительно, в окрестностях пристани ее и нашли. Должно быть, она долго шла вдоль побережья, где нет ни одного порта, и искала какой-нибудь корабль под азиатским флагом, более потерявшаяся и заблудившаяся, чем какой-нибудь пятилетний мальчонка, который бежит из дома, мечтая куда-нибудь завербоваться юнгой.

Как бы там ни было, хоть подобная выносливость и покажется диковинной при ее-то здоровье, следует полагать, что от конечной станции фуникулера она прошла пешком длиннейший путь. В самом деле, тот участок пляжа, где ее обнаружили, находится на изрядном расстоянии от пристани Паола, в направлении на Фускальдо. Вдоль этого участка береговой полосы, если пересечь железную дорогу, простираются поля кукурузы, перемежаемые холмами, и они ее блуждающему взору, да еще и в темноте, могли показаться волнующей морской гладью.

Стояла чудесная безлунная ночь, тихая и звездная. Возможно, ей на ум пришла в голову та единственная песенка ее родных краев, которую она умела петь:

Ты посмотри на небо со звездами…

Но и окутанная этим воздухом, недвижным и теплым, в конце утомительного перехода она озябла. Тогда она завернулась в мужской плащ, который захватила с собой, не забыв застегнуть пряжку на шее. Это был старый и изношенный плащ из домотканной шерстяной материи темно-коричневого цвета, который Джузеппе был как раз по росту. Но ей он был чересчур длинен — он доставал ей до пят и даже волочился по земле. Если бы кто-то из местных жителей видел, как она идет откуда-то издалека, закутанная в этот плащ, он вполне мог принять ее за монашка, маленького разбойника-домового, который переодевается монахом и, говорят, бродит по ночам и бесчинствует в домах, проникая в них через печную трубу. Однако же не доказано, что кто-нибудь ее повстречал, да оно и неудивительно — берег этот уединенный, народу на нем мало, а в особенности ночью.

Первыми ее обнаружили лодочники, возвращавшиеся на заре после ночной ловли; сначала ее приняли за безвестного самоубийцу, тело которого выбросили на берег морские течения. Но тут была загвоздка — поза утопленницы и состояние ее тела никак не согласовывались с этим скороспелым заключением.

Она лежала в полосе прибоя, омытая водами недавнего прилива, в свободной и естественной позе, как человек, которого смерть застигает во сне или забытье. Голова ее покоилась на песке, и легкий отлив обозначил ее чисто и отчетливо — возле нее не было ни водорослей, ни морского мусора; тело удобно лежало на просторном мужском плаще, плащ, прихваченный у шеи пряжкой, был свободно распахнут по бокам, и в нем плескались лужицы задержавшейся там воды. Платьишко из ацетатного шелка, мокрое и разглаженное водой, вплотную облепляло ее худое тело, на котором вроде бы не было никаких повреждений — оно не распухло, на нем не было пятен, какие бывают обычно на телах, выбрасываемых водой. И маленькие голубые гвоздики, напечатанные на шелке, промытые морской водой, выглядели совсем свеженькими, особенно рядом с коричневой тканью плаща.

Единственное, что позволило себе море — это сорвать с нее туфли и распустить ей волосы, которые, несмотря на возраст, оставались длинными и пышными и лишь частично поседели. Теперь, пропитавшись водой, они как бы опять почернели и сбились на сторону, что выглядело почти изящно. Движение морских струй даже не сорвало с ее похудевшей руки обручального кольца, которое скромно поблескивало в свете наступающего дня.

Это была ее единственная золотая вещица. И она, в отличие от своей боязливой дочки Иды, несмотря на весь свой патриотический конформизм, не захотела с колечком расставаться, даже когда правительство пригласило население «отдать золото отечеству», чтобы помочь операциям в Абиссинии.

На запястье у нее были часики из простого металла, еще не тронутые ржавчиной и остановившиеся на четырех часах.

Осмотр тела подтвердил, что она, без всякого сомнения, утонула; при этом не было обнаружено никакого признака, никакого прощального письма, которое наводило бы на мысль о самоубийстве. Но на ней обнаружили, припрятанное в обычном месте, под чулком, ее сокровище — банковские билеты, — еще вполне узнаваемые, хотя и превращенные водою в кашу, не имевшую никакой цены. Зная характер Норы, можно с уверенностью сказать, что, вознамерься она лишить себя жизни, она прежде всего поместила бы в надежное место этот громадный для нее капитал, накопленный с таким трудом.

Кроме того, если бы и в самом деле, добровольно желая смерти, она бросилась в море, то, по-видимому, вес намокшего плаща увлек бы ее на дно.

Дело было сдано в архив под заголовком «Случайная смерть в воде». И это, по-моему, самая справедливая формулировка. Я полагаю, что смерть застигла ее в бессознательном состоянии; возможно, она свалилась на берег в одном из тех припадков, которые уже некоторое время ее посещали.

В этой части побережья и в эту пору года приливы бывают совсем слабыми, в особенности на новолуние. Плутая по этим местам, одержимая видениями и почти незрячая в темноте ночи, она, вероятно, потеряла не только ориентировку, но и способность что-либо ощущать. Не понимая, что делает, она, наверное, слишком резко свернула на полосу, омываемую морем, спутав бескрайнее море кукурузных стеблей с водной гладью. А может, ей привиделся силуэт корабля. Она упала, и морской прилив покрыл ее — ровно настолько, чтобы отнять у нее жизнь, но не причиняя ей вреда, не нанося ударов и не издавая никакого шума, кроме легкого шипения, разносившегося в безветренном воздухе. И при этом плащ, отяжелевший от воды, присыпанный на краях валиками песка, не давал ее телу съехать в глубину, удерживая ее, уже мертвую, на полосе прибоя до самого рассвета.

Я знаю Нору только по одной фотографии, снятой в те времена, когда она была невестой. Она стоит, прислонившись к картонному заднику, изображающему некий пейзаж, с раскрытым веером, который закрывает ей перед блузки, и ее поза, собранная, но явно обдуманная, говорит об ее характере — серьезном, и все же скорее сентиментальном. У нее тоненькая ладная фигурка, на ней шерстяная юбка почти прямого покроя, вытаченная и прилегающая у талии, и блузка из белого муслина с отглаженными манжетами, застегнутая до самого горла. Рукою, свободной от веера, она опирается на колоннообразную тумбочку в самозабвении почти актерском. Челка закрывает лоб, а середину головы волосы обрамляют мягким кругом, как принято у гейш. Во взгляде — неистовая пылкость под некоей вуалью грусти. Остальная часть лица — фактуры тонкой, но заурядной.

На белой пожелтевшей полоске у нижнего обреза фотографии, наклеенной на крепкий картон, как было принято в те годы, кроме узорчатых указаний, бывших тогда обязательными (формат, фотомастерская и т. д.), еще можно прочесть посвящение, выведенное почерком изящным, старательным и тонким:

Это Тебе, мой любимый Джузеппе!

Твоя Элеонора.

Внизу слева есть дата: 20 мая 1902 года; а немного ниже и справа, написанное тем же почерком, идет еще одно посвящение:

С Тобою навсегда,

До тех пор, пока я жива, и потом тоже.

3

Статья 1. Брак итальянского гражданина арийской расы с лицом, принадлежащим к другой расе, запрещается.

…….

Статья 8. Законом устанавливается следующее:

А) К еврейской расе принадлежит человек, оба родителя которого относятся к еврейской же расе, даже если он исповедует религию, отличную от иудейской религии;

…….

…….

Д)

…….

Рассматривается как не принадлежащий к еврейской расе тот, кто рожден от родителей итальянской национальности, причем лишь один из них двоих относится к еврейской расе, при условии, что этот последний на 1 октября 1938 года (XVI год империи) официально исповедовал религию, отличную от иудейской.

…….

Статья 9. Во имя приведения в действие статьи 9, все те, кто находится в условиях, соответствующих статье 8, должны заявить об этом в Бюро регистрации гражданского состояния при муниципалитете по месту жительства.

…….

Так говорилось в итальянском законе о расах. В силу этого закона все граждане, принадлежащие к «еврейской расе», отстранялись от управления предприятиями, лишались собственности и права на собственность, не могли посещать никаких учебных заведений, не могли занимать чиновничьих и государственных должностей, начиная, само собой разумеется, от должностей преподавательских.

Эти директивы были помечены датой 17 ноября 1938 года. Несколькими днями ранее во всем немецком рейхе, после нескольких лет дискриминации и преследований, начал осуществляться план геноцида евреев. Все были против них, всем немцам было предоставлено право на погромы и убийства. В течение нескольких ночей многие были убиты, много тысяч попало в лагеря, а их дома, магазины и синагоги были сожжены и разграблены.

Нора, поспешив умереть, всего на несколько месяцев опередила итальянские расистские декреты, согласно которым она, без всякого сомнения, была бы заклеймена как еврейка. Однако же предусмотрительность, проявленная ею тридцатью пятью годами раньше, когда ей посоветовали окрестить дочь в католическую веру, теперь спасала Иду от потери места учительницы и от прочих карательных мер, в согласии с пунктом Д Статьи 8. Но на этот случай теперь была Статья 19, она определяла обязательные процедуры, через которые следовало пройти всем затронутым новыми законами. Так вот и получилось, что Идуцца, ни жива ни мертва, сгорая от стыда, словно обвиняемая, идущая на суд во Дворец Юстиции, появилась в коридорах римского муниципалитета.

Она должным образом запаслась всеми требуемыми документами — как теми, что удостоверяли ее еврейское происхождение со стороны матери, так и теми, которые доказывали, что отец ее — чистый ариец: они содержали ее собственное свидетельство о крещении, таковое же Джузеппе и ее калабрийских деда и бабки, которые теперь уже тоже умерли. У нее было решительно все. И сверх всего этого она, стыдясь рот открыть, молчаливо протянула чиновнику листок из тетради, на котором она, для скорейшей идентификации и во избежание лишних вопросов, собственной рукой переписала все свои биографические данные. Правда, некая брезгливость, своего рода самоуважение, помешало ей поставить знак ударения на фамилии матери.

«Альмаджа или Альмаджа?» — осведомился служащий, окидывая ее подозрительным взглядом, важным и угрожающим.

Она вспыхнула, словно школьница, которую уличили в списывании. «Альмаджа, — поспешно пробормотала она, — моя мать была еврейкой».

Чиновник не стал требовать у нее еще каких-либо сведений. Таким образом на данный момент дело было улажено.

Во всяком случае Власть, в своих потайных сферах, с сегодняшнего дня хранила сведения о том, что Ида Рамундо, вдова Манкузо, школьная учительница, является полукровкой, хотя для всех она еще остается обыкновенной арийкой… Арийкой — в Италии! Однако же, по прошествии какого-то времени и через свои собственные приватные источники Ида выяснила, что в рейхе законы были несколько другими… И она заподозрила, что все эти национальные декреты могут подвергнуться изменениям, и тогда они будут касаться не только ее, но и ее сына Нино! Сначала Альфио, ее муж, а теперь и Ниннуццо, оба они ведать не ведали, им даже присниться не могло, что в числе их родственников могут отыскаться евреи. И Нино подрастал легкомысленным парнем, он ни о чем таком не подозревал и души не чаял в чернорубашечниках.

Тем временем союз Гитлера и Муссолини делался все теснее, а в следующую весну, весну 1939 года они заключили и военный, так называемый «стальной» пакт. И совершенно так же, как Бенито колонизировал своих эфиопов, Адольф отправился колонизировать европейские народы под знаменем и владычеством высшей немецкой расы, как и обещал ранее. Но когда вслед за этим разразился всемирный военный конфликт, его итальянский компаньон предпочел, несмотря на пакт, держаться в сторонке — он не был уверен до конца, он выжидал. И лишь перед лицом сенсационных побед своего патрона, который всего за месяц сожрал всю Европу и уже ломился в ворота Парижа, Муссолини, не желающий упускать свою порцию славы, ввязался в войну, приняв его сторону. Это был июнь 1940 года; Ниннуццо, которому уже стукнуло четырнадцать, принял это известие с воодушевлением, хотя проволочка его и огорчала. Действительно, ему давно уже надоело ждать, пока его любимый дуче решится на новое грандиозное предприятие.

За ходом стремительно совершающегося мирового действа Идуцца следила только по известиям о сокрушительных гитлеровских победах, которые озвучивались в ее доме голосом Нино.

В те дни, когда Италия входила в войну, Иде довелось услышать много разных мнений относительно этого события. Вызванная к директору гимназии по поводу непосещения каких-то занятий ее сыном Нино, она застала этого достойного человека в состоянии радостной эйфории по поводу своевременного решения дуче. «Мы выступаем, — заявил ей директор весьма напыщенно, — за мир в рамках победы, оплаченный минимальной ценой! И сегодня, когда молниеносная война, осуществляемая „Осью“, вот-вот достигнет мирных целей, мы рукоплещем дуче за его дальновидность, обеспечивающую нашей родине все преимущества, даваемые успехом, при максимальной экономии сил. За один-единственный этап гонки, и даже не потратившись на замену колес, мы рывком оказались в финале, вровень с Желтой Майкой!»

Вся эта речь была адресована Иде, безо всяких вступлений и комментариев.

Насколько она в этом смыслила, ее коллеги по начальной школе, разговоры которых она ловила в коридорах, думали более или менее так же, как и директор гимназии. Только пожилая сторожиха (которую детишки дразнили «бородой» — за некоторую старческую волосатость подбородка) была ею как-то застигнута за странным занятием — она обходила двери коридора, поглаживая их с целью снятия дурного глаза, и при этом бормотала себе под нос, что, мол, эти итальянские действия против французов все равно что нож в спину самим себе, и что кое-какие «удачные» операции кончаются рано или поздно порчей.

Но в противоположность этому, в то же самое утро школьный привратник, расхаживая в подворотне взад и вперед с видом завоевателя, приветствовал ее фразой: «Синьора Манкузо, так когда же мы войдем в Париж?»

А с другой стороны, чуть позже, возвращаясь домой, она услышала, как подсобник булочника, задержавшись на пороге остерии и вытирая со лба пот, доверительно говорил хозяину: «На мой взгляд, „Ось Рим — Берлин“ штука кривая. Ты вот посмотри, какое дело! Эти ребята там, в Берлине, устраивают свинские штучки — а мы здесь, в Риме, играем им на руку!»

Но, окруженная столь противоположными мнениями, бедная Идуцца, со своей стороны, так и не осмелилась сформулировать собственных суждений.

Ко всем этим тайнам, связанным с властями, которые так ее страшили, добавилось теперь слово «арийцы», на которое она прежде не обращала никакого внимания. В данном случае, если говорить всерьез, это слово не имело никакого логического смысла, и власти вполне могли бы заменить его по своему выбору и с таким же общественным эффектом на «жвачные» или «членистоногие», или что-то еще в том же роде. Но в голове Идуццы это слово звучало очень авторитетно, ибо было таинственным.

Даже от собственной матери она никогда не слышала такого определения — «арийцы». Более того, даже слово «евреи» для маленькой Идуццы в пору житья ее в Козенце оставалось совершенно непонятным. Потому что даже самой Норой, в самых откровенных разговорах, это слово никогда не произносилось просто так. Мне рассказывали, что однажды, в пылу одной из своих анархистских филиппик, Джузеппе провозгласил громовым голосом: «Настанет день, когда господа и пролетарии, белые и негры, женщины и мужчины, евреи и христиане будут все равны между собой, они все будут носить почетное звание человека!»

Но едва он прокричал «евреи», как Нора испуганно охнула и побледнела, словно в обмороке, в ответ на что Джузеппе, охваченный раскаянием, придвинулся к ней и несколько раз повторил — на этот раз совсем тихим голосом: «Я ведь сказал: „евреи и христиане…“»

Бедняга думал, что произнеся злополучное слово шепотом, совсем тихо, после того, как он выкрикнул его во всю мощь легких, он поможет делу!

Как бы там ни было, теперь Ида знала, что евреи не совсем такие люди, как все прочие — не только потому, что они евреи, но также еще и потому, что они не арийцы. Но кто же такие арийцы? Идуцце этот термин властей напоминал что-то античное и высокопоставленное, типа барона или графа. И в уме ее евреи как-то сами собой противопоставились арийцам, совершенно так же, как плебеи патрициям (она ведь изучала историю!). Однако же, по всей видимости, не-арийцы для властей являлись плебеями из плебеев! К примеру, подсобник булочника, типичный плебей, в сравнении с евреем вполне стоит патриция, поскольку является арийцем! И если уж плебеи на социальной лестнице приравнивались к некой чесотке, то плебеи из плебеев равносильны по меньшей мере проказе!

Все было так, словно навязчивые кошмары Норы, собравшись в единую стаю после ее смерти, теперь норовят угнездиться в мозгу дочери. Донеся на себя в муниципалитет, Ида вернулась к своей прежней жизни. А жила она совершенно так, как арийка должна жить среди арийцев, и никто, как казалось, не сомневался в полной ее арийскости, и в тех редких случаях, когда ей приходилось предъявлять документы (скажем, при получении жалования), хотя сердце ее и принималось прыгать в груди, на фамилию ее матери решительно никто не обращал внимания. Ее расовый секрет, как казалось, был похоронен в анналах Генеральной картотеки и навсегда; однако же, она, зная, что он там зарегистрирован, постоянно дрожала, боясь, что какое-то известие о нем выйдет наружу и пометит ее самое, а в особенности Нино, клеймом отщепенцев, расово неполноценных существ. С другой стороны, разъясняя в школе права и обязанности чистокровных арийцев, она, негласная полуеврейка, испытывала чувство вины, словно взяла что-то чужое или кого-то обманула.

Даже когда она выходила в магазин за продуктами, ее охватывало ощущение, что она нищенствует, она чувствовала себя беспризорной собачонкой, вторгающейся на чужую территорию. В конце концов она как-то постепенно — хотя до введения расовых законов не зналась ни с одним евреем, кроме Норы, — она, блуждая самыми непредвиденными маршрутами, оказалась в черте римского гетто: ее так и тянуло к прилавочкам и лавкам простых евреев, которым в эту пору не было еще запрещено заниматься своими маленькими гешефтами.

Сначала из-за природной робости она выбирала только вышедших в тираж старух с потухшими глазами и сжатыми в комочек губами. Однако же со временем у нее появились несколько знакомых, бывших не столь молчаливыми. В основном это были жившие в этих местах женщины, которые, взглянув на семитский разрез ее глаз, непрочь были с нею мимоходом поболтать.

В этих местах пополнялся ее багаж историко-политических сведений, поскольку, разговаривая с арийцами, она определенных тем не касалась, а обычными средствами информации по тем или иным причинам пользоваться избегала. Семейный радиоприемник, который еще при жизни Альфио стоял у них бог знает сколько лет, уже год как перестал работать, так что Ниннарьедду в конце концов разобрал его на части и пустил их на какие-то конструкции; у нее же не было денег на покупку нового. А что до газет, то она так и не приобрела привычки их читать, и в дом попадали разве что спортивные выпуски или киноиздания, которыми интересовался один Нино. Газеты, стоило ей их завидеть, всегда вызывали в ней какое-то врожденное чувство отторжения и враждебности; в последнее же время она впадала в самую настоящую растерянность, едва бросив взгляд на заголовки первой страницы, такие крупные и такие черные. Проходя мимо газетных киосков или входя в трамвай, она каждый день искоса на них посматривала, проверяя, не возвещают ли они, случаем, аршинными буквами, среди многих и многих прегрешений евреев, также и о ее собственных прегрешениях, нет ли там этой злосчастной фамилии — АЛЬМАДЖА…

Расположенное не слишком далеко от ее школы гетто всегда являлось маленьким районом, отгороженным — вплоть до девятнадцатого века — высокими стенами и воротами, которые затворялись по вечерам; район был подвержен лихорадке, рядом были испарения и илистая грязь Тибра, еще не схваченного набережными. С тех пор, как в этом старом районе были проведены оздоровительные ирригационные работы, а стены снесены, его население стало непрестанно увеличиваться; и теперь, все на тех же четырех улочках и двух маленьких площадях, народ сновал уже тысячами. Там были многие сотни младенцев и мальчуганов — кудрявых, с живыми глазами; еще в начале войны, прежде чем начался всеобщий голод, там бродили эскадроны котов, квартировавших в развалинах Театра Марцелла, что буквально находился в двух шагах от гетто. Жители, по большей части, были бродячими продавцами или старьевщиками — единственные два ремесла, на которые закон уполномочивал евреев в прошлые века; после начала войны разрешение это было упразднено, и новые фашистские законы их запрещали. Лишь немногие из евреев имели подвальные магазинчики, где хранились и продавались старые вещи. В этом более или менее и заключались все ресурсы этой маленькой деревеньки.

Во многих семьях, живших в гетто, об угрожающих декретах едва слышали, их считали относящимися к немногим зажиточным евреям, которые жили там и сям в буржуазных кварталах большого Рима. А что до прочих грозных вестей, циркулировавших подспудно, то все, что Ида слышала, было обрывочным и неясным. В основном среди ее приятельниц, работавших в лавочках, царила атмосфера недоверия ко всему, простодушная и весьма открытая. На ее легкие намеки, уклончивые намеки арийки, эти несчастные бабенки, замороченные своими делами, отвечали с неким уклончивым легкомыслием или с податливой покладистостью. Все эти известия — не что, мол, иное, как измышления пропаганды. Кроме того, есть вещи, которые в Италии не могут произойти никогда. Они верили в покровительство влиятельных друзей, в снисходительность фашистских бонз, в связи старейшин гетто и главного раввина; верили в доброжелательность Муссолини и даже в то, что их не бросит Папа римский (хотя папы-то, на самом деле, уже много веков были едва ли не худшими их преследователями). Если кто-то из них высказывал скептицизм, они встречали его слова враждебным недоверием. Впрочем, в их положении у них не было иной защиты.

Среди них время от времени ей встречалась старая дева по имени Вильма, которая в местном кругу слыла за слабоумную. Мышцы всего ее тела и лица постоянно находились в движении, взгляд же был неподвижным и неестественно сияющим.

Она очень рано осталась сиротой и, поскольку не выказывала способностей к чему-либо другому, стала работать на переноске тяжестей, то есть грузчиком и носильщиком. Целыми днями она сновала по району Трастевере и площади Кампо деи Фьори, где успевала еще и выпрашивать объедки — не для себя, а для кошек, живших в Театре Марцелла. Наверное, единственными светлыми моментами ее жизни были минуты, когда она на закате усаживалась там на обломке камня, кошки ее окружали, и она кидала им тухлые рыбьи головы и кровавые ошметки мяса. В это время ее лицо переставало выделывать лихорадочные гримасы, становилось спокойным и приветливым, словно она попала в рай. (Впрочем, когда война затянулась, эти ее блаженные свидания с кошками канули в область предания.)

Уже довольно давно Вильма, совершая свои ежедневные ходки с грузами и тяжестями, стала приносить в гетто известия странные и неслыханные, которые другие женщины отказывались воспринимать, считая их порождениями больного мозга. Да, фантазия ее работала неуемно, но впоследствии оказалось, что некоторые плоды этой фантазии сильно уступают тому, что преподнесла ей действительность.

Вильма утверждала, что в курсе всего происходящего ее держит одна монахиня (переноской тяжестей она, помимо других мест, подрабатывала в ближайшем монастыре), иногда же она говорила про одну синьору, которая тайком слушает разные запрещенные радиостанции, но отказывалась назвать ее имя. Как бы там ни было, она уверяла, что информация достоверна, и изо дня в день повторяла ее всем встречным и поперечным хриплым голосом, захлебываясь — так, словно о чем-то просила. Но замечая, что ее не слушают или что ей не верят, она разражалась тревожным смехом, похожим на конвульсивный кашель. Единственным человеком, который слушал ее серьезно, была Идуцца, потому что в ее глазах Вильма и по виду, и по манерам смахивала на пророчицу.

В описываемую пору Вильма в своих тирадах, настолько же настойчивых, насколько и бесполезных, упорно повторяла призыв увезти в безопасное место по крайней мере младенцев, уверяя, что она узнала от своей монахини: на ближайшее будущее намечается новое истребление евреев, хуже того, что было при царе Ироде. Как только немцы занимали какой-нибудь населенный пункт, они первым делом собирали вместе всех евреев безо всякого исключения и увозили их прочь, за пределы границ, неизвестно куда, «в ночь и туман». Большая часть их умирала по дороге или впадала в бесчувственное состояние. И всех их, мертвых и живых, бросали одного за другим в огромные ямы, которые их собственные сородичи и товарищи были вынуждены выкапывать. Единственные евреи, кого оставляли жить, были сильные взрослые мужчины, они должны были работать для войны в качестве рабов. А детей убивали поголовно, от первого до последнего, и бросали их в общие могилы, выкопанные вдоль дорог.

Как-то раз свидетелем этих Вильминых разговоров оказалась, кроме Идуццы, также и одна пожилая женщина, затрапезно одетая, но со шляпкой на голове. Она с серьезным видом кивала в ответ на хриплые жалобы Вильмы. Более того, понизив голос из-за боязни шпионов, она сама вмешалась и стала уверять, что собственными ушами слышала от одного унтер-офицера карабинеров, что по немецким законам евреи — вроде вшей, и их следует передавить всех до одного. После победы, которая близка и не подлежит сомнению, Италия тоже станет территорией рейха и будет подчиняться таким же законам. На соборе Святого Петра вместо христианского креста водрузят свастику, и даже христиане, прошедшие крещение, должны будут, чтобы не попасть в черный список, доказать чистоту своей арийской крови вплоть до четвертого колена!

Так что недаром, добавила она, вся еврейская молодежь из хороших семей, которая имела для этого средства, уже давно эмигрировала из Европы — кто в Америку, кто в Австралию, пока не поздно. «Кто внутри, тот внутри. А кто снаружи, тот снаружи».

Тут и Идуцца своим неуверенным голосом беглой преступницы, озабоченной тем, чтобы ее не узнали, заставила себя спросить, что означает «вплоть до четвертого колена». И женщина с дотошностью ученого-математика, уточняя и акцентируя те места, которые могли вызвать сомнение, объяснила: «В германских законах чистота крови рассчитывается по родоначальникам, квотам и дюжинам. Четвертое колено — прадеды и прабабки. А чтобы рассчитать родоначальников, нужно сосчитать всех прадедов и дедов, которые в сумме дают: 8 прадедов плюс 4 деда = 12 родоначальников, или, иначе говоря, дюжина. Далее, в этой дюжине родоначальников каждый родоначальник, если только он ариец, дает одну арийскую квоту, или одно очко тебе в плюс. Если же он иудей, он дает одну иудейскую квоту — очко тебе в минус. Конечный результат должен быть, как минимум, две трети плюс еще единица! Треть от дюжины — это четыре; искомые две трети — это восемь плюс один, то есть девять. Тот, кто предстанет перед комиссией, должен предъявить, как минимум, девять арийских квот. Если у тебя их меньше, пусть даже всего на половину квоты, твоя кровь считается иудейской».

Придя домой, Ида погрузилась в сложные расчеты. Что касается ее самой, то решение было очень простым: отец был арийцем, мать — чистокровной еврейкой, и сама она имела таким образом шесть квот из двенадцати, то есть результат был отрицательным. Но главный объект расчета, то есть Нино, вычислить было труднее, и результаты вычислений, все время ею повторяемых, смешались у нее в голове. Тогда она заставила себя взять листок бумаги и начертила на нем генеалогическое древо Нино, где буква «Е» метила дедов и прадедов еврейской ветви, а буква «А» — чистых арийцев; буквой «X» она заменила имена тех, кого в данный момент не могла вспомнить.

Результат подсчетов оказался благоприятным. Нино, хоть и впритирку, вписывался в требуемое количество очков, у него было девять квот при двенадцати родоначальниках. Он был арийцем!

Однако, этот результат был недостаточен для того, чтобы она полностью успокоилась. Слишком многозначными и неясными оставались для нее, и в будущем, и в самом непосредственном настоящем, реальные формулировки закона. Она, к примеру, вспомнила, что слышала в Калабрии от одного американского эмигранта, будто темная кровь всегда одерживает верх над бледной. Достаточно, чтобы в белом человеке оказалась одна-единственная капля черной крови — и будет признано, что никакой он не белый, а негр-полукровка.

4

Таким образом, становится понятным, почему эта несчастная женщина в январский день 1941 года, встретив немецкого солдатика в квартале Сан Лоренцо, приняла его за некое кошмарное наваждение. Страхи, ее осаждавшие, не давали ей заметить в нем ничего, кроме немецкого военного мундира. И натолкнувшись на этот мундир как раз у подъезда своего дома, мундир, обладатель которого специально поджидал ее, она решила, что эта ужасающая встреча была ей предначертана еще при сотворении мира.

Этот человек скорее всего был посланцем каких-нибудь комитетов по расовой чистоте, то ли капралом, то ли капитаном войск СС, явившимся проверить, кто она такая. На ее взгляд у него не было собственного лица. Он был просто одной из копий тысяч одинаковых фигур, которые умножали до бесконечности образ самой главной и непонятной фигуры, той, что неумолимо ее преследовала.

Солдат воспринял как вопиющую несправедливость то совершенно очевидное и необычное отвращение, которое проявила к нему незнакомая женщина. Он не привык возбуждать в женщинах отвращение, кроме того, он знал, вопреки мелким предшествующим разочарованиям, что находится в союзной, а вовсе не во враждебной стране. Однако же после подобной обиды он не отступился, он проявил упорство. Ведь когда домашний кот, будучи не в настроении, забирается в какой-нибудь потайной уголок, мальчишки с удвоенной настойчивостью стараются его оттуда выкурить.

Она, впрочем, ничего не предприняла, чтобы уклониться. Единственное ее движение имело целью спрятать в одной из кошелок школьные тетрадки, которые она несла в руках — словно это были грозные свидетельства ее неведомой вины. Его она не очень-то и видела; скорее, отделившись от самой себя, она видела самое себя, стоящую перед ним — беззащитную, без всякого прикрытия, просто несчастную полуевреечку с бьющимся сердцем.

Если бы она могла его рассмотреть, то, возможно, заметила бы, что он стоит перед нею скорее в позе просителя, нежели представителя власти. Он играл роль изнемогающего пилигрима, он хотел ее разжалобить, опирался щекой на ладонь, умолял ее, весело и настойчиво, повторял своим вполне определившимся уже баском, звучащим непривычно для него самого, с каким-то петушиным призвуком: «Schlafen! Schlafen!».[2]

Для нее, не знавшей ни одного немецкого слова, это непонятное бормотание, сопровождаемое таинственной мимикой, прозвучало как некая казенная формула — ее допрашивали или даже обвиняли. Она попыталась ответить по-итальянски, у нее вышло что-то невразумительное, вылившееся просто в плаксивую гримасу. Но из-за выпитого вина земной вавилон для этого солдатика вдруг обернулся цирком. Решительно, жестом галантного бандита, он отобрал у нее кульки и сумки и в порыве, похожем на рывок циркового гимнаста, забежал вперед и двинулся по лестнице. На каждой площадке он приостанавливался, дожидаясь ее — точь-в-точь как сын, который возвращается домой вместе с припозднившейся матерью. И она шла за ним, спотыкаясь на каждом шагу, словно библейский разбойник, который тащит крест, на котором его распнут.

Ее наихудшим опасением в лихорадке этого подъема по лестнице было подозрение, что Нино как раз сегодня пришел домой пораньше, и они столкнутся. В первый раз с тех пор, как она стала матерью, она желала, чтобы ее шпанистый недоросль, обожающий улицу, отсутствовал весь этот день и всю последующую ночь. И она отчаянно клялась себе: если только немец спросит ее о сыне, она будет отрицать не только его присутствие, но и само его существование.

Вот и седьмая площадка, они пришли. И поскольку она, обливаясь ледяным потом, никак не могла сладить с замком, немец поставил на площадку сумки и тут же пришел ей на помощь — с заправским видом человека, который возвращается к себе домой. И в первый раз с тех пор, как она стала матерью, она испытала облегчение, обнаружив, что Ниннарьедду нет дома.

Квартира состояла всего из двух комнат, кухни и уборной; в ней, кроме беспорядка, царило еще и двойное запустение: бедности и мещанского уклада. Но на молодого солдата квартира мгновенно навеяла какую-то первобытную меланхолию и желание плакать, и причиной было немалое сходство с родным баварским домом. Его желание поиграть растаяло, как дым бенгальского огня, а еще не выветрившиеся алкогольные пары наполнили сердце горечью. Им овладело безмолвие, он принялся расхаживать среди вещей, загромождавших комнату, с агрессивностью волка, который, попав в чужое логово, ищет, чем бы поживиться.

В глазах Иды это полностью соответствовало его полицейской миссии. Готовясь к повальному обыску, она постоянно помнила о листке с генеалогическим древом Нино, который положила в ящичек вместе с другими важными документами, и теперь она спрашивала себя, не явятся ли все эти загадочные кружочки с буквами вопиющими доказательствами ее вины.

Он перестал расхаживать по комнате, остановившись перед увеличенной фотографией, которая занимала почетное место в центре стены, и была заключена в рамку, словно авторская картина величайшей ценности. Она изображала подростка лет пятнадцати-шестнадцати, облаченного в роскошное пальто из верблюжьей шерсти, которое он носил, словно некое знамя. В пальцах его правой руки можно было разглядеть белое пятнышко сигареты; левая нога покоилась на бампере заказной гоночной машины (случайно припаркованной на их улице каким-то безвестным автомобилистом) — этакий хозяйский жест, типичный для охотников, заваливших тигра в тропических джунглях.

На заднем плане виднелась вереница городских домов; можно было различить магазинные вывески. Но из-за чрезмерного увеличения снимка, который изначально являлся обыкновенной поделкой бродячего фотографа, вся эта сцена оказывалась довольно бледной и расфокусированной.

Солдат, рассмотрев всю картину в целом, предположил, что она связана с фамильным почитанием усопших. И указывая пальцем на фотографию парня, он спросил у Иды с серьезностью человека, ведущего расследование: «Tot?»[3]

Этого вопроса, она, естественно, не поняла. Однако же единственная защита, которую теперь ей подсказывал страх, — это отвечать «нет» на любой вопрос, — так делают неграмотные, попав в полицию. Она не знала, что таким образом, сама того не желая, поставляет врагу некую информацию.

«Нет! Нет!» — отвечала она тонким, каким-то кукольным голоском, неистово выкатив глаза. И на самом деле, это вовсе не было воспоминанием о покойнике, это была совсем недавняя фотография ее сына Ниннуццо, которую он лично отдал увеличить и вставить в рамку. Более того, она сама, осыпая его горькими упреками, все еще платила рассрочку за пальто, которое Нино самовольно заказал себе еще осенью.

Впрочем, и сам этот дом возвещал весьма определенно и громким голосом о присутствии находившегося в бегах жильца, которого она так хотела спрятать от посторонних взоров. Комната, в которую немец решительно вошел из прихожей, была гостиной и своего рода студией в одно и то же время, а ночью она служила еще и спальней, о чем свидетельствовал диван-кровать со скомканным постельным бельем и на самом деле состоящий из металлической сетки без ножек и придавленного матраца. Вокруг этого дивана, смахивающего на тюфяк (с грязной, измазанной бриллиантином подушкой, брошенной поперек, и свалявшимися простынями) лежали сброшенные на пол еще прошлым вечером покрывало из искусственного шелка и несколько диванных валиков, которые днем должны были придавать этому лежбищу приличный вид; среди валиков можно было видеть спортивный журнальчик, пижамную куртку, небесно-голубую, размера еще довольно миниатюрного, и носок средней величины, дырявый и грязный, в яркую шотландскую клетку…

У спинки этой кровати, в том месте, где полагается быть святым изображениям, были прикноплены несколько фотографий, вырезанных из журналов, — кинозвезды в купальных костюмах или вечерних платьях, причем самые соблазнительные были жирно обведены красным карандашом столь решительно, что они казались прямо-таки трубными призывами, зовущими на абордаж, или кличем кота, выходящего сражаться за кошку. У той же самой спинки, только в стороне, был также экземпляр листовки, изображающей римского орла, который сжимает в когтях Британские острова.

На одном из стульев лежал футбольный мяч. А на столике, среди стопок школьных учебников (истрепанных и невероятно общипанных, точно их глодали мыши), были горой навалены спортивные бюллетени, цветастые массовые журналы, сборники приключений в картинках, какой-то роман-триллер с красующейся на обложке женщиной, орущей и уклоняющейся от протянутой к ней обезьяньей лапищи; был там и альбом с разнообразными изображениями краснокожих, феска фашиста-авангардиста, патефон с ручкой, несколько пластинок и некий механизм структуры сложной и неопределенной, в котором, помимо всего прочего, угадывались части электромотора.

Сбоку от дивана, на расхлябанном кресле, прислоненном к стенке, поверх эстампа с пейзажем и надписью «Гранд Отель на Борромеевых островах» громоздились велосипедные детали — определенно узнавалась пустая камера, счетчик километров и руль. На подлокотнике кресла висела майка с эмблемой какой-то команды. А в углу, опираясь на приклад, стоял мушкет — совсем как настоящий.

Среди столь красноречивой выставки всевозможных вещей странные жесты солдатика превращались для Иды в выверенные движения какой-то неотвратимой машины, которая и ее сына тоже, помимо ее самой, затягивала в черный список евреев и еврейских отпрысков. Ее собственное недопонимание постепенно, по мере того, как проходили минуты, приобрело над нею гипотетическую власть, вызвало в ней наивный первородный страх, опережающий всякое рассуждение. Стоя на ногах, еще не снявшая ни пальто, ни своей шляпки с траурной вуалеткой, она больше не была синьорой из квартала Сан Лоренцо, она была заблудившейся азиатской птицей, коричневоперой, с черной головкой, застигнутой в кустах своего временного убежища ужасным всемирным потопом.

Между тем, пьяные рассуждения немца касались вовсе не рас, религий или наций, их предметом были возрасты. Он ошалел от зависти и в душе его вертелись всевозможные «за» и «против»: «Черт подери, ве-зет же тем, кто не вы-шел еще возра-стом… Им не при-зы-вать-ся… и они могут дома вер-теть всякие… свои шту-ки вместе с ма-те-ря-ми! У них мячи… и трахать они могут кого угодно, и все прочее! Все прочее! А война для них — словно на Луне. Или на Марсе! Несчастье в том, что мы вырастаем! В том, что мы вырастаем! И где это я? Почему я тут, а?! Как я сюда попал?» Вот тут, сообразив, что он еще не успел представиться хозяйке дома, он решительно встал напротив нее и, глядя в сторону, коснеющим ртом выговорил: «Mein Name ist Gunter!»[4] Потом остался стоять как был, в недовольной позе, ожидая от этого своего благодушного представления некоего результата — которого с самого начала просто не могло быть. Расширенные глаза синьоры смотрели враждебно и изумленно, они подозрительно моргнули, когда в комнате раздались незнакомые немецкие слова, для нее не имевшие никакого смысла, но звучавшие грозно и таинственно. Тогда солдат, взгляд которого все больше теплел, вдруг допустил на свое лицо некую краску нежности — дала знать о себе неистребимая привязанность к дому. Он присел на край заваленного вещами столика, всем своим видом показывая, что поступает наперекор собственной воле, вынужденной уступить порыву доверительности — и вытащив из кармана кусочек картона, положил его перед Идой.

Она бросила на эту вещицу косой оледеневший взгляд — она думала, что это карточка представителя гестапо, украшенная свастикой, или розыскное фото Ниннуццо Манкузо на бланке с желтой звездой. Но нет, это была семейная фотография, групповое фото, на котором она смутно увидела на фоне домов и камышовых зарослей толстую жизнерадостную немку среднего возраста, окруженную пятью или шестью мальчуганами, порядком уже подросшими. Солдат, скривив губы в улыбке, указал на одного из них, самого рослого, одетого в теплую куртку и шапочку с козырьком, — это был он сам. Потом, поскольку зрачки синьоры блуждали по этой безымянной компании вполне равнодушно, он провел пальцем по пейзажу и небу дальнего плана и сообщил ей: «Дахау».

Тон его при произнесении этого названия был тот, что бывает у трехмесячного котенка, требующего положить его в теплую корзинку. Но слово «Дахау» ровно ничего не означало для Иды, она никогда еще его не слышала, разве что случайно, не фиксируя в памяти… Однако же при звуке этого географического названия, такого невинного и безразличного, тот стихийный и вечно находящийся в пути эмигрант, что теперь жил в ее сердце, шевельнулся и затрепетал. Потом, в панике перепархивая через темное пространство комнаты, он заголосил и принялся хаотически биться о стены в напрасной надежде вырваться.

Тело Иды оставалось безучастным, как, впрочем, и ее сознание, у нее просто слегка дрожали все мышцы, а в беззащитном взгляде застыло выражение категорического отвращения, словно перед нею было некое чудовище. А в то же самое время глаза солдата, темно-синие с фиолетовым оттенком, словом, цвета моря (с континента вы этого цвета не увидите, его можно наблюдать только переселившись на какой-нибудь средиземноморский островок) — глаза эти наполнились непорочностью, которая почти ужасала, ибо была древней, как само время, еще помнившей земной рай. И выражение взгляда хозяйки этим глазам показалось совершенно явным оскорблением. Их тут же затемнила буря, поднятая бешенством. Но сквозь темную пелену гнева просвечивал и некий детский вопрос, на который не ожидалось ответа, все же получить его так хотелось!

Именно в этот момент Ида, сама не зная, почему, принялась орать: «Нет! Нет! Нет!» — голосом истерическим, каким кричат совсем юные девы. В действительности это слово «нет!» она адресовала не ему, и не тому, что было за окнами, а той совсем иной, тайной угрозе, которую она ощущала каким-то внутренним нервом, которая в ней поднялась, всплыв из детских лет, и которую она считала изжитой. Словно вернувшись назад в детство, скользя вдоль времени, которое все сокращалось, пустившись вспять, она вдруг узнала то тяжелое головокружение, те странные отзвуки голосов и падающей воды, которые возвещали ей о приближении ее недуга, когда она была маленькой. И криком своим она теперь протестовала против подобного коварства, которое лишало ее возможности охранять свой дом и своего Нино!

Однако же ее новый и необъяснимый протест (а ведь ничего, кроме «нет», он от нее еще не слышал) подействовал на смутное недовольство, поднимавшееся в солдате, как сигнал к бунту, нарушению любых запретов. Неожиданно та горькая нежность, которая мучительно унижала его с самого утра, прорвалась в виде яростного желания: «Хочу женщину! Хочу женщину!» — закричал он, все повторяя в мальчишеском порыве еще два из тех четырех итальянских слов, которые он предусмотрительно потрудился заучить, пересекая границу. И даже не сняв ремня с френча, не обращая внимания на то, что имеет дело с женщиной немолодой, он набросился на нее, опрокинул на продавленный диван и стал насиловать с такой свирепостью, точно желал ее убить.

Он почувствовал, как она бьется под ним, но не зная о ее болезни, он счел, что она отталкивает его, и от этого еще более входил в раж, как всегда и бывает с пьяной солдатней. Она же в это время была в полусознании, она отключилась на какое-то время и от него, и от всего окружающего, но он этого так и не заметил. И так в нем набрякло суровое и подавленное напряжение, что в момент оргазма он испустил громкий протяжный вопль. Потом, несколькими секундами позже, он искоса взглянул на нее — как раз вовремя: он увидел ее лицо, полное удивления, на нем рождалась и все шире расходилась улыбка, несказанно кроткая и мягкая.

«Милая, милая», — повторял он ей (это было четвертое и последнее из выученных им итальянских слов). Он стал целовать ее — легкими, полными нежности поцелуями прошелся по ее лицу. Она как будто бы рассматривала его, продолжая улыбаться ему — вроде бы с благодарностью. Она медленно приходила в себя, все еще лежа под ним. И в этом состоянии расслабленности и покоя, которое всегда охватывало ее между концом приступа и полным возвратом сознания, она почувствовала, что он снова проникает в нее, но на этот раз медленно, движениями настойчивыми и убедительными, точно он и она были мужем и женой, и их тела уже привыкли друг к другу. Она снова обретала то чувство внутренней полноты и отдыха, которое испытывала девочкой по окончании приступов, когда добрая и уютная комната отца и матери вновь принимала ее в себя; вот только эти детские переживания сегодня расширились через испытанное ею состояние полусна-полубодрствования, к ним добавилось блаженное ощущение полного воцарения в собственном теле. То, другое тело, алчное, резкое и горячее, которое сейчас проникало в самое средоточие нежного материнского естества, несло в себе все сто тысяч лихорадок и свежестей выздоровления, и приступов молодого голода, которые стекались к ней издалека и давали возможность ощутить себя девушкой, которую желает мужчина. Он был для нее сразу ста тысячами зверей-юношей, земных и уязвимых, сошедшихся, чтобы танцевать безумный и веселый танец, отзывавшийся во всем ее теле вплоть до самой глубины легких, вплоть до корешков волос, взывающий к ней на всех языках мира. Потом он надломился, снова стал сгустком молящей плоти, чтобы растаять внутри ее живота с нежностью, теплотой и простодушием, и это вызывало у нее растроганную улыбку — ведь это было как подарок бедняка или ребенка!

Однако же, она и теперь не получала настоящего эротического наслаждения. Это было невероятное ощущение счастья, но без всякого оргазма, — так бывает иногда во сне перед наступлением половой зрелости.

Солдат, насытившись, издал тихий стон, затерявшийся среди поцелуев, потом, обмякнув на ней всем телом, заснул. Она полностью обрела сознание и теперь ощущала его вес — ее голому животу было больно — скребло шершавое сукно армейской куртки, царапала пряжка ремня. Она обнаружила, что лежит, все еще разведя ноги, а его мужское достоинство, съежившееся, беззащитное, словно урезанное, тихо лежит на ее розе. Парень спал, безмятежно похрапывая, но когда она сделала движение, чтобы освободиться, он инстинктивно прижал ее к себе, и его лицо во сне приобрело выражение собственническое и ревнивое, словно она и вправду была его любовницей.

Она так ослабела, что усилия, предпринятые ею чтобы выбраться из-под него, показались ей какими-то запредельными. Но в конце концов ей удалось высвободиться, она повалилась коленями на пол, среди подушек, разбросанных перед диваном. Кое-как поправила на себе одежду, но усилия эти вызвали у нее приступ тошноты, от которой чуть не остановилось сердце, поэтому она осталась там, где была. Она не подымалась с колен, и перед ней был диван, на котором спал немец. Как и всегда, когда приходила в себя от приступа, у нее осталось только смутное воспоминание, ничего, кроме изначального ощущения кражи, которая совершилась во мгновение ока. На самом деле в ее памяти образовался полный провал — от того момента, когда этот молодой человек кинулся целовать ее лицо, шепча ей «Милая, милая», до того, более раннего момента, когда он стал показывать ей фотографию.

Однако же и все предыдущие события, а не только те полные страха минуты, которые предшествовали появлению в ее квартире немца, все прошлое целиком, если идти назад во времени, представлялось ей в воспоминаниях только еще наступающим, совершенно размытым за счет огромного от нее удаления. Она оторвалась от перенаселенного и горланящего континента своей памяти, отплыв на лодке, которая за этот краткий интервал успела обойти вокруг земного шара; а теперь, подплывая к точке отбытия, она обнаружила, что этот континент молчалив и спокоен. Там больше не вопили толпы, там никто никого не линчевал. Привычные предметы, освобожденные от ауры привязанностей, были уже не инструментами, а существами — они происходили из растительной или водной стихии — водоросли, кораллы, морские звезды — они просто дышали, погруженные в вечный покой моря, никому при этом не принадлежа.

И сон человека, на нее напавшего, распростертого теперь перед ней, казалось, покоился на чуме и проказе всеобщего жизненного опыта — на насилии и страхе; он был похож на выздоровление. Водя глазами по сторонам (они были промыты недавним приступом недуга, словно водой, даровавшей ей изумительную четкость зрения), она заметила на полу собственные стоптанные туфли, они свалились у нее с ног, так же, как и шляпка с головы, когда она, потеряв сознание, билась в объятиях немца. Но даже не подумав подобрать то и другое, потерянно сидя на собственных голых пятках, она вновь вперила в спящего широко раскрытые глаза, с глуповатой миной девочки из сказки, девочки, рассматривающей дракона, которого волшебное питье сделало совершенно безобидным.

Теперь, когда любовница выскользнула из его объятий, парень обнимал подушку, он крепко сжимал ее, упорствуя в своей ревности собственника, проявленной за несколько минут до этого. Правда, теперь его лицо приняло другое выражение, сосредоточенное и серьезное. Ида, почти не отдавая себе в этом отчета, тут же прочла, какой сюжет ему снится, и как он развивается, хотя точных деталей распознать не смогла. Сон был под стать мальчугану лет восьми. Речь в нем шла о делах сугубо важных: велись какие-то препирательства о покупке или продаже велосипедов или деталей к ним, и мальчику приходилось разговаривать с каким-то типом, не внушающим доверия, к тому же весьма эксцентричным — возможно, левантийским контрабандистом, или гангстером из Чикаго, или малазийским пиратом…

Он пытался надуть мальчишку, и вследствие этого губы спящего, бледно-розового оттенка, потрескавшиеся, выпячивались, выражая невысказанный упрек. Веки напрягались, и от этого подрагивали золотистые брови, такие коротенькие, что они казались просто пылью, насыпанной на кожу. Лоб его морщился, собираясь в складки под прядями волос, которые были темнее бровей и гладкими; в них чувствовалась влажная свежесть. Такой свежестью отдает от шкурки рыжего котенка, которого только что вылизала мамаша.

Так легко было бы сейчас убить этого парня, поступить, как библейская Юдифь; вот только Иде по самому складу ее натуры не могла прийти в голову подобная мысль, даже в виде фантазии. Ум ее, отвлекшийся было на чтение сна, был затем опечален мыслью, что вторгшийся к ней человек, возможно, проспит так до самого вечера, и Нино, вернувшись домой, чего доброго, застанет его. Правда, Нино, с его-то политическими идеями, будет, пожалуй, даже горд подобным визитом и примется пожимать руку этому немцу, изнасиловавшему его мать, словно близкому приятелю…

Но нет, прошла еще минута, и немец проснулся так же внезапно, как и заснул; проснулся, словно услышал властный зов казарменной трубы. Он тут же посмотрел на часы на запястье: он проспал всего несколько минут, однако же теперь у него оставалось не слишком много времени, чтобы прибыть на пункт сбора, не опоздав на перекличку. Он потянулся, но вовсе не с тем нахальным блаженством, с каким выныривают из освежающего сна мальчишки-подростки, а скорее с неудовольствием и озабоченностью человека, попавшего под проклятие, который, проснувшись, вспоминает, что его руки и ноги закованы в кандалы. Солнце уходило, в комнате начинали сгущаться сумерки. Ида, встав с пола, на своих босых и дрожащих ногах подошла к розетке, хотела воткнуть вилку настольной лампы. В вилке был плохой контакт, свет лампы мигал. Вот тут Гюнтер, который в Германии работал электромонтером, достав из кармана особый складной нож (предмет зависти всей роты, многофункциональный инструмент, в котором, кроме режущего лезвия, была еще бритва, напильник и отвертка), тут же блестяще починил вилку.

По его предупредительности и добросовестности было понятно, что эта операция важна ему в силу двух причин. Во-первых, она давала ему возможность, хотя и совсем маленькую, что-то сделать для жертвы своего преступления, каковое теперь, когда действие вина почти закончилось, начинало беспокоить его и даже терзать. А во-вторых, у него появлялся предлог, чтобы еще немножко побыть в этой маленькой комнатке, которая в этот день — пусть даже вопреки воле хозяйки — приняла его по-человечески. По выходе отсюда его ожидала только Африка. Она теперь была похожа на деформированный кратер посреди скучной и убогой пустыни.

Тем временем, притулившись в тени стены, Ида смотрела на немца, чинившего вилку, с молчаливым восхищением, потому что в ней (как и во многих дикарях) жило глухое невысказанное предубеждение против электричества и всего, что с ним связано.

Наладив лампу, немец все же остался сидеть на краю дивана и сочтя, что предлог для разговора теперь имеется, собирался уже похвастаться:

— Нах Африка, — сказал он, уставив палец в собственную грудь. Но тут же он сообразил, что это военная тайна, и поспешно закрыл рот.

Вероятно, с минуту он еще медлил, сидя на диване, ссутулившись, уронив руки на колени, словно эмигрант или каторжник, которого только что погрузили на пароход, и вот теперь звучит прощальный гудок. Он больше не смотрел ни на какие предметы, его глаза выражали одиночество, они были устремлены на лампу, которая теперь бросала ровный свет на изголовье дивана (эту самую лампу Ниннуццо зажигал по вечерам, читая в постели свои иллюстрированные журнальчики). Если взглянуть со стороны, в глазах его читалось некое любопытство, смешанное с озадаченностью, но в действительности они были совершенно пусты. При электрическом свете их синяя радужка выглядела почти черной, в то время как окружавшие ее белки теперь очистились — они больше не были замутнены вином, они были молочно-белыми с голубоватым даже оттенком.

Внезапно парень поднял глаза на Иду. Она поймала его взгляд — отчаянный взгляд, в котором сквозили бесконечное невежество и полное, совершенное знание всего на свете; то и другое, смешавшись вместе, потерянно умоляло о единственной милости, невозможной милости, неясной даже тому, кто о ней просил.

Когда он был готов уже идти, ему пришла мысль оставить ей что-нибудь на память — такая привычка выработалась у него при расставании с другими девушками. Однако он не знал, что бы такое ей дать, и стал рыться в карманах; ему попался его знаменитый ножик, и, хотя жертва была значительной, он вложил его в ладонь Иды, не пускаясь в объяснения.

Но и он тоже хотел унести что-нибудь на память. Он обводил комнату растерянным взглядом, не находя ничего достойного, как вдруг на глаза ему попался букетик цветов, вида затрапезного, чуть ли не измазанных в чем-то (это было подношение школяров); эти цветы никто с самого утра так и не удосужился поставить в воду, и они лежали на этажерке, успев уже наполовину увянуть. И вот он, вытащил из букета маленький красноватый цветочек, со всей серьезностью пристроил его в своем бумажнике среди каких-то документов и произнес: «Mein ganzes Leben lang!»[5]

Для него, разумеется, это была всего лишь фраза. И он произнес ее с теми характерными интонациями, интонациями заправского фата и бабника, какие все парни мира пускают в ход, расставаясь со своими девушками. Это фраза ритуальная, ее произносят эффекта ради, а с точки зрения логики она ничего не стоит — ведь никто из жертв не полагает, что сохранит какое-то там воспоминание в течение всей той неописуемой вечности, которую представляет из себя наша жизнь! Вот только он не знал, что из всей этой вечности в его распоряжении остается всего несколько часов. Его пребывание в Риме закончилось в тот же вечер. А через какие-то три дня десантная эскадрилья, принявшая его на борт (она вылетела из Сицилии и направилась на юг или юго-восток) была атакована над Средиземным морем. Среди погибших оказался и он.

…1941

Январь

Все еще продолжается разгромная зимняя кампания итальянских войск, посланных на завоевание Греции.

В Северной Африке итальянцы, атакованные англичанами, эвакуируют свои колонии в Киренаике и Мармарике.

Февраль–май

После высадки немецких бронедивизий в Северной Африке итальянцы и немцы снова занимают Киренаику и Мармарику.

Немцы вторгаются в Грецию, чтобы помешать окончательному разгрому итальянских экспедиционных войск. Для реализации этого предприятия требуется содействие Болгарии и Югославии. После отказа Югославии Германия оккупирует и опустошает ее территорию, подвергает Белград карательным бомбардировкам. Греция, после долгого сопротивления, принуждается к сдаче и оккупируется немецко-итальянским экспедиционным корпусом.

Заключается договор о ненападении и о взаимных территориальных уступках между императорской Японией и Советским Союзом.

В Восточной Африке — победоносное наступление английских частей, которые занимают все три столицы итальянской колониальной империи (Могадишо, Асмару, Аддис-Абебу) и при поддержке эфиопских партизан восстанавливают на троне императора Хайле Селассие.

Июнь

Немцы начинают реализацию своего грандиозного плана «Барбаросса», направленного против Советского Союза. Они гарантируют победоносный исход кампании еще до наступления зимы: «Сталинская Россия будет стерта с географической карты за восемь недель». Италия принимает решение участвовать в этом предприятии. В Вероне Муссолини лично присутствует при параде одной из дивизий, отправляющихся на Восточный фронт.

Июль

Япония оккупирует Индокитай, бывшее французское владение.

В Югославии оформляется движение Сопротивления против нацифашистских оккупантов.

Германские войска победоносным маршем продвигаются вглубь советской территории.

Сентябрь

Немецкое правительство постановляет, что каждый еврей, достигший шестилетнего возраста, обязан носить на груди желтую шестиконечную звезду.

Октябрь

Индус Махатма Ганди призывает к пассивному сопротивлению (своим последователям он уже вменил сопротивление в обязанность) все народы, попавшие под английское колониальное иго.

За распоряжением об обязательной сегрегации еврейского населения, уже отданным нацистскими оккупантами, в Польше следует декрет, вводящий смертную казнь для каждого еврея, застигнутого вне территории гетто.

Продолжается победоносное наступление немецких танковых частей и пехоты по советской территории. За четыре месяца военных действий уже три миллиона русских солдат выведены из строя (согласно приказу фюрера, судьба, уготованная военнопленным, как и всем остальным недочеловекам — это уничтожение. Все международные конвенции о войне следует теперь считать недействительными).

Ноябрь

Фюрер встречается с Гиммлером, главой войск СС и гестапо (секретной полиции) для выработки окончательного решения еврейской проблемы в соответствии с уже имеющимся планом, который предусматривает депортацию всех людей еврейской расы в лагеря уничтожения. Оборудование и установки для массовой ликвидации депортированных уже функционируют в целом ряде лагерей, и над их техническим усовершенствованием сообща работают некоторые весьма авторитетные промышленные предприятия рейха.

В России продолжается победоносное продвижение армий рейха, которые берут в осаду Ленинград и движутся на Москву.

Декабрь

Ленинград не сдается. Южнее отброшенные назад русским контрнаступлением германцы отказываются от захвата Москвы и осуществляют сложную перегруппировку сил; им мешают зимняя грязь и мороз.

В Восточной Африке капитулируют перед английскими силами последние итальянские гарнизоны, и это означает закат итальянской колониальной империи.

В Северной Африке итальянцы и немцы вынуждены уйти из Киренаики.

Декретом под кодовым названием «Ночь и туман» фюрер предписывает своим войскам во всех оккупированных странах брать под арест и бесследно уничтожать всякого, кто «представляет опасность для германской нации». Казни, доверенные специальным подразделениям СС и СД, унесут в Европе жизнь примерно одного миллиона человек.

В тихоокеанском бассейне японцы внезапно атакуют американский флот, стоящий на якоре в гавани Пирл Харбор. Начинается война между Соединенными Штатами и Японией, она распространяется на другие державы трехстороннего пакта, то есть на Италию и Германию. Это дальнейшее расширение всемирного конфликта доведет число воюющих стран до сорока трех…

1

Триста парадных герольдов, в перьях и лентах,

мчатся по городу. Трубные звуки и бой барабанов.

Колокола раззвонились и капают бронзой.

«Глорию» петь начинает

свободный орган.

Бросились вестники вскачь на разряженных конях,

новость семи городам вскоре они принесут.

Из вотчин и княжеств отбыли уже караваны,

от сорока властелинов неся дорогие дары

в ларцах из эбена и кости душистой.

Вот распахнулись все двери. На каждом пороге

мы видим гонцов, в умиленье ладони сомкнувших.

Даже верблюды, ослы и быки преклонили колени.

Единая песнь торжества рвется из тысячи уст!

Всюду танцы, застолье, огней ликованье!

Что-то случилось? А как же! Вчера королева

даровала наследника нашему трону!

Ида так никогда и не узнала о судьбе своего обидчика, не узнала даже его фамилии, да впрочем и не пыталась узнать. То, что он, после своей бравой выходки, не дал о себе никакой весточки и исчез точно так же, как и появился, для нее явилось заключением бесспорным и естественным, предрешенным с самого начала. Тем не менее, уже с той ночи, что последовала за приключением, которое он ей навязал, стала бояться его возвращения. Как только он ушел, она, не выходя из своего заторможенного состояния и двигаясь автоматически, приготовила ужин для себя и для Нино — тот, как всегда, запаздывал. В детстве приступы ее недуга всегда кончались приступами волчьего аппетита; но в этот раз, с неохотой пережевывая кусок, уснула в кухне, не вставая со стула. Часов в девять раздались истошные трели колокольчика у входной двери — это вернулся Нино. Отперев ему, Ида тут же легла в постель и погрузилась в некую летаргию, без снов. Таким образом проспала несколько часов, потом, глухой ночью, рывком очнулась — ей показалось, что немец, ставший гораздо выше и плотнее, из темноты склоняется над нею, угрожая снова ее изнасиловать, шепча ей в ухо по слогам незнакомые слова, из тех, которыми успокаивают детей или домашних животных. Она зажгла свет. На будильнике было четыре часа; все, что случилось накануне, вдруг пронеслось через ее прояснившееся сознание как столкновение каких-то угловатых теней, словно черно-белый фильм. За закрытой дверью ее комнаты была другая комната, там сейчас спал Нино. Та самая комната! Вспомнив, что она даже не перестелила ему постель, она содрогнулась от стыда и растерянности: поспешно погасив свет, чтобы укрыться темнотой, с головой забилась под одеяло.

В шесть ее разбудил звон будильника. И в это утро, и последующие она давала уроки с острым ощущением того, что вокруг ее тела полыхает некая видимая простым глазом аура, почти второе тело, то ледяное, то раскаленное до невозможности, и ей приходится постоянно таскать его на себе. Ида больше не чувствовала себя прежней, она была авантюристкой с двойной жизнью. Ей казалось, что ее руки и ноги переносят на школьников и на всех остальных бесчестие изнасилования, а на ее лице, словно на мокром пластилине, запечатлены следы поцелуев. За свою жизнь ей, если исключить Альфио, не доводилось сближаться ни с одним мужчиной даже в мыслях, и теперь все кричало о пережитом ею приключении, о скандальной супружеской измене.

Идя по улице, если только замечала немецкий мундир, тут же решала, что это тот самый немец, ибо у него оказывалась та же походка, та же посадка головы, те же движения рук; с бьющимся сердцем она сворачивала за ближайший угол. И эти ее новые страхи на какое-то время вытеснили те, прежние страхи нацистских преследований. Даже внезапное повторное проявление недуга, покинувшее ее уже столько лет тому назад, сейчас ее не тревожило. В глубине души Ида была убеждена, что припадок больше не повторится, и так оно и вышло. Поначалу подумывала было посоветоваться с аптекарем на предмет какого-нибудь особого успокаивающего средства, поскольку напрочь забыла название того, давнего лекарства, что принимала в Калабрии. Но потом раздумала, заподозрив, что аптекарь может догадаться не только о ее застарелой и тщательно скрываемой болезни, но и об обстоятельствах ее рецидива.

Ежедневно, возвращаясь домой, Ида еще с перекрестка бросала взгляд на свой подъезд, опасаясь увидеть ожидающего ее немца, точно речь шла о любовном свидании. Потом, бегом одолев вестибюль подъезда, начинала подозревать, что он, уже зная распорядок ее дня, конечно же, забежал вперед и ждет ее на площадке, прямо у двери квартиры, желая сделать ей сюрприз. Она прислушивалась — не донесется ли звук дыхания; ей мерещился его характерный запах, без сил она тащилась по лестнице, все больше бледнея по мере того, как приближалась к своему седьмому этажу. Отперев дверь, она бросала внутрь косой взгляд и была убеждена, что видит его пилотку на полке вешалки, в том самом месте, где он оставил ее в тот день, войдя в квартиру.

Оказываясь дома в послеобеденное время, она каждую минуту ожидала нового его вторжения. Эта тревога охватывала ее, в основном, когда она была одна, словно присутствие Нино ограждало ее от опасности. То и дело она выходила в прихожую и прислушивалась, с трепетом ожидая услышать тот звук решительных шагов, что навсегда остался у нее в ушах — его можно было отличить от любых других шагов, раздающихся на земном шаре. Она изо всех сил избегала находиться в гостиной, бывшей одновременно и «студией» Нино, а перестилая диванчик, чувствовала тяжесть в руках и ногах и чуть не теряла сознание.

В этот период она по ночам не видела снов; по крайней мере, проснувшись, она не могла вспомнить, снилось ей что-то или нет. Но частенько ей случалось, как и в первую ночь, метаться во сне, чувствуя, что этот человек совсем радом, что он давит на нес тяжелым телом — жарким, почти обжигающим. Он целует ее, орошая ее лицо своей слюной, и при этом скандирует ей в уши не ласковые словечки, нет, а непонятные, грозно звучащие немецкие упреки.

У нее никогда не было доверительных отношений с собственным телом, и дело доходило до того, что она даже не смотрела на него, когда приходилось мыться. Ее тело выросло вместе с ней, но оно было ей посторонним. Даже в пору первой молодости оно не было красивым — толстые лодыжки, хрупкие плечи и преждевременно увядшая грудь. Единственной беременности хватило для того, чтобы деформировать его навсегда, и потом, став вдовою, она никогда не предполагала, что кто-то может использовать его как тело женщины, то есть заняться с помощью его любовью. При чрезмерной массивности бедер и тщедушности всего, что было выше пояса, оно стало для нее лишь обузой, которую приходилось постоянно таскать с собой.

Сейчас, после того как позади остался тот злополучный день, она, находясь в обществе своего тела, чувствовала себя лишь более одинокой. И в то время как она одевалась, еще в потемках, на глазах у нее непроизвольно наворачивались слезы оттого, что приходилось совершать определенные интимные операции, такие, как надевание бюстгальтера или закрепление пряжек на чулках.

Тот ножичек, что он оставил ей, Ида в первый же день торопливо спрятала в прихожей в сундук, полный тряпичных лоскутков и разной дребедени. И у нее так и не находилось смелости, чтобы снова на него посмотреть, или хотя бы отодвинуть в сторону эти лоскутки, или даже приоткрыть сундук. Но, проходя мимо, она каждый раз чувствовала некий толчок в жилах и начинала дрожать, точно робкий свидетель, знающий тайник, где хранится полученная преступным путем добыча.

Однако же мало-помалу она с течением времени убедилась, что ее боязнь повстречать еще раз того солдата является полной глупостью. В эту минуту он, должно быть, находился на каком-нибудь дальнем-предальнем фронте, насилует там других женщин и расстреливает евреев. Но ей он больше не угрожает, с этим покончено. Между этим незнакомцем и Идой Рамундо нет больше ничего общего — ни сейчас, ни в будущем.

Об их мимолетном приключении не знал никто, кроме ее самой, даже Нино ничего не подозревал. А поэтому ей имело теперь полный смысл стереть случившееся из своей памяти и продолжать обычную жизнь.

Каждый свой день она начинала с того, что вставала в шесть и в кухне готовила при электрическом свете завтрак и первый обед для Нино. Потом она одевалась, будила Нино и бегом, опаздывая, спешила в школу, которая была от дома в двух трамвайных остановках. После уроков она бегала по магазинам поблизости от школы, чтобы успеть закупить продукты до обеденного перерыва (потом вступал в силу режим затемнения, а она боялась ходить по улицам в темноте). На обратном пути она трижды в неделю с полными сумками спускалась в район Кастро Преторио, где у нее был частный урок. В конце концов она попадала домой. Доев то, что оставалось после Нино, она прибирала комнаты, проверяла школьные тетрадки и готовила ужин, после чего начинался вечерний период ожидания — она ждала своего Ниннарьедду.

Прошла примерно неделя, и вот череда ночей без сновидений прервалась, и она стала видеть сны. Ей приснилось, что она возвращается домой и несет, то ли украв где-то, то ли взяв по ошибке, не сумки, а большую корзину, вроде тех, что идут в ход в Калабрии при сборе винограда. Из корзины торчит зеленый побег, он ветвится, растет на глазах и заполняет собою все пространство комнаты… Вот он уже вырывается во двор и вьется по стенам. Поднимаясь, он превращается в целый лес сказочных растений — это охапки листвы, это орхидеи и колокольчики экзотической расцветки, грозди винограда и апельсины величиной с дыню. Между ними играют маленькие дикие зверьки вроде белок, у всех у них голубые глазки, они высовывают свои веселые любопытные мордочки, то и дело подскакивают в воздух, планируя на невидимых крыльях. Тем временем уже собралась толпа, люди смотрят из всех окон, но ее самой здесь уже нет, она неизвестно где, но при этом понятно, что смотрят именно на нее, и она в чем-то обвиняется. Этот сон преследовал ее еще минуту-другую после того, как она проснулась, потом все исчезло.

В конце января она уже загнала в самые далекие подвалы своей памяти тот злосчастный день, что шел сразу после праздника Богоявления, она затиснула его среди других кусочков и отрывков прошлой жизни, — те, все до одного, при воспоминании причиняли ей боль.

Но среди многих страхов и рисков, возможных и невозможных, вытекающих из ее пресловутого приключения, был один страх и риск, из категории вероятных, о котором она не подумала — наверно, оттого, что бессознательно выставила против него защиту, а этой защите помогал опыт брака, давшего ей за столько лет любовного союза всего одного ребенка…

С поры созревания ее тело оказалось подвержено всякого рода беспорядочным аритмиям. Матка с ее периодическими ощущениями вела себя как не подчиняющаяся никаким законам рана, которая порой изматывала ее бурными кровотечениями, а порой словно закрывалась на ключ, преграждая путь даже минимальным отправлениям, и ныла при этом, мучая ее, словно язва. С одиннадцатилетнего возраста (зрелость пришла к ней преждевременно) Ида привыкла и покорно переносила эти таинственные колебания; она медлила, одержимая сомнениями и недомоганием, несколько недель, прежде чем согласиться с высшей и скандальной новостью, новостью совершенно немыслимой: ее непристойное соитие с безымянным немцем принесло ей беременность.

Мысль каким-либо образом устроить себе аборт не пришла к ней даже под видом фантазии. Единственная защита, до которой она додумалась, это скрывать свое состояние от всех, покуда это мыслимо. Все прочие осложнения, угрожающие ей в непосредственном будущем, выглядели неизбежными, а поэтому представлять их себе не имело никакого смысла, следовало просто о них не думать. В ее новом физическом состоянии это было совсем не трудно, ведь с каждым днем ее восприятие тупело, отсекая ее от всех внешних поводов для тревоги и погружая в пассивность почти легкомысленную. Никто не считал нужным расспрашивать ее о причинах недомоганий (не слишком-то тяжелых!), посещавших ее, для которых, в случае чего, так не трудно было найти объяснение. В те времена среди бытующих болезней в большой моде был колит, даже в пролетарских кварталах; и для того, чтобы оправдать находившие на нее приступы тошноты, она утверждала, что страдает одной из форм колита. Тошнота накатывала на нее неожиданно, при виде самых обыкновенных предметов, которые не несли в себе ничего отталкивающего — к примеру, набалдашника дверной ручки или трамвайного рельса. Эти предметы вдруг как бы внедрялись в ее сущность, начинали пузыриться и бродить, рождая внутреннюю горечь. И тогда к ним примешивались воспоминания из прошлого, из той поры, когда она вынашивала Нино. Она корчилась в приступах тошноты, и ей казалось, что прошлое, и будущее, и ее чувства, и все вещи мира крутятся в одном общем колесе, которое крошится и распадается, неся при этом освобождение.

Сновидения приводили ее в неистовство, они опять принялись одолевать ее достаточно часто и настойчиво. Вот она вдруг начинает бегать взад и вперед по какому-то пустырю, и он, вроде бы, действительно пуст, но при этом со всех сторон доносятся оскорбительные выкрики и смех… Вот она оказывается запертой в чем-то вроде собачьего ящика, и через окошко, забранное железными прутьями, она видит, как мимо проходят рослые молодые женщины в цветастых одеждах, похожие на кормилиц, и каждая несет на руках восхитительного младенца, и все эти младенцы заливаются смехом. Женщины прекрасно ее знают, но отворачиваются в сторону, чтобы не смотреть на нее, и младенцы тоже смеются совсем не для нее. Она ошиблась, а ведь ей было показалось…

Теперь она идет вместе с отцом, тот прикрыл ее полой плаща, но плащ вдруг улетает прочь как бы сам собой, и отца тоже нет рядом. А она оказывается маленькой девочкой, одиноко пробирающейся по горным тропам, и при этом по ее бедрам струятся ручейки крови. На тропинке позади нее виднеются следы этой крови. Что хуже всего в этом совсем неуместном скандале, так это хорошо знакомое ей посвистывание Ниннарьедду, доносящееся откуда-то снизу; между тем она, как последняя дура, вместо того, чтобы спасаться бегством, остановилась посреди тропинки и играет с козочкой… Но при этом как бы не замечает, что козочка кричит, у нее родовые схватки, она вот-вот родит! А между тем рядом уже изготовился человек, это забойщик электрических скотобоен…

…Польские мальчишки, совсем оборванные, играют, катая по земле золотые колечки. Кольца эти волшебные, только они об этом не знают. Такая игра в Польше запрещена. Она наказывается смертной казнью!!!..

От всех этих снов, даже самых мимолетных, у нее оставался тяжелый осадок. Но потом день шел своим чередом, заставляя обо всем забыть.

Теперь она каждое утро должна была делать громадные усилия, чтобы заставить себя встать. И во все последующие часы не было ни одного действия, даже самого простого, которое не стоило бы ей великих трудов. Но эта борьба, хотя и напоминала ей поминутно о ее состоянии, все же поддерживала ее, словно состояние опьянения. Она бегала с трамвая на трамвай, из одного района в другой, постоянно все с теми же кошелками, все в той же шляпке с траурной вуалеткой и с тою же складкой между бровей. Придя в школу, она делала то же, что и всегда: перекличка, осмотр ушей, рук и ногтей — директор велит поддерживать чистоту… И эти свои обязанности тоже, наряду с другими, чисто преподавательскими, она выполняла с крайней серьезностью и сосредоточенностью, как было заведено, так, словно это были дела всемирной важности. Согласно своей привычке, она не сидела за кафедрой, а ходила между рядами парт, и глаза ее под насупленными бровями никогда не оставались в покое. «Пишите: диктовка. „Героическая италь-янская ар-мия во-дру-зи-ла слав-ные зна-ме-на Ри-ма за пре-де-ла-ми горных це-пей и мо-рей и сра-жа-ет-ся ра-ди ве-ли-чия От-чиз-ны (О — заглавное!) и за-щи-ты сво-ей Им-пе-рии (снова с большой буквы!) за пол-ну-ю и о-кон-ча-тель-ную по-бе-ду…“ Анна-Румма! Я все вижу, ты списываешь у Маттеи!»

«Нет, синьора учительница… Я вовсе не списываю».

«Списываешь, списываешь. Я видела, да, да. Если будешь и дальше списывать, я поставлю тебе отметку, и это будет двойка!»

«Но я же больше не списываю, разве вы не видите?»

«Раз так, я тебя прощаю».

«…А что на завтра, синьора учительница?» «А что задано на завтра?» «На завтра чего-нибудь задано?» «Синьора учительница, к завтраму чего делать?» «А на завтра чего записывать?»

«Пишите: на завтра. Сочинение. „Что я думаю о ласточках“. Задача. Луиджио три года. Его брату вдвое больше, а его сестренка вдвое младше его. Сколько лет брату? Сколько лет сестре? Упражнение. Переписать три раза в чистую тетрадь: „Витторио и Елена — это имена наших августейших монархов…“»

По вечерам, приготовив ужин, она сидела в кухне и ждала Ниннарьедду, который, даже если возвращался до того, как запирали подъезд, не спешил укладываться спать. Гораздо чаще он поспешно поглощал ужин, даже не присев за стол. То и дело он бросался к окну и свистел своим приятелям, изнывавшим во дворе. Потом он просил у нее денег на кино. Она сопротивлялась и не давала; в конце концов он, расхаживая взад и вперед по комнате, как будто был заправским сутенером, властно вымогал их у нее — иногда силой, иногда угрожая навеки убежать из дома. Часто бывали вечера, когда за этой первой перепалкой следовала и вторая — он вдруг требовал дать ему ночной ключ и ключ от подъезда, а она упорно отказывала, отрицательно качая головой, твердила «нет», и еще раз «нет», и опять «нет», потому что он еще слишком мал, и на этом она стояла твердо, готовая скорее выброситься в окно, чем уступить. И именно он, измотанный все более отчаянными окриками, доносившимися снизу, и боясь опоздать в кино, уступал тому, чего не мог перебороть. И опрометью бросался вниз по лестнице, бормоча протесты, словно беспризорный кот, которого прогоняют ударами швабры.

В прошлом она не хотела ложиться до тех пор, пока он не возвращался: если ожидание затягивалось, она обычно дремала прямо в кухне. Но теперь, отягощенная усталостью, она не могла противиться желанию прилечь, но спала чутко, до тех пор, пока с улицы не доносился призывный свист ее блудного птенца. Тогда, насупив брови, она спускалась вниз и отмыкала дверь подъезда, обув стоптанные шлепанцы, накинув бумазейный халат с цветочками прямо на ночную рубашку, рассыпав в беспорядке по плечам свои черные как вороново крыло локоны, едва тронутые сединой, курчавые и крупные, как у эфиопов. С апломбом скакуна, проламывающегося через завалы, сын входил в дверь подъезда, еще трепеща от только что увиденного фильма. Весь пыл его мыслей был обращен к кинодивам, красивее которых не было в мире, к душераздирающим сюжетам и приключениям. Обгоняя Иду на лестнице, будучи не в состоянии приноровить свою порывистую походку к ее неспешной поступи, он, поднимаясь, развлекал себя тут же рождавшимися фантазиями. То он задерживал ногу, занесенную над ступенькой, то перескакивал через три или четыре одним махом, потом замирал столбиком, точно суслик, на верхней площадке, принимался демонстративно зевать, и вдруг одним духом взлетал по лестничному маршу, словно спешил в закрывающиеся ворота рая. Он всегда поспевал к двери квартиры задолго до нее, после чего, усевшись верхом на перила, чуть свесившись в пролет и поглядывая на Иду, которая, шлепая туфлями, поспевала за ним, он повторял, совершенно изнывая: «Да поднажми же, ма! Дай жизни! Дави на газ, и вперед!»

Дело кончилось тем, что у нее стало не хватать сил, и боясь, помимо всего, что он разглядит в конце концов и ее располневший живот, она смирилась и признала за ним пресловутое право на собственные ключи. Этот вечер явился для него праздником, это было как посвящение в мужчины у дикарей. Он выскочил из дома словно угорелый, не попрощавшись, потряхивая кудрями, похожими на колокольчики.

Таким образом, даже по мере увеличения срока беременности Иде не очень трудно было скрывать ее. Ее тело, несуразно скроенное и непропорциональное от талии и ниже, не очень реагировало на происходившие изменения, да и сами изменения выглядели умеренными. Наверняка это затаившееся в ней и плохо питаемое существо весило совсем немного и занимало мало места.

Хотя ввести карточки обещали только через несколько месяцев, многих продуктов стало не хватать уже сейчас, и цены пошли вверх. У Нино был самый период роста, он постоянно хотел есть, он был ненасытен, и его доля доставалась ему ценой урезания порций Иды и того невидимого пока существа, которое ничего для себя не просило. Оно, вообще-то говоря, начинало уже заявлять о себе, время от времени оно двигалось в своем убежище, но эти легкие толчки скорее извещали, чем служили средством протеста: «Ставлю вас в известность, что я тут, и, несмотря ни на что, я справлюсь с трудностями, в общем живу. Более того, мне иногда уже и пошалить хочется».

Газ в домах был отключен, и люди выстаивали долгие очереди, чтобы купить две-три лопаты угля. Ида потеряла былое проворство, по утрам она с трудом обходила магазины. Иногда наступавшая темнота застигала ее еще в пути. Если из какого-нибудь окна пробивался хоть крохотный лучик света, на улице тотчас принимались кричать: «Эй вы, сволочи! Уголовники чертовы! Гасите свеет!». Из притемненных питейных заведений слышались истошные звуки радиоприемников, либо там молодежь пела хором, отводя душу в забористых канцонеттах, совсем как в деревне. На некоторых безлюдных перекрестках Ида с сеткой картошки в одной руке и пакетом угля в другой в растерянности замирала: она панически боялась темноты. В эти моменты маленький человек в ней тут же реагировал резвыми толчками, которые, вероятно, имели целью подбодрить ее: «Ну чего ты боишься? Ведь ты же не одна. Ты, как-никак, в моем обществе».

Никогда ее не мучила проблема, не дающая покоя прочим матерям мальчик это или девочка… В ее положении подобное любопытство показалось бы ей постыдным капризом, вещью совершенно недозволенной. Ей было позволено только безразличие, только оно могло отвратить сглаз и порчу, если судьбе вздумается ее преследовать.

С наступлением теплых дней, вынудивших ее отказаться от шерстяного пальтишка, она попыталась покрепче стягивать бюст. Вообще-то она имела обыкновение давать ему свободу, чтобы было не так больно, хотя ее положение учительницы обязывало строго следить за собой. За эти последние месяцы ноги и руки похудели и стали, как у старых женщин, щеки у нее теперь горели, но втянулись, хотя форма их оставалась округлой; в классе, когда она писала на доске, некоторые буквы шли у нее вкривь и вкось. Лето выдалось ранним и удушливым, кожа ее день и ночь была покрыта потом. Но ей удалось дотянуть до конца школьного года так, что никто ничего не заметил.

Ближе к концу июня Германия напала на Советский Союз. В первых числах июля немецким чиновникам поручили организовать полную эвакуацию евреев из всех оккупированных стран (а это теперь была чуть ли не вся Европа), чтобы подготовить окончательное решение вопроса.

Мелкие торговки из гетто, с которыми Идуцца общалась мимоходом, стали совсем немногословными и уклончивыми, но продолжали вершить свои каждодневные делишки так, словно европейские события нимало их не касались. Время от времени она встречала и Вильму. Та была очень озабочена, потому что день ото дня собирать объедки становилось все труднее, а кроме того, каждый раз среди котов, живущих в развалинах, все большее число не являлось на перекличку. Она их знала всех наперечет и, озираясь, осведомлялась сокрушенно и безутешно: «Что, Хромоногого никто не видел? А Казанову? А того, одноглазого? А Фиорелло? А рыжего со струпьями? А ту беленькую, на сносях, которая жила у пекаря?»

Люди смеялись ей в лицо, и все же она была неисправима, и среди развалин Театра Марцелла по-прежнему раздавался ее зов: «Казанова! Усатый! То-о-л-с-тя-ак!»

От своих частных информаторов, синьоры и монахини, Вильма постоянно получала новые сведения, каковыми и делилась, понизив голос и сопровождая свои слова сумасшедшей жестикуляцией. Она рассказывала, к примеру, что во всей побежденной Европе дома, где заподозрено наличие хоть одного скрывающегося еврея, теперь замуровываются наглухо — и окна и двери, а потом туда пускают особый газ, который называется циклон. И что по полям и лесам Польши на всех деревьях развешаны мужчины, женщины и дети, вплоть до самых маленьких, и не только евреи, но и цыгане, и коммунисты, и партизаны… Тела их осыпаются кусками, и за них дерутся волки и лисы. И на всех станциях, где останавливаются поезда, можно видеть людей, работающих на рельсах, которые уже и не люди, а скелеты, и у них видны только глаза… Подобные отчеты принимались как фантазии, порожденные воспаленным мозгом Вильмы, и частично они таковыми и были, хотя факты, зарегистрированные позднейшими историками, должны были оставить их далеко позади. В самом деле, ничье нормальное воображение не могло бы без посторонней помощи додуматься до невероятно чудовищных и осложненных вещей, рожденных его антиподом, — то есть полным отсутствием воображения, присущим некоторым бренным механизмам.

Не только странные новости, исходящие от синьоры и монахини, но также и новости более или менее достоверные, услышанные в радиопередачах, продолжали там, в гетто, падать, словно в вату, в атмосферу настороженной пассивности. Впрочем, никто в гетто, да и вне его, не понимал еще значения многих канцелярских терминов, таких, как «эвакуация», «интернирование», «спецобработка», «окончательное решение» и многих других. Бюрократическо-технологическая организация мира находилась в самой примитивной фазе, она еще не испортила окончательно народное сознание. Большинство людей жило еще как бы в доисторическом периоде. А если так, то нас не должно особенно удивлять элементарное невежество каких-то там заурядных еврейских теток.

Только одна из них, синьора Соннино, которая держала галантерейный при лавочек возле Кафе дель Понте, в один прекрасный день, слыша, как из этого кафе доносится беснующийся голос фюрера, заметила как бы про себя: «Они там хотят устроить порядок, как в арифметике: прибавить, вычесть, потом умножить, а в результате у них из всех чисел получится ноль!!»

Рассуждая таким образом, она сосредоточенно потряхивала своей маленькой головкой, похожей на головку ящерицы, не переставая, однако, считать пуговицы, которые покупала Ида, и со стороны казалось, что этот подсчет ее и интересует больше всего, а вовсе не тот, другой.

Теперь все население вообще — арийцы и иудеи, бедные и богатые — считали, что нацифашисты наверняка победят, особенно после их недавних успехов в России и в Африке.

Но в голове Идуццы все выслушанные ею разговоры теперь сливались в глухой шум, словно поток печатных букв, которые показывают и называют неграмотному. Дома, по вечерам, при свете тусклых лампочек, делавших из комнаты подобие часовни, фашист Ниннарьедду распевал своим еще не установившимся теноровым голосишком:

Командир, мне не надо хлеба,

дай мне порох для мушкета!

Но то и дело он варьировал текст:

Командир, мне не надо хлеба,

дай мне кофе и бифштексов!

Он выпевал это во все горло, распахнув окна, специально для того, чтобы покрасоваться и показать, что он плевать хотел на всяких там стукачей из квестуры. Но у Иды больше не было никакой охоты подниматься и закрывать окна, как она это делала раньше. Теперь она предоставляла ему делать все, что он хочет.

Время от времени по ночам город захлебывался сиренами воздушной тревоги; правда, люди, жившие в квартале Сан Лоренцо, не обращали на них особого внимания, они были убеждены, что Рим никогда бомбить не будут из-за покровительства, оказываемого Папой римским, который в самом деле получил прозвище «противовоздушной обороны вечного города». Поначалу Ида не знала, что делать, и пыталась будить Нино, но он только уютнее устраивался на своем диванчике, бормоча: «Кто там?.. Кто там? Я сплю!»

Однажды в полусне он даже пробормотал что-то насчет оркестра с саксофоном и ударником.

На следующий день он осведомился, объявляли ли нынче ночью тревогу, и был недоволен тем, что Ида испортила ему сон. Он сказал ясно и определенно, чтобы она больше его не будила, если опять завоет сирена.

«Все равно она ничего нам не сделает, эта сирена! Ма, ну разве ты не видишь, что здесь никогда ничего не происходит? Английские бомбы, держи карман шире! Они бумажные, эти бомбы!»

Впоследствии и она тоже перестала вскидываться при звуках воздушной тревоги; она просто переворачивалась с боку на бок, полупроснувшись под влажными от пота простынями, и опять засыпала под вой сирен и хлопки зенитных орудий, доносившиеся издалека.

В одну из ночей, незадолго до начала очередной тревоги, ей приснилось, что она разыскивает больницу, чтобы родить. Но все от нее отмахивались, она ведь была еврейкой, и ей говорили, что ей нужно обращаться в еврейскую больницу, указывали на белое-белое бетонное здание, в котором не было ни окон, ни дверей. Через какое-то время она оказалась внутри здания. Это была огромная фабрика, освещенная ослепительными лучами прожекторов; рядом с нею не было никого, только гигантские машины, очень сложные, с зубчатыми колесами, которые крутились с ужасающим скрежетом. Вдруг каким-то образом стало понятно, что это вовсе не скрежет, а треск новогодних хлопушек. Тут же она оказывается на морском побережье, рядом с нею множество ребятишек, и среди них виднеется Альфио, он тоже стал маленьким мальчиком. Все они тоненькими голосами протестуют, потому что отсюда, снизу, им никак не разглядеть фейерверка — нужно взобраться на холмик, на балкон… «Уже полночь, а мы так ничего и не увидели»… но вдруг взморье, что лежит перед ними, разом волшебно озаряется грандиозными и бесчисленными гроздьями огней — зеленых и оранжевых, и гранатово-красных, на синем фоне ночной воды. И детишки довольны, они говорят: «Отсюда видно даже лучше, чем сверху, в море отражается весь город, вплоть до небоскребов и горных вершин».

В последнее время почти каждый день, говоря себе, что ей нужно купить какую-то мелочь, а на самом деле не имея никакого определенного повода, Ида, выходя из школы, направлялась в еврейский квартал. Ее притягивал туда какой-то ненавязчивый зов — так запах хлева притягивает к себе теленка, а запах песчаной бури зовет к себе араба; но вместе с тем это был какой-то импульс неотложной необходимости, тот, что огромная звезда постоянно посылает обращающейся вокруг нее планете. Из района Тестаччо, где находилась ее школа, она за несколько минут доходила до небольшого обособленного поселения возле синагоги; но и после начала летних каникул, несмотря на то, что от Сан Лоренцо до еврейского квартала расстояние было куда больше, она нет-нет да и следовала привычному призыву. Так вот и случилось, что однажды после обеда, в самом разгаре лета она попала в один продуктовый магазинчик всего через несколько часов после того, как лавочница, прямо в служебном помещении, разрешилась от бремени здоровым младенцем. По магазину еще сновала повитуха, неаполитанская еврейка. Своими густыми бровями, крупным крючковатым носом, колоннообразными ногами, широтой шага и даже манерой нахлобучивать белый полотняный колпак на седые, вьющиеся кольцами волосы, она напоминала пророка Иезекииля с известной гравюры.

Ида набралась смелости, улучила минуту и, отведя эту женщину в сторонку, тихонько спросила у нее адрес — якобы для одной родственницы, которой он очень скоро может понадобиться. Объясняя, она покраснела до корней волос, точно речь шла о какой-то непристойности. Но Иезекииль, хотя Ида была ей совершенно незнакома, восприняла ее просьбу как нечто абсолютно уместное и естественное. Более того, она велела передать родственнице массу ободряющих пожеланий, и проворно протянула кусочек картона, на котором был напечатан адрес, телефон и имя. Ее тоже звали Ида, а по фамилии она была Ди Капуа. Проживала она возле базилики святого Иоанна.

По мере того, как лето шло к зениту, среди вороха проблем, одолевавших Иду, самой тяжелой становился Нино, который еще ни о чем не подозревал. Совсем пришибленная, она ждала приближения того дня, когда ей нужно будет поневоле перед ним оправдываться; как именно — она не знала. Временами она подумывала, что надо бы для родов поехать в какой-нибудь другой город, а потом, вернувшись с ребенком, сделать вид, что он ей поручен какой-нибудь скоропостижно умершей родственницей… Но Нино было прекрасно известно, что у Иды не было никаких таких родственников, не говоря уже о родственнице близкой, от которой пришлось бы принять — это по нынешним-то временам! — такую обузу, как воспитание маленького ребенка! Нино вовсе не был простачком, которого можно было провести на мякине. И получалось, что для Иды и здесь не было другого выхода, кроме как отступить перед натиском неизвестности и предоставить действовать судьбе.

Ребенок, между тем, решил ей помочь, он на несколько недель ускорил собственное рождение, которое намечалось на осень, но произошло в конце августа, в то время, как Нино находился в тренировочном лагере авангардистов. Двадцать восьмого августа Ида почувствовала первые схватки. Она была дома одна; ее охватила растерянность, и она, даже не позвонив по телефону, села на трамвай, шедший туда, где жила повитуха.

Пока она поднималась по длинной, длинной лестнице, схватки усилились и стали просто непереносимыми. Дверь ей открыла Иезекииль собственной персоной, а она, не в силах что-либо объяснять, бросилась, едва войдя, на первую попавшуюся кровать, крича: «Синьора! Синьора! Помогите!». Она корчилась и вопила, в то время как опытная Иезекииль невозмутимо стала освобождать ее от одежды. Ида, даже сотрясаемая судорогами, просто помертвела от ужаса, что сейчас ее увидят голой; сопя и пыхтя, она пыталась прикрыться простыней. Повитуха старалась освободить ей грудь, но Ида вцепилась в ее руки мертвой хваткой, желая помешать — дело в том, что под бюстгальтером у нее был приколот булавкой чулок, содержавшей все ее сбережения. Несмотря на трудности войны, она не оставила привычку каждый месяц кое-что откладывать из своего жалованья. Не доверяя завтрашнему дню, и хорошо зная, что она одна в этом мире и не может рассчитывать ни на чью помощь, что бы с нею ни приключилось, она сосредоточила в этом жалком чулке всю свою независимость, свое достоинство, свои сокровища. Там было всего несколько сотен лир, но ей это казалось значительной суммой.

После того, как Иезекииль не без труда поняла причину ее остервенелого сопротивления, она уговорила-таки Иду, и та дала снять с себя бюстгальтер. Чтобы Ида успокоилась, повитуха засунула бюстгальтер под тот самый матрац, на котором Ида лежала, не откалывая от него чулка.

Роды были недолгими и вовсе не трудными. Казалось, что младенец старается выбраться на свет своими собственными силами, не доставляя никому хлопот. И когда раздался последний вопль, после которого роженица с облегчением откинулась на подушку, заливаемая собственным потом, словно струями соленого моря, повитуха возвестила: «У вас мальчоночка!»

Это и в самом деле был мальчоночка — мальчик, но совершенно крохотный. Младенец этот был так мал, что спокойно умещался на двух чуть разведенных ладонях повитухи, словно в корзинке. И после того, как он утвердил себя, совершив героическое усилие, чтобы явиться на свет без посторонней помощи, у него не осталось даже голоса, чтобы плакать. Он возвестил о себе криком столь тихим, что выглядел козленком, который явился на свет последним из всего помета и был забыт где-то в соломе. И все же, при своих миниатюрных размерах, он был ладненьким и даже миленьким, хорошо сложенным, насколько это можно было понять. И он намеревался остаться жить — потому что, когда прошло время, он по собственной инициативе и весьма настойчиво стал искать грудь.

Мать — и об этом позаботились все части ее материнского аппарата — могла предоставить младенцу необходимое ему молоко. Та не слишком обильная еда, которой она питалась, вся распределилась между малышом, скрытым в ее утробе, и образованием необходимого запаса молока. Что же касается ее самой, то после родов она так осунулась, что стала похожа на бродячую собаку, ощенившуюся прямо на улице.

Волосы новорожденного — они свалялись в прядки, казавшиеся перьями — были темными. Но как только он чуть-чуть разлепил веки, то уже в двух полураскрытых луночках Ида моментально признала те темно-синие проблески, которые так накрепко связались с ее скандальным приключением. Впрочем, оба глазика очень скоро раскрылись на всю ширину и оказались, на фоне миниатюрного личика, такими большими, что было понятно — они ошеломлены и зачарованы тем зрелищем, которое предстало перед ними. И безо всякого сомнения, их цвет — пусть даже поначалу подернутый молочной пленкой — абсолютно точно воспроизводил ту, другую синеву.

А вот чьи черты лица ему достались — этого понять было еще нельзя. Можно было только убедиться уже сейчас в их тонкой и изящной фактуре. Вот разве только рот — он, пожалуй, напоминал несколько тот, другой рот — губы были мягкими и слегка выпячивались.

Пока что Ида была не в состоянии двигаться, и поэтому осталась в доме Иезекиили. Та отдала ей кровать, а себе приспособила тюфячок в кухне, бросив его прямо на пол. Квартира, в которой повитуха жила в одиночестве, состояла из кухни и спальни. В спальне стояла большущая неаполитанская кровать, железная и крашеная; единственное окно выходило на улицу, и в него наискось виднелась базилика святого Иоанна со своими пятнадцатью огромными статуями Иисуса Христа, святого Иоанна и всех Отцов церкви.

Повитуха была довольна и даже горда этим своим уединенным жилищем. Глядя, как она по нему двигается — в длинном, до полу полотняном халате, похожем больше на тунику, — нельзя было понять, женщина это или почтенный старец. Голос у нее тоже был не женским, а скорее старческим. Он очень смахивал на те басовые голоса, которым в операх поручают партии преклонного возраста королей или отшельников.

На второй день она напомнила Идуцце, что ребенку нужно дать имя, и Ида ответила, что уже решила назвать его Джузеппе — так звался его дед по матери, то есть ее отец. Иезекииль на этом не успокоилась. Одного-единственного имени недостаточно, говорила она, требовалось еще и второе имя, и даже третье. Вот об этих двух именах Ида как-то забыла подумать. Тогда повитуха, поразмыслив немного, предложила дать мальчику второе имя Феличе — «счастливый» — чтобы жизнь дала ему счастье, а третье имя Анджолино — «ангелочек» — потому что тельце его было совсем миниатюрным, и глаза у него были синие, как небо, и он был таким послушным, и беспокойства от него было совсем немного.

Когда с именами было все выяснено, повитуха вызвалась лично пойти в бюро регистрации и подать нужное заявление, и Идуцца поначалу противилась — по хорошо понятным причинам. Но потом она задумалась: перед ней был выбор — заявить о своем бесчестии напрямую ответственному чиновнику муниципалитета или рассказать обо всем повитухе. Она предпочла иметь дело с повитухой. И не давая ей никаких словесных объяснений, на листке, который она потом отдала в сложенном виде, она написала дрожащей рукой, печатными буквами:

Джузеппе Феличе Анджолино

родился в Риме 28 августа 1941 года

от Иды Рамундо, вдовы Манкузо

и Н. Н.

Ежедневно, когда приходило время трапезы, Иезекииль появлялась дома и готовила еду, но во все остальные часы она неизменно отсутствовала — бегала по своим акушерским делам. И Ида целыми днями лежала в этой огромной кровати, на чистейших простынях, рядом со своим Джузеппе, который был слишком маленьким, чтобы удобно чувствовать себя среди таких громадных людей, населявших этот мир. Большую часть времени оба они спали. Удушливый зной повис над городом; но даже и обильный пот, в котором Ида буквально плавала, давал ей ощущение отрешенности и полного бездействия, он был похож на теплое и соленое море, в котором растворялось ее тело. И она была вполне согласна умереть в этой постели вместе со своим ребенком, их уход с этой земли был бы похож на отплытие лодки.

На четвертый день она решила вернуться домой. Иезекииль вызвалась проводить ее, но Ида и слышать об этом не хотела. При мысли, что эта женщина появится в ее краях, ее охватила паника. Да, любой человек, посвященный в ее секреты, становился фигурой, источавшей опасность; она старалась избежать опасности, действуя, как звери, живущие в пустыне, которые прикапывают собственные следы, чтобы их не учуял враг.

Она приготовилась уйти одна; из осторожности она решила дождаться темноты. Когда пришел черед расплачиваться, Иезекииль взяла с нее стоимость питания, но за все остальное (она же видела ее тело, изможденное и вспухшее, видела и одежду Иды, и все это, несмотря на наличие пресловутого чулка, говорило о бедности) она не пожелала взять денег. Она подыскала обширный застиранный лоскут, совершенно чистый, в который и завернула безмятежно спавшего Джузеппе так, что наружу торчал один лишь нос. С этим свертком в одной руке и сумкой в другой Ида села на трамвай, идущий в Сан Лоренцо. Как и всегда по вечерам из-за затемнения фонари на улицах не горели, а притемненные лампочки в трамвайном вагоне едва давали тусклый голубоватый свет.

Однако же сумерки на этот раз были ей на руку — домой она добиралась, словно злоумышленник, возвращающийся на место преступления; и ей удалось добраться до своего подъезда так, что никто ее не заметил. Ее спаленка была угловой, а единственное окно выходило на улицу с оживленным движением. Благодаря этому обстоятельству изредка раздающееся хныканье Джузеппе вряд ли могло донестись до соседей, которых Ида хотела оставить в неведении как можно дольше. Она пристроила своего крохотного сынишку сбоку от собственной двухспальной кровати, в железную кроватку с сеткой, в которой в первые годы спал Нино; потом туда складывали одеяла, коробки, старые книги и разный другой хлам. В ней Джузеппе, словно изгнанник, скрытый в потаенном убежище, полеживал целыми днями, спал и набирался сил.

Нино должен был отсутствовать до середины сентября, школы были закрыты, частных уроков в эту пору у Иды не было, и она большую часть времени проводила дома, выходя только ради самых необходимых покупок, когда начинало смеркаться. Среди всевозможных сомнений спрашивала она себя и о том, следует ли окрестить новорожденного, чтобы лучше защитить его от попадания в пресловутый список не-арийцев; но мысль, что она понесет его в какую-то церковь, ей претила, это казалось ей откровенным предательством, преступлением против убогого района, в котором жили отщепенцы-евреи. И она решила, что пока оставит ребенка безо всякой религии — «потому, — сказала она себе, — что он, в отличие от Нино, обладает лишь половиной генеалогического древа. Каким образом смогу я доказать, что вторая половина у него арийская? Власть скажет, что он еще меньше ариец, чем я сама. Да и потом он так мал, что я, куда бы меня ни отправили, возьму его с собой, пусть даже нам вместе придется умереть».

Пятнадцатого сентября для нее настал трудный день — примерно на эту дату было назначено возвращение Нино. Наступала очередь неотвратимого объяснения, которое она пыталась оттянуть, как только могла. В уме ее опять периодически стала всплывать прежняя единственная и жалкая версия. Не пустить ли ее в ход, эту версию о несуществующей родственнице? И она вновь и вновь принималась пережевывать ее, неохотно и неуверенно, отчего в душе тут же рождалась тоска и отвращение, а сердце начинало учащенно биться. Но как раз в эти дни Нино и вернулся, а поскольку у него были свои ключи, он в ее отсутствие вошел в квартиру без затруднений.

Еще стоя за дверью, возясь с сумками и замком, она услышала какие-то шорохи, доносящиеся из комнат. Войдя в прихожую, она увидела брошенный на пол рюкзак. Тут же появился Нино, он еще не успел снять форменные брюки авангардиста, но щеголял уже с голой грудью, — из-за жары он, едва войдя, поспешил стащить с себя рубашку. Он был весь черный от загара, в глазах у него прыгали странные, необыкновенные живчики. Звенящим голосом он с несказанным изумлением произнес: «Послушай, ма! Это кто?»

И тут же, опережая ее, вошел в спальню, где, похмыкивая и посмеиваясь — целый праздник смешков, которые сами по себе стоили хорошей беседы, — наклонился над кроваткой. А в кроватке был Джузеппе, и он смотрел на Нино, словно сразу его узнал. Его взгляд, все еще затуманенный, как у всякого новорожденного, словно бы выражал в этот миг первую в его жизни мысль, и это была мысль радостного взаимопонимания, это была мысль мыслей. И даже его ножки и ручки, слегка подпрыгивая, помогали ему эту мысль выразить.

«Так кто же это, ма? Кто?» — повторял Нино, ошалев от любопытства.

Нужно было отвечать, но у Иды кружилась голова, она физически чувствовала, как пресловутая басня о родственнице уже висит у нее на языке, — и все-таки она, распроклятая, так и не пожелала оформляться на ее губах. И единственное объяснение, которое как-то по-глупому у нее выговорилось, было: «Это вот… его нашли на улице!»

«Кто же это его нашел?» — снова спросил Нино, приходя в возбуждение от такого незаурядного события. Но возбуждение длилось всего миг: он не успел, можно сказать, еще и заметить смущенного румянца у матери, как уже перестал ей верить. Взгляд его, преждевременно проницательный и почти циничный, переместился с пунцовых от смущения щек матери на ее фигуру, ища признаки того состояния, на которое он в свое время не обратил должного внимания. Секунд на десять он задержался на забавной мысли: у его матери есть любовник. «Но кто же это на нее польстился, ведь она такая старая?» — спрашивал он себя в сомнении. «Скорее всего это было мимолетное приключение, только на один раз…» — заключил он про себя. Между тем, по выражению его глаз Ида уже успела сообразить, что он все понял; однако же ему не очень важно было знать, откуда на него свалился этот нежданный подарок; гораздо важнее было обеспечить его за собой на вечные времена. И отказываясь беззаботно и немедленно от всяких дальнейших расследований, он тревожно осведомился: «Но ведь теперь мы его оставим? Он будет жить с нами, правда?»

«Ну, конечно…»

«А как его зовут?» — спросил он, просияв.

«Джузеппе».

«Значит, Пеппе! Пеппиньелло! Эй, эй!» — восклицал он, наклонившись над младенцем. А младенец следил за его дурачествами, как начинающий ученик, он был рад и благодарен, что уже с этого дня ему дают уроки жизни. «Послушай, ма, можно я поношу его на руках?» — предложил Нино, нетерпеливо протянув руки к колыбели.

«Оставь! Нельзя! Ты его уронишь!»

«Скажешь тоже! Я жму двойной вес, как же я его уроню! — возразил Нино с негодованием. Но все же не стал брать ребенка на руки и в великом завихрении мыслей перешел совсем к другому вопросу, который тоже следовало решить, воспользовавшись благоприятным случаем. И тут же потребовал: — Ма, послушай! Теперь, когда у нас есть Джузеппе, мы можем завести пса!»

Собака всегда являлась предметом пререканий между ним и матерью. Он буквально изнывал от желания обзавестись каким-нибудь псом, она об этом и знать не хотела. Но в том состоянии ужасающей неполноценности, в котором она очутилась теперь, ей оставалось только уступить шантажу. «Почему же… впрочем… разве это так непременно… — такова была ее первая нечленораздельная реакция, и она уже сама по себе означала капитуляцию. Все же, собрав все силы, она добавила: — Ты хочешь погибели нашему дому, вот что я тебе скажу!»

Во время своих пререканий с Ниннарьедду ей случалось бессознательно подражать выдержанным в библейском духе тирадам Норы; однако же в ее устах и при ее физиономии двенадцатилетней девочки эти тирады выглядели откровенно комическими и абсолютно безобидными. А сегодня достаточно было посмотреть на Нино, уже изготовившегося к дальнейшим действиям, и тут же становилось ясно, что он ожидает ее безоговорочной сдачи. «…Да делай, что хочешь! О Боже, я так и знала, что этим кончится…»

«Ма, ты прелесть! Я сейчас принесу его домой! Там есть один песик, он меня всегда ждет возле табачной лавки!» — вне себя от радости закричал Ниннарьедду. Потом он на некоторое время замолчал, лелея в мыслях картины своей будущей жизни в обществе этой собаки — они, безо всякого сомнения, погружали его в состояние предельного счастья. И тут Ида, уже ругавшая себя за то, что уступила этой новой напасти, по-видимому, захотела извлечь и для себя кое-какую пользу из сложившейся ситуации. И она не без труда проговорила: «Послушай, Нино… я должна сказать тебе одну вещь… вещь очень серьезную. Прошу тебя — не говори никому ни слова об этом… об этом ребенке. В такое время лучше всего скрыть… скрыть, что он у нас есть. Но если люди дознаются и станут расспрашивать, то останется только одно — скажи, что это, мол, племянник, он остался без родителей, и его передали нам на попечение…»

В быстром взгляде Нино промелькнуло нахальство, сочувствие, ощущение своего превосходства — и полная независимость. Он повел плечом, скроил специфическую гримасу и ответил, приняв осанку революционера, сражающегося на баррикадах: «Если об этом спросят у меня, я отвечу: а вам какого хрена нужно?»

И в этот самый миг из кроватки послышался тоненький крик, тут же заставивший его расхохотаться. Засунув руки в карманы, он предложил матери: «А теперь мы отпразднуем появление Джузеппе! Ты ведь дашь мне на пачку сигарет, правда?»

«Я так и знала, тебе и из этого надо извлечь выгоду! Ты шкурник! И ты думаешь только о своем! И присваиваешь все, что только можешь! Хочешь устроить для Джузеппе праздник, а сам подаешь ему такие примеры? Тебе и шестнадцати еще нет, и что, в этом возрасте непременно надо курить?»

«Если не курить в шестнадцать, то когда же курить? В девяносто, что ли? — отпарировал он нахально и нетерпеливо. И тут же пошел в наступление, словно следуя порыву вдохновения: — И на мороженое дашь, ладно? Даже не так — мы купим два мороженых: одно — мне, другое — тебе».

«Нино, опомнись… Я что, по-твоему, миллионерша? Ты хочешь нас окончательно погубить! Да и потом это мороженое у частников, его неизвестно из чего делают…»

«Можно взять у молочника, рядом с табачной лавкой, он их делает на все сто».

«Или мороженое, или сигареты. Держи! Больше двух лир я тебе все равно не дам».

«Сигареты, и мороженое, и еще „Спортивный курьер“, и „Кинообозрение“. Ты забыла, ведь сегодня понедельник! Тут пять лир нужно, а вовсе не две. Ну ладно, ма, брось, опять начинаешь нудить, ты же не умрешь из-за этих занюханных пяти лир. Давай, ма, отслюни, решайся! Жмотишься хуже еврейки!»

Эта последняя фраза была обычным жаргонным выражением, никакого реального значения он в нее не вкладывал. Ни евреями, ни тем, что с ними происходит, Ниннуццо не интересовался вовсе, практически он знал о них не больше, чем о кимврах или финикийцах. Поэтому то, как мать невольно поежилась, прошло для него незамеченным. Но все же Иде нужно было отвести душу, и она прицепилась к нему по другому, изрядно заезженному, по правде говоря, поводу: «Послушай, сколько раз я тебе говорила — меня тошнит от этих твоих уличных манер, от подзаборных словечек. Ну кто скажет, что ты сын педагога и посещаешь классический лицей? Ты же выражаешься хуже извозчика! Ты ведь не из джунглей, у тебя образование, ты учился хорошему итальянскому языку…»

«Госпожа мадама, соблаговолите принять нижайшее приглашение: пожалуйте сюда один скудо».

«Ты грабитель… Видеть тебя не могу! Едва завижу, мне глаза начинает есть, словно дымом».

Нино, дрожа от нетерпения, начал насвистывать «Дойчланд юбер аллее». «В общем, давай сюда деньги», — прервал он ее.

«Деньги… Ты только о них и думаешь… На уме ничего, кроме денег!»

«Да без денег-то какой же праздник?»

Распаленный желанием пойти за гостинцами, не терпящий более никаких проволочек, он сейчас воспринимал узкое и замкнутое пространство квартиры как величайшую несправедливость. Он принялся расхаживать по комнате взад и вперед, раздавая пинки тапкам, тряпицам, пустому тазу — всему, что попадалось под ноги. «Гони монету, ма!» — заключил он, наступая на мать: ни дать ни взять, разбойник, да и только.

«Быть тебе вором и бандитом!»

«Быть мне командиром чернорубашечников. Как только подойдет мой год, я пойду сражаться за отечество и за дуче!»

Два последних слова он произнес с величайшим вызовом, словно это были ругательства. Чувствовалось, что перед лицом его детских притязаний всякого рода отечества и дуче, да и весь остальной мир становились лишь театральными героями и театральной сценой, и имели какую-то ценность лишь постольку, поскольку были нишей для его неистового желания жить. Снова он омрачился, вспомнив об этом своем совершеннолетнем возрасте, по достижении которого кончатся скандалы и всяческие обвинения в его адрес… Но тут вдруг эти мысли прорвались, а лицо озарилось первобытной радостью. В этот самый момент мать, вытащив из хозяйственной сумки потрепанный кошелек, протянула ему, наконец, вожделенные деньги. Схватив их со стремительностью знаменосца, занимающего только что отвоеванное поле сражения, он устремился к двери.

«Одеваться, значит, не будешь? Пойдешь на улицу голым?» — остановила его мать.

«А что такого? Уважать, что ли, перестанут?» — перебил он, подчиняясь, однако, необходимости. И пробегая назад, к стулу, на который он давеча бросил свою рубаху, он не удержался, замер на мгновение перед зеркальным шкафом и окинул себя удовлетворенным взглядом. Его ладно сбитое загорелое тело свидетельствовало о непрошедшем еще детстве, затылок был обрисован мягко, худенькие лопатки выпирали, но на руках уже обозначалась чисто мужская мускулатура, которой он и поиграл перед зеркалом, упиваясь самим собой в ненасытном желании самоутверждения. Потом, все так же не сбавляя темпа, он хотел было надеть форменную черную рубашку, но счел ее слишком заношенной и теплой и напялил беленькую трикотажную футболку, не поменяв при этом форменных авангардистских брюк. На разнобой этот ему было ровным счетом наплевать, так он спешил вырваться на улицу. Тут же его и след простыл.

Идуцца уже вполне настроилась, и даже с каким-то облегчением, на то, что в ближайшее время он не появится — ну, скажем, до позднего вечера. Зажав в кулаке пять лир, он летел на встречу со своей дворовой компанией, словно пчела на любимый подсолнух. Однако же не прошло и двадцати минут, как возня у входной двери возвестила о его возвращении. Но еще прежде него в комнату проник темно-рыжий песик, которого Нино вел на поводке; песик пританцовывал в настоящем пароксизме радости. Это была невысокая зверюшка, толстенькая, кривоногая, с хвостом баранкой. У нее была крупная голова, одно ухо стояло выше другого. В общем, это была типичная ничейная собака — или, как говорят славяне, бездомная собака. «Но как же так? Как же это? Что, прямо сегодня? Сегодня не надо, мы так не договаривались… Не сейчас, не сегодня!» — лепетала Ида, у которой от отчаяния пропал голос.

«А когда же еще? Я же тебе говорил, он меня все время ждет у табачной лавки. Он и сегодня там был. Весь этот месяц, пока меня не было, он сидел там и ждал. Он даже и на имя откликается! Блиц! Блиц! Видишь, он отвечает? Вот то-то!»

Тем временем Джузеппе опять открыл глаза. И он не только не показывал никакого страха, но был охвачен неким созерцательным экстазом при виде этой первой собаки… нет, при виде этого первого образчика фауны, который являл ему Творец. «Джузеппе, ты только посмотри, кто пришел! Блиц, поговори с Джузеппе, это праздник в его честь! Эй, Блиц, ты понял или нет? Подай голос!»

«Гав! Гав!» — высказался Блиц.

«У-угу-угу!» — отвечал ему Джузеппе.

Это было полное торжество Нино. Он разразился смехом, свежим и трескучим, словно гирлянда фейерверочных огней, опрокинулся на спину, и началась возня с Блицем — прыжки, кувыркание и валяние по полу. Наконец, решив отдохнуть со всеми удобствами, он присел на краешек кровати и вытащил из заднего кармана штанов полураздавленную и перекрученную сигарету. «Я смог купить только две сигареты, — сказал он с плохо скрытым сожалением, залихватски закуривая — на целую пачку денег не хватило. Мороженого тоже не купил, все равно его домой не донести». По правде-то говоря, на одну порцию, самую малую, он все-таки выкроил, съев ее прямо у прилавка. Но эту мелкую подробность он опустил, Иды она не касалась. «А на сдачу я купил поводок и ошейник вот для него», — объяснил он с гордостью. И наклонившись над Блицем, который успел уже уютно устроиться возле его ног, он стал отстегивать поводок. «Он из настоящей кожи и не самодельный, — похвастался Нино. — Роскошная вещь!»

«Значит, стоит бог знает сколько…»

«Так он же не новый! Я подержанный купил, по случаю, у продавца газет. Он от его щенка остался, щенок теперь вырос и живет в деревне, возле Тиволи. Помнишь ту малюсенькую собачонку, которая то и дело мочилась на газеты? Как, ты не помнишь? Да я же тебе сто раз показывал! Она теперь породистая собака! Эльзасский волкодав. Вот, смотри, здесь на бляшке ошейника так и осталось его имя: „Волк!“ Но я его соскребу гвоздем, иначе все поймут, что ошейник подержанный. Потому что Блиц по породе ведь не волкодав».

«И кто же он по породе?»

«Дворняжка, кто еще? Незаконнорожденный». Это нечаянно сорвавшееся слово толкнуло Иду, от него она тут же покраснела: невольный взгляд ее обратился в сторону кроватки, словно ребенок мог услышать и понять. Тут Нино оформил витающую в воздухе мысль до конца. «Ну да, — сказал он, — Джузеппе ведь тоже незаконнорожденный. Теперь у нас в доме целых два незаконнорожденных!» — подытожил он, внезапно развеселившись при этом открытии.

Но тем временем он, поднеся руку к карману, чтобы нашарить в нем гвоздь, извлек из него последнее свое приобретение, о котором он чуть не забыл. «Эй, Блиц! — воскликнул он, — я совсем запамятовал, ведь я же припас тебе ужин! Ну-ка, лопай!» И вытащив страшненького вида сверток с требухой, он швырнул его псу. Тот сделал неуловимое движение, словно фокусник, и требуха тут же исчезла.

Нино глядел на все это с гордым видом.

«Порода Блица называется еще и звездной породой, — продолжал он, улыбаясь очередному открытию, от которого его распирало. — Блиц! Ну-ка покажи нам звездное небо!»

И Блиц проворно опрокинулся на спину. Снизу, как и сверху, его шкура была ровного коричневого окраса, но в середине живота виднелась небольшая россыпь белых пятен, образовывавшая как бы созвездие. Это была единственная его особенность, единственная красота, но рассмотреть ее можно было лишь когда он лежал на спине. И он был так счастлив выставить эту красоту напоказ, пребывая почти в экстазе, что так и лежал бы в этом положении, если бы Нино не заставил его подняться, пощекотав кончиком ботинка.

Однако Идуцца не принимала никакого участия в этом спектакле, слово «незаконнорожденный» повергло ее в глубокое ошеломление. Ее погасшие глаза, так и не рассмотревшие созвездия на брюхе Блица, вдруг нащупали бумажку, в которую была завернута требуха. Вид этой бумажки дал Иде другую тему для разговора, на которой можно было отвести душу…

«Значит, теперь у нас, — с горечью воскликнула она, — теперь у нас в доме лишний едок, и его надо кормить!.. Ну, и кто же это даст нам на него карточку?»

Нино помрачнел и не удостоил ее ответом. Вместо этого он обернулся к собаке, и, приблизив лицо к ее морде, сказал конфиденциально, почти интимно: «Ты не обращай внимания, пусть она говорит, что хочет. Я о тебе сам позабочусь, мне друзья помогут. От голода ты не помрешь, уж это точно. До сегодняшнего дня кто тебе еду добывал, а? Вот и скажи им всем, ихняя дерьмовая жратва нам не нужна, ведь правда?»

«Вот, вот, — снова вмешалась Идуцца, издав трагический вздох, — теперь, значит, ты и животное учишь своему дикому языку, этой похабщине? А потом эти непристойности станет повторять твой брат…»

При этом последнем слове, нечаянно вылетевшем у нее изо рта, она вздрогнула, словно ее ударили палкой. Затем, совершенно уничтоженная, она, двигаясь, словно побитая зверюшка, обернулась и подобрала с пола кусок замасленной бумаги. Глядеть на сына она больше не осмеливалась.

Но Нино воспринял это слово с такой естественностью, что едва его заметил. Он возразил ей — с воодушевлением, почти сияя: «А мы здесь живем в Риме и говорим, как говорят все римляне! Как только переедем в Париж — а ждать уже недолго, Париж-то теперь наш! — мы все заговорим по-парижски! А когда очутимся в Гонконге, после еще одного похода, сразу перейдем на гонконгский. Я-то уж, будь спокойна, в Риме не задержусь. Я по миру прокачусь, как по пригороду, я его и на самолете облечу, и на горной машине объеду, пешком ходить не буду, это уж точно. Я проплыву и по Атлантике, и по Тихому океану, и Блиц тоже будет со мной. Мы объедем вокруг света и не будем нигде останавливаться! Мы побываем в Голливуде и в Гренландии, мы поедем в русские степи и будем там играть на балалайке. Мы съездим в Сен-Мориц, в Лондон и в Мозамбик. И в Гонолулу тоже, и на Желтую реку, и… и… И Джузеппе я возьму с собой! Джузеппе, го-го-го, у-у-тю-тю… Я тебя тоже беру!»

Джузеппе тем временем опять уснул и не услышал ни одного пункта этой грандиозной программы. И в последовавшем за этим молчании между Ниннарьедду и Идой, которая до сих пор не поворачивалась к сыну лицом, развернулся немой заключительный диалог, который, возможно, даже не фиксировался их мыслями, но который их позы выражали с недвусмысленной ясностью.

Спина Иды, обтянутая платьем из искусственного шелка, испещренного пятнами пота, худая, с опущенными плечами — спина старой женщины — говорила Нино: «А меня ты что, не возьмешь?»

И сердитая физиономия Нино с его блуждающими по сторонам глазами и надменным, жестким ртом отвечала: «Вот уж нет. Тебя я оставлю здесь».

2

Джузеппе, родившийся раньше срока, с самого начала все осваивал раньше положенного времени. Обычные этапы развития, определенные самой природой, которые отмечают продвижение каждого грудного ребенка по дороге опыта, он проходил с неизменным опережением, и с таким опережением (по крайней мере, для той нелегкой поры), что я и сама бы тому не поверила, не разделяй я, некоторым образом, его судьбу. Казалось, что все его крохотные силенки сконцентрировались, с пылом и нетерпением, на чарующем зрелище мира, едва он бросил на него свой первый взгляд.

Через несколько дней после того, как Нино узнал о существовании брата, он не устоял перед искушением и поделился тайной с двумя-тремя наиболее близкими друзьями. Он похвалился перед ними тем, что в доме у него имеется маленький братишка, совершенно поразительный — он до смешного мал, но у него огромные глаза, и они разговаривают со всеми, кто на него смотрит. И в то же утро, воспользовавшись отсутствием Иды, он привел друзей к себе домой и познакомил их с Джузеппе. Они поднимались по лестнице впятером, считая Блица, который теперь следовал за Нино повсюду, словно был частью его души.

Когда они поднимались, один из друзей, мальчик из буржуазной семьи, выразил недоумение по поводу появления на свет этого самого братишки, которого им предстояло увидеть, потому что всем было известно, что мать Нино уже много лет является вдовой. Но с величайшим презрением к подобной косности мышления Нино ему ответил: «Ну, и что из этого? По-твоему, детей наживают только с мужьями?»

Он сказал это с такой покоряющей естественностью, что все прочие хором стали смеяться над этим несмышленым (а может быть, просто злым?) мальчиком и полностью его посрамили.

Как бы там ни было, Нино еще на лестничной площадке предупредил их, что существование братишки является большим секретом, и нельзя о нем рассказывать никому, иначе мать страшно рассердится — она, дескать, боится, что люди могут посчитать ее падшей женщиной. В ответ все друзья с видом заправских заговорщиков пообещали, что никому не выдадут секрета.

Они вошли в спальню, и их охватило разочарование, потому что Джузеппе в это время спал, и в этом сонном состоянии, если забыть о его миниатюрных, подстать пигмею, габаритах, он не представлял ничего особенного; более того, его веки, как оно бывает у всех новорожденных, были еще морщинистыми. Но неожиданно он их открыл; на его лице величиной с кулачок возникли огромные, широко распахнутые глаза, они обращались поочередно к каждому из визитеров, словно к необыкновенному, единственному в мире чуду — и всех охватила радость. Дело дошло до того, что Джузеппе, приведенный в доброе расположение духа столь многочисленной компанией, слегка улыбнулся.

Вскоре гости ретировались — они опасались, что мать может их застигнуть. Но Нино, сгорая от нетерпения, дождался ее возвращения специально для того, чтобы сообщить ей сногсшибательную новость: «Ты знаешь, что произошло? Джузеппе улыбнулся!»

Она восприняла это скептически: «Джузеппе, — сказала она, — еще недостаточно подрос, чтобы улыбаться, новорожденные дети начинают это делать только с полутора месяцев, в крайнем случае на сороковой день».

«Пойдем, ты увидишь сама!» — настаивал Нино.

Он потащил ее в спаленку, стараясь выдумать что-нибудь этакое, способное заставить брата снова продемонстрировать, какой он теперь молодец. Но ничего такого не понадобилось, потому что Джузеппе, едва его завидев, вновь улыбнулся, словно речь шла о желанном для него свидании. И с этих пор, видя Нино, тут же адресовал ему братскую улыбку, даже если за секунду до этого он плакал: улыбка эта очень скоро сменилась настоящими раскатами смеха, смеха довольного и дружественного.

Школы и гимназии давно уже возобновили работу, и с самого раннего утра квартира пустела. Даже Блиц, который был до безумия влюблен в Нино, не довольствовался тем, что ходил по пятам за ним и всеми его спутниками, куда бы те ни направлялись; он ожидал его у входа, когда тот направлялся в школу или на занятия по военной подготовке. Пришлось Нино снабдить его еще и намордником — существовала опасность, что собачники ненароком наткнутся на него и заарканят, приняв за беспризорного. И он велел выгравировать на его ошейнике: «БЛИЦ — собственность Нино Манкузо»; дальше шел полный адрес.

Случалось, что Нино по утрам пропускал уроки (это происходило довольно часто), и если он при этом проходил недалеко от дома, то забегал проведать Джузеппе, иногда в компании кого-нибудь из приятелей. (Это ведь было такое удовольствие — нарушить материнский запрет!) Визиты эти оказывались короткими, поскольку все эти мальчики, и Нино в частности, были жадны до разных других развлечений, ради которых они, собственно, и прогуливали занятия, но это всегда становилось своего рода праздниками, очарование которым придавала атмосфера недозволенности и тайны. Погода все еще стояла мягкая, и Джузеппе в своей кроватке полеживал совсем голышом, тем более, что для него еще не существовало никакого стыда. Единственным его чувством было настойчивое желание выразить посетителям собственную радость по поводу их прихода. А радость была бесконечной, поскольку он был уверен, что этот коротенький праздник будет длиться вечно. И в уверенности, почти безумной, что своими жалкими средствами он выразит эту бескрайнюю радость, Джузеппе собирал в одно мощное средоточие свои робкие подпрыгивания руками и ногами, и свои восхищенные взгляды, свое гуканье, улыбки и раскаты смеха; ему тут же отвечал целый хор неистовых приветствий, остроумных замечаний, два-три комплимента, бережный легкий поцелуй. В подобных случаях Нино непременно норовил продемонстрировать достойно, но не без тщеславия, разнообразные таланты своего брата; он наглядно показывал, к примеру, что тот, хотя и мал, обладает уже всем, что полагается мужчине и у него есть даже собственный краник со всеми принадлежностями. И при этом он почти никогда не плачет, но зато издает разнообразные возгласы, совершенно не похожие один на другой, которые Блиц превосходно понимает. И на руках и ногах у него имеются все двадцать ноготков, малозаметных, но абсолютно правильной формы, которые мать уже однажды подстригала… Ну, и все такое прочее. Однако же вдруг прибывшие неожиданно срывались с места все одновременно, как и пришли, и уходили прочь, напрасно призываемые обратно безутешным плачем Джузеппе; этот плач преследовал их даже на лестнице и одиноко затихал только тогда, когда его никто не мог услышать.

В первые недели Ида, как только заканчивались уроки, задыхаясь, мчалась домой, чтобы дать ребенку грудь, и всегда при этом запаздывала. Но ребенок быстро научился обходиться собственными силами — она стала оставлять ему рожок с молочной смесью, это давало возможность отлучаться на большее время. И ребенок, верный собственному намерению ни в коем случае не умирать, высасывал из рожка столько, сколько хватало сил. В росте он не очень прибавлял, но достаточно округлился, и на ручках и ножках у него даже образовались жировые складочки. И несмотря на затворнический образ жизни, щеки у него зарозовели, что очень мило оттеняло голубизну его глаз. Глаза во внутренней части радужки были темнее и напоминали синеву звездной ночи, а во внешнем ее кольце сохраняли голубой оттенок дневного неба. Его взгляд был всегда внимателен, он что-то сообщал, словно был включен в какой-то вселенский диалог, и следить за ним было чрезвычайно интересно. Его беззубый ротишко с выступающими вперед губами напрашивался на поцелуи с той же вопрошающей тревогой, с которой он тянулся к молоку. Волосы его были темны, но не кудрявы, как, скажем, волосы Нино; они лежали гладкими прядками, влажными и блестящими, словно перышки некоторых перелетных уток, называемых кряквами. Среди многих прядок уже тогда выделялась одна, что была побойчее прочих, у самого темени — она всегда стояла торчком, точно восклицательный знак, и никакой гребень не мог ее пригладить.

Он очень быстро запомнил все имена членов своей семьи: Ида была «ма», Нино был «ино» или «айе» (от Ниннарьедду), а Блиц был «и».

Для Блица тем временем образовалась весьма трагическая дилемма. Поскольку мало-помалу Джузеппе и он понимали друг друга все лучше и лучше, переговариваясь и играя на полу с невероятным удовольствием, он по уши влюбился и в Джузеппе, не говоря уже о Нино. Но Нино постоянно был в отлучке, а Джузеппе из дома никуда не выходил, и поэтому для него оказывалось невозможным постоянно жить в обществе обеих своих привязанностей, к чему он постоянно стремился. В результате и тот, и другой причиняли ему страдания: если он находился в компании одного, то достаточно было произнести имя второго, достаточно было легчайшего запаха, напоминавшего об этом втором, как тут же его ностальгия вставала, так сказать, торчком, словно флажок на ветру. Порою, когда он сидел на страже перед школой, подолгу ожидая Нино, он принимался вдруг, словно некое облако приносило ему весточку, нюхать воздух и жалобно скулить, вспоминая Джузеппе, сидевшего взаперти. В течение нескольких минут его раздирали диаметрально противоположные желания, толкавшие его попеременно то в ту, то в другую сторону, но в конце концов, преодолев сомнения, он бросался в сторону дома в квартале Сан Лоренцо, бороздя воздух своим остроконечным намордником, словно корабль, рассекающий волны. Но добравшись до цели, он натыкался на закрытую дверь, и хотя голосом, который умерялся намордником, он и продолжал неистово взывать к Джузеппе, все было бесполезно — Джузеппе, даже слыша его скуление, страдая в своей одинокой комнате от желания впустить пса, не мог решительно ничего сделать. Тогда Блиц покорялся своей участи, укладывался на лестнице и иногда, в избытке терпения, засыпал прямо у двери. Наверняка он видел любовные сны, напоминавшие ему о Нино, потому что по прошествии некоторого времени он встряхивался ото сна и с отчаянным лаем пускался вскачь вниз по лестнице, после чего, проделав обратный путь, он усаживался перед школой.

Нино вовсе не проявлял ревности по поводу этой двойной любви. Он считал ее не предательством, а вещью очень лестной, поскольку чувство, которое он питал в равной степени и к Блицу, и к Джузеппе, было оправдано их ответным восторженным чувством. Более того, он и сам делал порою широкие жесты — он убеждал Блица остаться дома и составить Джузеппе компанию. Такое случалось, когда он ходил в кино, или на собрание авангардистов, или еще куда-нибудь, где собака была бы явно не к месту. Подобные оказии были незабываемыми минутами счастья для Джузеппе, и очень может быть, что именно во время таких вот тет-а-тетʼов с Блицем он и научился собачьему языку. Этот язык, вместе с другими средствами общения, которыми располагают звери, должен был служить ему верой и правдой до последней его минуты.

Правда, за вычетом этих немногих счастливых часов, Джузеппе никогда ни с кем не общался. После того, как схлынул интерес новизны, Нино стал приводить своих приятелей все реже и реже, а потом такие визиты и вовсе прекратились. А других людей в доме не появлялось. У Иды не было ни родственников, ни друзей, к ней никто не приходил и раньше, а уж теперь-то и подавно — позор-то ведь надо было скрывать.

Те люди, которых она встречала поблизости от дома или в своем квартале, оставались для нее чужими; среди них, как и среди остальных ее римских знакомых, никто, вроде бы, не раскрыл еще ее секрета. Правда, из-за несдержанности Нино в самом доме было двое-трое мальчишек, которые этот секрет знали, о чем Ида не имела понятия. Но мальчишки эти держали слово, данное Нино, и умолчали обо всем даже в собственных семьях — тем охотнее, что хранить тайну, укрываемую от взрослых, было вдвойне приятнее.

Разумеется, в кругу друзей Нино пересуды о тайне, да еще такой страшной, были у всех на устах, но пока что они не выплескивались за пределы всей этой компании. Тут нужно сказать, что на самом-то деле люди по мере того, как война набирала обороты, думали совсем о другом и сделались куда менее любопытны. А с другой стороны, для Рима да еще для квартала Сан Лоренцо рождение несчастного маленького бастарда (пусть и сына учительницы) даже и в те старомодные еще времена не являлось таким уж сенсационным известием, чтобы расклеивать листовки или провозглашать о нем на всех перекрестках!

Короче говоря, Джузеппе рос себе да рос, занимая положение некоего изгнанника, убежище которого было известно только всевозможным мальчишкам из разных семей и разных кварталов, объединенных узами общей тайны. Очень вероятно, что и среди римских собак этот секрет начинал тоже распространяться, поскольку Блиц во время своих бдений частенько общался с бродячими и беспризорными псами; однажды, во время одной из своих ностальгических пробежек в квартал Сан Лоренцо, он прибыл туда в сопровождении еще одной собаки, дворняги, как и он сам, но куда более поджарой и вида аскетического, похожей на Махатму Ганди. Однако же им и в этот раз никто не открыл двери, и оба пса не солоно хлебавши побрели назад, но двинулись разными путями. Они немедленно потеряли друг друга из виду и после этой единственной встречи никогда уже больше не виделись.

…1942

Январь–февраль

Созывается так называемая «конференция в Ванзее», где вырабатываются принципы расового планирования (децимация низших рас посредством принудительных работ и физического изнурения, разделение мужчин и женщин, специальная обработка и прочее).

В тихоокеанском бассейне и на всем Дальнем Востоке наблюдаются крупные успехи японцев; они овладели Индокитаем и значительной частью Китая, стремительно продвигаются вперед и уже начинают угрожать британским владениям в Индии.

Главарь националистов Чан Кай-Ши назначается командиром союзных войск в Китае, где с 1937 года продолжается война против японской агрессии.

Отважные оборонительные операции осуществляет итальянский экспедиционный корпус, действующий в России и лишенный подобающих вооружения и экипировки, соответствующих условиям зимней кампании.

Соединенные Штаты производят чрезвычайные финансовые вложения в военную промышленность (планируется произвести 35 тысяч артиллерийских орудий, 75 тысяч танков, 125 тысяч самолетов).

В Северной Африке итальянские и немецкие части снова занимают Бегази, столицу Киренаики.

Март–июнь

В нацистском концентрационном лагере Бельзен запускается в эксплуатацию «камера смерти».

На сессии рейхстага в Берлине Гитлер (который уже принял личное командование над немецкой армией) официально получает чрезвычайные полномочия с правом распоряжаться жизнью и смертью любого германского гражданина.

Начинается мощное наступление английской авиации, которая применяет тактику «бомбометания по площадям» (переняв ее у немцев), то есть воздушных ночных налетов, не ставящих задачу разрушения конкретных целей, когда сбрасываются десятки тонн фугасных и зажигательных бомб, которыми насыщаются любые зоны гражданской застройки. В ответ немецкая сторона прибегает к репрессивным мерам.

В тихоокеанском бассейне флот Соединенных Штатов в двух сражениях наголову разбивает японцев.

В Северной Африке итало-немецкие части переходят в контрнаступление и ценою огромных потерь вновь завоевывают утраченные было территории, дойдя до Эль Аламейна, поселения на египетской территории.

Июль–август

Среди новинок, произведенных мировой военной промышленностью, проходят испытания четырехмоторные бомбардировщики «Летающая крепость» и «Либерейтор», созданные в Соединенных Штатах; они, однако, уже не предназначаются, по гуманитарным соображениям, для «бомбометания по площадям».

В подкрепление немецким войскам, действующим на Дону, Италия посылает в Россию новый экспедиционный корпус, составленный из лучших солдат страны (в основном из альпийских стрелков), который, однако, оказывается скандально лишенным не только средств обороны и наступления, но даже вещей, необходимых для элементарного выживания.

На Волге немцы осаждают Сталинград, где сражения идут среди развалин — буквально за каждый дом.

Англичане снова берут под арест Махатму Ганди, а также членов индийского конгресса. Начинаются волнения и кровавые репрессии.

Неудачная высадка англичан в Дьеппе, на французском берегу Ла-Манша. Почти все десантники перебиты.

Сентябрь–октябрь

На Волге немцы, преодолевая отчаянное сопротивление советских войск, стараются овладеть Сталинградом, лежащим в развалинах.

В Северной Африке англичане возобновляют наступление и опрокидывают итало-немецкую армию. Разгромленная под Эль Аламейном, она отступает к Триполи, в то время как за ее спиной американцы готовят высадку десанта.

Ноябрь–декабрь

В России развертывается грандиозное наступление советских войск, они теснят врага по всем фронтам и атакуют немцев, запертых в Сталинграде.

В Европе активизируется воздушная война, при этом до основания разрушаются знаменитые города вместе со своими памятниками и гибнет мирное население. В информационных сообщениях периодически мелькает термин «ковровая бомбардировка». В этих операциях теперь принимают участие также и американцы — в их руках есть новинки отечественной военной индустрии такие, как «Либерейторы» и «Летающие крепости», а также и многое другое.

В Греции, где из-за войны и оккупации случаи смерти от голода исчисляются уже сотнями тысяч, теперь отмечаются со стороны кое-каких групп населения попытки организованного сопротивления силам «Оси».

В Италии раз за разом повторяются воздушные налеты союзников на такие города, как Генуя, Неаполь, Турин и другие административные центры. За осенний период на Северную Италию сброшено тысяча шестьсот тонн авиабомб.

В Соединенных Штатах второго декабря чикагская атомная лаборатория вводит в строй первый ядерный реактор и получает цепную реакцию (расщепление атомов урана-235)…

1

Детки, спляшем вкруговую!

С вами замок обойду я.

Обойдем мы и дворец,

спрячем солнышко в ларец.

Выйди, солнышко, на свет,

мамка шлет тебе привет.

Дай нам хлеба поскорей,

накорми своих детей!

Ты печенья покроши,

ждут печенья малыши…

Напеки нам сушек —

Я угостить старушек!

…Мы нарвем цветов охапку,

смастерим из них мы шапку,

спрячем в ларь до свадьбы,

чтоб цветов не смять бы.

После сядем в таратайку,

да объедем всю лужайку —

гоп-гоп, синьор начальничек!

Стол украсим мы флажками,

запасемся пирожками,

просим всех на чайничек!

(Из детских считалок)

Первую в своей жизни зиму, как и предшествующую ей осень, Джузеппе провел затворником, хотя его мирок постепенно расширялся и включал теперь не только маленькую спальню, но и остальную часть квартиры. Когда погода портилась, все окна закрывались, но даже и при открытых окнах его голосишко наверняка бы затерялся в гуле улицы и криках, которыми был наполнен двор. Двор был огромным, поскольку их жилкорпус включал в себя целых пять парадных, обозначенных буквами от А до Е. Домашний очаг Иды находился в квартире номер 19 в парадной Д, и поскольку квартира эта помещалась на последнем этаже, прямых соседей она не имела. Кроме их двери, на этой лестничной площадке была еще одна только дверь, расположенная чуть выше, она вела на чердак, к резервуарам с водой. Для Иды, с ее особыми обстоятельствами, это было настоящей удачей.

Обе комнаты девятнадцатой квартиры по лестнице Д были для Джузеппе хорошо изученным миром, а вот существование другого, внешнего мира наверняка оставалось для него вещью смутной, похожей на дальнюю туманность, поскольку, будучи слишком маленьким, чтобы смотреть в окно, он снизу видел только воздух. Он не был окрещен, и ему не делали обрезания, и поэтому им не интересовался ни один приход, а военное положение, со все большей неразберихой в поступающих распоряжениях, способствовало его изоляции от остального мира.

В своем раннем развитии он быстро научился ползать по квартире на четвереньках, подражая Блицу, который, вероятно, и явился его учителем в этом деле. Входная дверь для него была барьером, на котором вселенная заканчивалась; чем-то подобным были Геркулесовы Столбы для древних мореплавателей.

Теперь он уже не был голым; чтобы защитить его от холода, его упаковали в разные шерстяные обноски; в них он казался кругленьким, как щенок в ореоле собственного пуха. Очертания его лица теперь уточнились и проглядывали вполне очевидно. Начинала прорисовываться форма носа — он обещал быть прямым и изящным; остальные черты, миниатюрные, но чистые, напоминали некоторые азиатские статуэтки. Он решительно не походил ни на кого из своей родни — разве только глазами, которые были почти повторением тех, далеких глаз. Близнецами тех глаз они были, однако, лишь в смысле фактуры и цвета, сам взгляд был не в счет. Тот, другой взгляд запомнился как наводящий страх, он тогда был полон отчаяния и почти испуга; этот же излучал доверие и радость.

Более веселого создания, чем он, еще не рождалось на свет. Все, что он видел вокруг себя, интересовало его и приводило в радостное оживление. Его развлекали нити дождя, идущего за окном, словно это были конфетти и разноцветные падающие звезды. А если — такое ведь часто бывает — солнечный свет, ударяясь в потолок, печатал на нем разные теневые отражения утренней жизни улицы, Джузеппе приходил в неистовство, которое длилось часами; он словно бы присутствовал на необыкновенном спектакле, концерте китайских жонглеров, которые трудились специально для него. Судя по смеху, по тому, как освещалось радостью его личико, он видел вещи не запертыми в свое привычное обличье, но как множественные образы других вещей, варьирующиеся до бесконечности. Иначе нельзя было объяснить, почему это зрелище, бедное и монотонное, которое дом предлагал ему каждое утро, казалось ему таким разнообразным и неисчерпаемым.

Цветное пятно матерчатого лоскутка или куска бумаги фонтанировало перед ним по закону резонанса целыми каскадами цветных отражений; его вполне хватало, чтобы вызвать у ребенка приступ удивленного смеха. Одно из первых слов, которые он выучил, было слово «в ды» — «звезды». Но при этом он называл «в дами» также и лампочки, горевшие в доме, и простенькие цветы, которые Ида приносила из школы, и гирлянды лука, развешанные в кухне, и даже дверные ручки, а впоследствии также и ласточек. Потом, когда он освоил слово «вастаки» («ласточки»), он стал называть «вастаками» свои гольфики, сушившиеся на бечевке. И когда он замечал очередную «в ду» (а ею могла, к примеру, оказаться муха, сидящая на стене), или новую «вастаку», то начинал заливаться смехом, приветливым и гостеприимным, словно он вдруг повстречал близкого родственника.

Даже те предметы, формы которых обычно вызывают настороженность или неприятие, у него вызывали лишь концентрацию внимания и светлое удивление, как и все остальные вещи. В своих бесконечных путешествиях, которые он предпринимал, передвигаясь на четвереньках, вокруг Уральского хребта или по долине Амазонки, или по Австралийскому архипелагу, — всем этим для него были столы, стулья, диваны и шкафы — он забирался в места дикие и никому не известные. Его обнаруживали, скажем, под умывальником в кухне — там он в восхищении взирал на снование тараканов, они были для него все равно что дикие мустанги в прерии…

Но ничто в мире не могло его обрадовать больше, чем присутствие Нино. Для Джузеппе Нино сосредоточивал в себе вечный праздник окружающего мира, который во всяком другом месте существовал клочковато и распыленно; Нино сам по себе уже являлся для малыша всем мириадом красок и всеми бенгальскими огнями, и всеми породами фантастических и приятных зверей, и всеми на свете фургонами циркачей и балаганщиков. Каким-то таинственным образом Джузеппе чуял его приближение с той секунды, как тот начинал подниматься по лестнице. Он тотчас же спешил ко входной двери — ползя, ковыляя, перекатываясь… повторяя при этом: «Ино, Ино, Ино», причем руки и ноги его приходили в совершенно праздничное состояние, и все это выглядело почти драматично. Случалось, что Нино приходил за полночь, и тогда Джузеппе, слыша во сне скрежет ключа, слегка потягивался, на лице его появлялась доверчивая улыбка, и он лепетал еле слышно: «Ино!»

Зима тысяча девятьсот сорок второго года переходила, между тем, в лето. Вместо всяческих шерстяных обносков, благодаря которым Джузеппе казался свертком тряпочек, Ида теперь приспособила для него старенькие штанишки и рубашечки, когда-то принадлежавшие его брату. Штанишки, будучи надетыми на Джузеппе, выглядели длинными брюками, рубашечки, кое-как ушитые в боках, но не подкороченные, доходили ему почти до щиколоток. На ножки, совсем еще крохотные, ему надели пинетки, в какие обувают новорожденных. В этом облачении Джузеппе походил на индейца.

Из всех атрибутов весны ему были знакомы только ласточки, которые тысячами носились над окнами с утра до вечера, звезды, которые теперь стали более многочисленными и яркими, несколько далеких пятен герани на окнах и человеческие голоса, которые стали раздаваться во дворе свободно и звучно, потому что окна теперь были распахнуты. Запас его слов возрастал с каждым днем. Свет, небосвод и окна назывались у него «тонце» (солнце). Весь внешний мир, от входной двери и дальше, назывался «нет», поскольку доступ туда был раз навсегда запрещен матерью. Ночь, но заодно с нею и предметы обстановки (поскольку он лазил под ними) назывались «темо» (темно). Все голоса, а также и шумы были «омка» (громко). Дождик был «доик», и любая вода тоже. И так далее в этом же роде.

Когда наступили погожие дни, Нино — и это вполне понятно — стал все чаще проматывать школу, хотя его визиты к Джузеппе в сопровождении ватаги друзей и были теперь не более чем далеким воспоминанием. Но однажды утром, когда погода выдалась на удивление солнечной, он неожиданно заявился домой, оживленно насвистывая, его сопровождал один только Блиц: когда Джузеппе вылез из-под какой-то «темо» и пополз ему навстречу, он без всяких предисловий объявил: «Ну, парень, потопали! Мы идем гулять!»

Сказав это, он перешел к действиям — водрузил Джузеппе верхом себе на плечи и этаким вороватым богом Меркурием полетел вниз по лестнице, в то время как Джузеппе, переживая трагедию нарушенного запрета, бормотал нараспев, придя в полный восторг: «Нет… Нет… Нет…»

Его ручонки спокойно лежали в необъятных ладонях брата; ножки, покачивавшиеся на бегу, свисали брату на грудь, и ими он чувствовал надсадное его дыхание, трепетавшее от удовольствия и чувства свободы — еще бы, так сладко было нарушить материнские предписания! Блиц следовал за ними. Он ошалел от счастья находиться сразу с обоими предметами своей любви до такой степени, что позабыв о том, что умеет ходить, просто катился по ступенькам, впав в абсолютное собачье детство. Втроем они вышли во двор, прошли через подворотню; на пути им никто не попался и никто не спросил у Нино: «Что это за ребенка ты несешь?» Вся эта компания каким-то чудом словно бы попала под шапку-невидимку.

Таким вот образом Джузеппе, заключенный меж четырех стен с самого дня рождения, совершил свой первый выход в свет на манер Будды. Правда, Будда вышел из напоенного светом сада, принадлежавшего его отцу, чтобы тут же встретиться с таинственными явлениями болезней, старости и смерти; в то время, как для Джузеппе мир, наоборот, открылся и показался настоящим светозарным садом. И даже если болезнь, старость и смерть по прихоти случая и разбрасывали на его пути свои опознавательные знаки, он их попросту не заметил. Первым делом в поле его зрения оказались черные локоны брата, колышащиеся от весеннего ветра. И весь окружающий мир в его глазах стал приплясывать в ритме этих локонов. Бессмысленно было бы перечислять здесь те немногие переулки квартала Сан Лоренцо, через которые они прошли, и описывать местных жителей, двигавшихся справа и слева от них. Весь этот мир и эти люди — убогие, озабоченные и деформированные гримасами войны — являлись глазам Джузеппе, словно множественная и непрерывная фантастическая панорама, о которой даже описание садов Альгамбры в Гренаде или кущей Шираза, также как и самого Эдема не могло бы дать никакого понятия. В течение всего пути Джузеппе непрерывно смеялся, он то восклицал, то бормотал негромким голосом, в котором звучало необыкновенное волнение: «Вастаки, вастаки… В ды… Тонце… Вастаки… Доик… Омка…»

И когда они остановились наконец на заброшенном пустыре, поросшем травой, где пристроились еще и два чахлых, типично городских дерева, радость Джузеппе при виде этой высшей красоты дошла почти до испуга, и он вцепился обеими руками в блузу брата.

Первый раз в жизни он видел садовую лужайку, и каждый травяной стебелек казался ему освещенным изнутри, словно содержащим ниточку зеленого света. Подобным же образом листья деревьев представлялись ему сотнями фонариков, мигавших не только зеленью, но и всеми семью цветами радуги, и еще многими другими, не известными науке оттенками. Корпуса массовой застройки вокруг пустыря в ярком свете утра тоже, казалось, сияют своими красками, будучи подсвечены изнутри, и поэтому серебрятся и золотятся, словно древние горные замки. Редкие горшки с геранью и базиликом на окнах были миниатюрными созвездиями, расцвечивающими окружающий воздух; а люди, одетые в разноцветные одежды, двигались вокруг пустыря, толкаемые тем же ритмичным и мощным ветром, который двигает небесные круги со всеми их туманностями, солнцами и лунами.

Над одним из подъездов бился на ветру флаг… На ромашку уселась бабочка-капустница… Джузеппе прошептал: «Вастака…»

«Да нет же, это не ласточка, это такое насекомое! Называется бабочка! Скажи: бабочка!»

Джузеппе неуверенно улыбнулся, показав свои первые зубы, прорезавшиеся совсем недавно. Но повторить он не смог. Улыбка его трепетала.

«А ну-ка, давай вперед! Скажи: ба-бо-чка! Эй! Ты что, дурачком стал? Да ну, что это ты задумал? Никак плачешь? Будешь плакать, я больше гулять тебя не возьму».

«Вастака».

«Да не ласточка это. Это бабочка, ты же слышал. Вот я, к примеру, меня как зовут?»

«Ино».

«А вот этот зверь с ошейником, он кто?»

«И».

«Молодец! Этого ты не забыл! А эта зверюшка как называется?»

«Вавака».

«Какая же это вавака? Бабочка! Ах, дуралей ты, дуралей! А вот это — дерево. Скажи: де-ре-во! А вон там кто едет? Велосипедист! Скажи-ка: велосипедист! Или скажи: площадь Самнитов!»

«Вавака. Вавака. Вавака!» — воскликнул Джузеппе, он на этот раз решил пошутить. И сам же стал над собою смеяться во все горло. Тут Нино тоже засмеялся, засмеялся даже Блиц: они все вместе дурачились.

«Ну, хватит шуток. Теперь пойдут вещи серьезные. Видишь, вон там, оно колышется? Это знамя. Скажи-ка: зна-мя».

«Вамя».

«Молодец. Трехцветное знамя».

«Веветая вамя».

«А теперь скажи: эйа-эйа-аля-дя».

«Ля-ля».

«Молоток! Ну, а ты — тебя как зовут? Теперь пришло время, пора уже это знать! Как все на свете называется, ты уже знаешь, а как ты сам называешься — до этого ты так и не добрался. Как, значит, тебя зовут?»

«………»

«Джузеппе! Повтори: Джузеппе!»

Тут его братишка сосредоточился, некоторое время длились поиски и преодоление. Потом он вздохнул, на лице выразилась задумчивость, он произнес: «Узеппе».

«Вот это да! Ты же гений, старик! У тебя даже буква „з“ получилась! Узеппе! Симпатично. Выглядит даже приятнее, чем Джузеппе. Знаешь, что я тебе скажу? Другие — как хотят, а я тебя буду называть только Узеппе. А теперь залезай обратно. Мы топаем домой».

И снова оседлав шею Нино, Джузеппе быстренькой рысью проделал обратный путь. Этот путь был еще счастливее, чем первый, поскольку мир утратил теперь давешний привкус трагизма и стал более доверительным. Он выглядел, словно праздничная ярмарка, и на этой ярмарке появились, чтобы довершить удивительный парад перед ним, сначала две или три собаки, потом осел, потом несколько автомашин, кот и много чего еще…

«И! И!» — кричал Джузеппе, который теперь уже был Узеппе, узнавая Блица во всех четвероногих животных, что проходили перед ним вприпрыжку или степенной походкой, или еле тащась, и даже в автомобилях, катившихся себе на четырех колесах. Этими последними Ниннуццо воспользовался, чтобы обогатить словарь брата еще на пару словечек: автомобиль («момобиль») и лошадка («вашака»); после этого Нино изнемог от роли учителя и предоставил братишку его собственной фантазии.

При своей второй прогулке, последовавшей через несколько дней, они пошли смотреть поезда на Тибуртинской навалочной — не только со стороны площади, в зоне, доступной для пассажиров («момобили», «темо»), но и внутри особой зоны, где останавливались товарные вагоны; войти туда можно было только через переулок, с обратной стороны вокзала. Вход в эту зону для обычной публики был перекрыт забором, но Ниннуццо, у которого там были знакомцы среди рабочих, толкнул калитку и вошел, не таясь, будто в свое исконное владение. В самом деле, еще с первых детских лет этот уголок квартала Сан Лоренцо был чем-то вроде охотничьего угодья для него и его приятелей, коротавших досуг на улице.

В настоящий момент там внутри не было ни души, кроме пожилого дядьки в комбинезоне грузчика, который уже издали приветствовал Нино фамильярным жестом. А единственным видимым пассажиром на немногих закаченных на эти пути вагонах оказался бычок, видневшийся через открытую дверь. Он стоял себе спокойненько, привязанный к железному штырю, чуть-чуть высовывая безрогую голову (оба рога, еще не успевшие отвердеть, у него были спилены), а с шеи свисала веревочка с картонной медалькой, на которой были, видимо, обозначены его маршрут и станция назначения. Самому пассажиру об этой станции ничего не сообщили, но в его широких и влажных глазах угадывалось неотчетливое предчувствие.

Единственный, кто заинтересовался бычком, был Блиц, который, рассматривая его, вдруг издал легкое и протяжное поскуливание; однако же, возвышаясь над головой брата, державшего его на плечах, Джузеппе тоже весьма пристально рассматривал бычка. Возможно даже, что между взглядом мальчика и взглядом животного произошел обмен какими-то сообщениями — неожиданный, невольный и незаметный. В одно мгновение взгляд Джузеппе принял выражение странное и никогда не виданное, вот только никто этой перемены не заметил. В его взгляде появилась не то грусть, не то подозрение, и словно бы маленькая темная занавеска притенила его от окружающих; мальчик так и сидел на плечах Ниннуццо, повернувшись к этому вагону, хотя старший брат в сопровождении Блица уже ушел к выходу. «Вашака… вашака…» — с трудом выговорил он неповинующимися губами, но так тихо, что Ниннуццо вряд ли его услышал и не дал себе труда его поправить. Тут маленькое приключение и кончилось. Длилось оно ничтожный промежуток времени. И вот уже они все трое выбрались на площадь, где совсем другое неожиданное приключение быстро стерло неприятную тень первого.

Там случайно проходил мимо продавец цветных воздушных шариков. Видя, как веселится младший братишка, щедрый Нино истратил почти все свое карманное состояние на покупку одного из шариков красного цвета. И тогда они зашагали к дому уже не втроем, а вчетвером, если считать и шарик, который Джузеппе с величайшим трепетом держал за ниточку… и вдруг, когда они прошли метров двести, его пальцы непроизвольно разжались и шарик взметнулся в воздух.

Казалось, произошла трагедия, но вышло совсем наоборот. Джузеппе встретил это происшествие удивленным и счастливым смехом. Откинув голову назад, глядя в небо, он в первый раз в своей жизни произнес следующие слова, которым его никто специально не учил: «Улетает! Улетает!»

Такие прогулки втроем повторялись еще много раз в течение всего мая; немудрено, что кое-какие слухи об этом развеселом трио, резвившемся в округе, быстро достигли ушей Иды. Сначала она испытала потрясение, а потом словно бальзам пролился ей на душу, она посчитала это вмешательством судьбы. Но в силу душевной инерции она избрала тактику невмешательства и не сказала Нино ни слова… И таким образом эти ребяческие вылазки продолжались — благодаря двойной интриге: для Нино их основное очарование состояло в их нелегальности, Ида же невольно поощряла обоих тем, что не говорила Нино ни слова.

Однако же, безо всякого сомнения, это новое обстоятельство обернулось очередной препоной в потревоженном сознании Иды. Теперь, выходя из дома, она начинала спешить, словно уличная кошка, пугливо прижавшая уши, она сворачивала в безлюдные переулки, чтобы избежать соседей и их нескромных вопросов. Вопросов, по правде говоря, ей никто не задавал, но именно их абсолютное отсутствие, которого она не могла объяснить, ее подозрительность превращала в угрозу, могущую исполниться со дня на день.

Но все дело было в том, что весь этот симпатичный скандал с ее неправедным материнством, которое она держала в секрете, для жителей окружающих домов вовсе не был секретом (приятели Нино, понятное дело, сдержали слово, но лишь до определенной степени); кроме того, для этих римских пролетариев он вовсе и не был скандалом. Никто не имел охоты побить камнями эту несчастную женщину, которая вечно спешила куда-то в одиночестве с озабоченным видом, шаркая подошвами стоптанных туфель. И если та или другая соседка, случайно ее повстречав, говорила ей что-то о ребенке, то вовсе не из злобного коварства, а скорее желая сделать ей комплимент. Она же в ответ краснела, словно услышав обвинение в нелегальной проституции.

С соседками она сталкивалась главным образом в очередях перед продуктовыми магазинами, снабжение в которых все больше хромало; там по большей части продавали суррогаты. Нормы выдачи по карточкам все более ужимались от месяца к месяцу и стали до смешного маленькими, в то время как аппетит Нино становился поистине свирепым, парень превратился в настоящего каннибала, готового сожрать собственную мать. Досыта ели лишь те горожане, что были зажиточнее остальных — они могли покупать еду на черном рынке; Ида, увы, к ним не относилась. И с этих пор началась ее личная война за выживание; с течением времени она становилась все яростнее.

Основную часть своего послешкольного времени она тратила на охоту за съестным; заодно она, где только могла, выклянчивала частные уроки, довольствуясь в качестве платы пакетиком сухого молока или банкой консервов. Эти охотничьи экспедиции, принуждая ее вести борьбу за существование на самом первобытном уровне, отвлекали от прочих повседневных забот — тех, что передались ей вместе с генами матери.

Но теперь и Джузеппе хотел есть. После первых месяцев кормления ее грудь иссякла и больше не давала молока; ребенок, отнятый от груди прежде срока, уже с конца зимы приучался к более взрослой пище. Она готовила ему импровизированные кашки, отваривая в особой кастрюльке все, что только могла раздобыть съедобного. Всецело на нее полагаясь, он питался этими кашками и рос, как мог. Было впечатление, что он прилагает усилия, чтобы прибавить в росте, но все, что он прибавлял в длину, вычиталось из ширины, и теперь он выглядел худеньким, хотя и весьма ладным. Кожа его, почти не знавшая солнца, от самого рождения была смугловатого, типичного калабрийского оттенка. А глаза, которые никогда еще не видели моря, да впрочем и реки тоже, и вообще никаких водоемов, словно впитали в себя цвет воды — в них светилась какая-то исконная морская глубина, какая бывает в глазах лодочников или моряков.

По ночам, удалившись вместе с ним в свою супружескую спальню, Ида, как зачарованная, наблюдала как сон смежает веки этих глаз, сон блаженный, не ведающий сновидений. Для себя-то она, наоборот, куда пуще бессонницы, терзавшей ее с некоторых пор, боялась именно снов, которые вдруг стали ее посещать с непривычным постоянством, запутывая в разные абсурдные перипетии, словно Алису в Стране Чудес. Казалось даже, что пора, когда она бодрствует, на самом-то деле является сном, и не исключено, что долгие ночные бдения, помимо ее воли, помогали ей отсрочить чреватое химерами пробуждение. Стоило же ей заснуть, как тут же рушилась некая перегородка, и вновь начиналось ее ночное путешествие по лабиринтам, путешествие без перерыва и отдыха. Вот она оказывается на пустыре, вроде бы на окраинном, и вокруг громоздятся какие-то временные постройки. Она одета, но попадает в толпу совершенно голых людей, вплотную прижавшихся друг к другу, и нет в этой массе людей никаких промежутков. Она стыдится того, что одета, хотя никто как будто бы не замечает ее присутствия. Вся эта толпа кажется незрячей, у всех застывшие, словно гипсовые лица, нет взглядов, не слышно голосов, общение с ними невозможно. Она плачет, и ее громкие рыдания — это единственный явственный звук, но оттого, что он одинок, он воспринимается как смех…

…Но вот уже раскаты смеха исходят не от нее; кто-то, кого не видно, смеется над нею, потому что она одиноко стоит, выпрямившись, словно марионетка, окруженная грудами досок и щебня. Никого не видно, но из-под куч строительного материала доносится шум, кажется, что жуют тысячи челюстей, и тут раздается плач ребенка. Она ничем не может помочь этому ребенку, хотя пытается изо всех сил — у нее вязкие движения, тело стало словно деревянным. Потом смех смешивается с собачьем лаем, скорее всего это Блиц, он в отчаянии мечется по пустырю, чтобы освободить Ниннарьедду и Джузеппе. Но тут она вдруг проваливается в какой-то подземный дансинг, там оглушительно гремит музыка, до ужаса смешная, принуждающая Иду танцевать. Танцуя, она вынуждена демонстрировать свои ноги, хотя и пытается их прикрыть, потому что знает, что на ногах у нее безобразные шрамы, они так уродуют ее ляжки и икры, за них она будет наказана вплоть до седьмого колена…

В этих ее снах попадались персонажи всемирно известные — Гитлер со своими усиками, Папа римский в очках, император Эфиопии с раскрытым зонтиком; они были варварски перетасованы с ее собственными усопшими родственниками. Там была ее мать, с достоинством выступавшая в своей фиолетовой шляпке, ее отец, куда-то поспешающий с портфелем в руках, был и Альфио, отъезжающий в командировку с огромным чемоданом. Ко всем ним примешивались персонажи, едва в прошлом замеченные — некто по прозвищу Свисток, еще один, прозванный Монументом. Среди всей этой толпы мелькал почему-то, со странным и даже абсурдным постоянством, жилец из подъезда Б, окрещенный Мессаджеро, поскольку в прошлые времена он работал типографом в этой газете. Это был пожилой человек, страдающий болезнью Паркинсона, который периодически появлялся во дворе, поддерживаемый то женой, то дочерьми. Он передвигался судорожными колеблющимися шагами, словно кукла, с лицом, лишенным всякого выражения; в реальной жизни Ида, встречая его, из сострадания избегала на него смотреть, но вот во сне она брала его в кадр при полном освещении, с точностью поистине научной… А еще были ученики, коллеги, разные ее школьные начальники, лица хорошо знакомые и лица почти неизвестные, непонятно почему застрявшие в памяти, целые мириады их населяли ночи Иды. Отсутствовал среди них только ее немецкий любовник — ни тогда, ни позже он так и не появился в снах своей минутной возлюбленной.

Проходили месяцы, и все чаще и чаще звучали по ночам сирены воздушной тревоги; обычно через какое-то время в небе раздавалось гудение самолетов. Но эти самолеты направлялись к Северу, а сообщения, что другие итальянские города подвергались бомбардировкам, не могли вывести римлян из состояния доверчивой пассивности. Большинство жителей, убежденное, что Рим является городом святым и неприкосновенным, пропускало вой сирен и жужжание самолетов мимо ушей и не покидало своих постелей. В конце концов Ида тоже усвоила эту привычку, но воздушные тревоги все-таки производили в ее доме некоторый переполох.

Первым виновником этого переполоха оказывался Блиц, которого звуки сирен приводили в неистовство; из гостиной, в которой его закрывали, он лихорадочно и без остановки взывал к остальным членам семьи, особенно же к своему хозяину, Ниннарьедду, еще не успевшему вернуться домой. И только услышав сигнал отбоя он, наконец, успокаивался и ждал своего кумира уже молча… Но за это время и Джузеппе успевал проснуться. И перепутав, вероятно, звуки сирен с пением петухов, либо еще с какими-нибудь сигналами начинающегося дня, а ночную побудку, произведенную Блицем, со звоном утреннего будильника, он полагал, что настало время вставать и капризничал, упорствуя в этом ошибочном убеждении.

В подобных случаях Ида, наполовину выпроставшись из-под одеяла, чтобы уговорить его еще поспать, в который раз напевала ему ту самую знаменитую колыбельную, которую отец певал ей самой, а потом и Ниннарьедду; конец она немножко переделала:

…В Реджо купим мы сапожки,

а в сапожках этих спляшем

мы у Джузеппе на именинах.

Однако же не всегда колыбельная, обещавшая Джузеппе роскошные именины, могла его убаюкать. Бывали вечера, когда, услышав последний стих, он неугомонно просил ее спеть всю песенку с самого начала, а потом требовал и других песен, и сам же при этом подсказывал: «Ма, аписин!» (то есть песенку про апельсин) или же «Ма, каляблик» (песню про кораблик). Все это был немногочисленный калабрийский репертуар, древний-предревний, перешедший к ней от отца. И она, преодолевая усталость, с воодушевлением давала этот маленький спектакль, в котором могла выступить как настоящая певица, пользующаяся успехом, а кроме того, и оттянуть начало своих ночных кошмаров. Полусидя в кровати, с распущенными на ночь волосами, она покорно повторяла на бис:

…Апельсин в саду моем…

или:

…Крутится кораблик, вертится кораблик…

Она от самого рождения была так начисто лишена музыкального слуха, что не делала никакого различия между нотами той или другой мелодии. Все их она выпевала на один манер, по-детски, повышая голос только на каденциях. Из-за этого она больше не осмеливалась петь в присутствии Ниннарьедду, который теперь стал совсем большим и считал сам себя вполне приемлемым певуном; он наотрез отказывался ее слушать, сразу обрывал — шикая, говоря ей колкости или даже свистя, едва она, хлопоча по дому, начинала безотчетно напевать один из своих мотивчиков.

А вот Джузеппе, тот в простоте своей и неведении никогда ее не критиковал, потому что не замечал фальши в ее пении. Кроме того, слушать любую музыку для него было наслаждением, будь это даже режущие звуки радио во дворе или звон трамвая. Любая, даже самая вульгарная музыка, влетая в его маленькие ушки, превращалась в фуги и вариации несказанной новизны, идущей впереди любого практического опыта. И даже простенькие отдельные звуки — как и отдельные цвета — внутри его существа расцветали всеми своими гармоническими производными, снабжая его восторженное внимание целым букетом, где присутствовала вся музыка целиком, вплоть до самых потаенных шорохов… Когда же его брат Нино своим новым голосом, который теперь оперялся мужскими тембрами, принимался распевать дома свои игривые и скабрезные песенки, Джузеппе зачарованно и едва дыша следовал за ним по пятам — точно так же, как делал в свое время его дед и тезка Пеппе, следуя за королевским духовым оркестром.

Но слова пленяли Джузеппе не меньше, если не больше, чем ноты. Было ясно, что слова для него имеют совершенно вещественную ценность, что они представляют собою как бы одно целое с окружающими его предметами. Ему достаточно было услышать слово «собака», чтобы начать вдруг смеяться во все горло, как если бы милый и смешной Блиц вдруг явился перед ним, виляя хвостиком. И случалось, что в каком-нибудь слове он уже заранее чувствовал образ вещи; пусть даже сама эта вещь была ему не знакома, — он мог узнать ее при первой же встрече. Как-то раз, увидев впервые в своей жизни печатный рисунок корабля, он весь затрепетал, словно совершая великое открытие, и закричал: «Каляблик! Каляблик!»

Благодаря прогулкам с братом семейство вещей для него существенно расширилось, появились новые и естественные ответвления. Предметы мебели и домашняя утварь стали домами и поездами. Полотенца, тряпки, а впридачу к ним и облака были «вамя» — «знамя». Огоньки звезд были «вава» то есть «трава», а сами звезды приравнивались к муравьям, суетящимся вокруг крошки хлеба; крошка же была «луна».

Он тянулся рукой к эстампу «Грандотель на Борромеевых островах» и к другим литографиям, украшавшим гостиную, и повторял, словно в забытьи: «Площадь… Люди…». Он научился узнавать своего брата на большом портрете, висевшем на стене: стоя перед ним, он тихонько говорил: «Ино!», растерянно и восхищенно, словно Данте, созерцающий наскальные изображения на берегу Стикса.

Теперь, когда его спрашивали, как его зовут, он серьезно отвечал: «Узеппе».

Становясь перед зеркалом и видя в нем свое отражение, он говорил: «Узеппе». И дело кончилось тем, что не только брат, но и мать стали называть его этим доморощенным именем. Каковое потом и закрепилось за ним уже для всех, навсегда. Так что и я тоже с этой самой минуты буду звать его Узеппе, поскольку под этим именем я его и знала.

С тех пор, как закрылись школы, его прогулкам с Нино пришел конец, потому что Нино по утрам просыпался только к полудню, ибо накануне ложился заполночь. Однако же мать решила, что будет хоть иногда (выбирая подходящие для этого часы) ходить с ним гулять в чахленький и никем не посещаемый садик, расположенный неподалеку. Она усаживала его на шею, пытаясь заслониться его маленьким телом; выходя на лестницу, она уже заранее была испугана, словно на пути в садик ей предстояла встреча с людоедами. Прибыв на место, она пускала его играть на траве, а сама была начеку, сидя на самом кончике скамейки, готовая удалиться в страхе, если кто-нибудь к ним приблизится.

Но эти прогулки по большей части происходили в знойные полуденные часы, когда солнце, стоящее чуть не в зените, прогоняет с улиц все живое; впрочем, был один случай, когда какая-то чужая женщина, не спросив разрешения, уселась на скамейку рядом с нею. Это была старушка с тонкими руками и ногами и до того ссохшаяся, что, казалось, она была обречена на земное бессмертие подобно папирусам, хранящимся в песках пустыни. Вид у нее был нищенский, но она, должно быть, приторговывала на рыбном рынке, судя по резкому запаху вяленой рыбы, исходившему не только от ее сумки, но и от многочисленных юбок, надетых одна на другую, на цыганский манер, каждая складка которых источала эту рыбную вонь. Она оглядела ребенка и спросила у Иды: «Это ваш?»

И пока Ида молча и нелюдимо на нее смотрела, она резюмировала про себя сострадательно и жестоко: «Бедный малыш. Он у вас чересчур резвый, это оттого, что он такой махонький. Недолго ему жить на этом свете».

Потом, повернувшись к нему, она спросила:

«А как тебя зовут?»

С обычной своей доверчивой улыбкой он ответил: «Узеппе».

«Ага, значит, Пеппино. У меня тоже была девочка, вроде тебя, такая же махонькая. Да и звали ее Пиной, совсем как тебя. И глазки у нее были такие же живые, только черные». — И достав из недр своих бесчисленных юбок грецкий орех, тоже вонявший рыбой, она преподнесла его ребенку. Потом повела своими худыми плечиками и сказала: «Что-то у вас тут холодно в тени…»

Дело было в июле, температура была не меньше тридцати шести. Словно ящерка в поисках солнцепека, она ушла так же проворно, как и появилась, той же семенящей походкой.

В другой раз, когда они гуляли в том же самом садике, Узеппе, как обычно сидел на покрытых пылью камушках, и вдруг ему показалось — по цвету футболки, — что паренек, идущий по противоположному тротуару, — это его брат. И тогда, словно взлетев на крыльях экстаза, он закричал: «Ино! Ино!», поднялся на ноги, влекомый этим манящим призраком, и впервые прошел без посторонней помощи несколько шагов! Ида, боясь, что он упадет, бросилась к нему на помощь; он, заметив тем временем свою ошибку, обернулся к ней удивленно и огорченно, словно паломник, идущий по пустыне и вдруг замечающий, что следует за миражем; он даже понял, одержимый двумя противоположными эмоциями, что совершил первые в своей жизни шаги, и при этом безо всякой поддержки.

С этой поры, день за днем, и почти самостоятельно, он выучился ходить. Теперь его путешествия по дому приобрели новое, поистине пьянящее измерение. Он то и дело стукался о мебель, то и дело падал, но никогда не плакал, хотя частенько причинял себе боль, и тело его, подобно телу древнего героя, несло на себе отметины его героических предприятий. Падая, он некоторое время молча лежал на полу, потом начинал тихо протестовать и поднимался на ноги, радуясь при этом, словно воробьишка, вновь расправляющий крылышки после падения из гнезда.

Ниннарьедду подарил ему маленький желто-красный шарик, объявив, что это цвета римской команды, а значит, и сам шарик можно называть «Рома». Это была единственная игрушка, которой он владел, не считая грецкого ореха, подаренного старушкой, который он с самого начала исключил из категории съестных припасов, сочтя, что это орех совершенно особый. В доме этот орех называли «Лацио», чтобы не путать с шариком, который был «Рома»; в руках Узеппе «Рома» и «Лацио» бились на настоящих футбольных турнирах, в которых нередко принимал участие Блиц, а в особо счастливые дни также и Нино.

Теперь парень вел совсем уж бродяжнический образ жизни; те немногие часы, что он проводил дома, он по большей части спал — столь блаженно, что даже эти продолжительные семейные турниры не тревожили его сна. Все ночи напролет, по его словам, он был занят чем-то вроде патрульной службы, она была доверена авангардистам-мушкетерам, прошедшим суровый отбор; все они были добровольцами, как и он, наблюдали за выполнением правил военного положения и, в частности — затемнения. Каждый раз, когда строго запрещенный лучик света пробивался из какого-нибудь окна или щели, все они хором кричали с улицы — грозно и предупреждающе: «Свет! Све-ет!» Он же, по его собственным рассказам, развлекался тем, что вместо этого кричал: «Дуче! Ду-уче-е!» — кричал специально под окнами, герметически затемненными, своего учителя греческого языка, подозреваемого в антифашизме.

Это была наиболее невинная среди всевозможных проделок, наполовину смешных, наполовину хулиганских, которыми он тогда хвастался; впрочем, проделки могли быть и выдумкой — если и не все, то, по крайней мере, часть. Но подлинной, конечно же, была его склонность шататься по улицам в темную ночь, лучше всего в одиночку, без цели и без плана, в особенности же во время воздушных тревог, когда запреты и осторожность загоняли всех поголовно в дома. В эти часы он наслаждался пустым городом, словно ареной, на которой был единственным тореадором, возбуждаясь от мычания сирен и воя самолетов, и оттого, что может плевать на правила, обязательные для всех прочих. Словно в футбольном матче, он развлекался, будучи парнем ловким, тем, что ускользал от вооруженных патрулей; иногда он их даже поддразнивал, насвистывая скабрезные куплетцы на скрещеньях улиц. Когда ему надоедало бегать по городу, он усаживался к подножию колонны или на ступени какого-нибудь памятника, закуривал сигарету, обращая зажженный ее кончик к небу именно в момент пролета вражеских эскадрилий. При этом он вызывающе громко выкрикивал оскорбления, адресованные невидимым пилотам, подбирая самые грязные слова, какие ходили тогда в Риме: «Стреляй же, сука! Сбрось на меня бомбу, ты, подонок! Что не стреляешь, обделался?» — так заключал он свои тирады.

Дело в том, что теперь им завладела форменная мания, ему уже претило выделывать на плацу военные экзерсисы во взводах и манипулах, состоящих из мальчишек. И ему действительно доставило бы громадное удовольствие, если бы кто-нибудь из этих ночных летчиков, словно в приключенческом комиксе, ответил бы на провокационный призыв его сигареты и приземлился бы на парашюте прямо перед ним, готовый схватиться с ним в рукопашную. Или если бы тайная угроза, скрытая в такой ночи, обрела плоть и кровь, стала вдруг разъяренным быком, и ему пришлось бы проявить чудеса смелости, бесстрашия и неуязвимости. Он будет кружить вокруг этого быка, прошмыгивать у него между копыт, перепрыгивать через его холку и наносить ему уколы со всех сторон одновременно; он не даст ему покоя, он атакует его и спереди и сзади, пока у зверя не зарябит в глазах, пока он не обезумеет, и не один только Нино померещится ему, но целая их сотня. А когда он закрутится в горячке безумия, Нино воткнет бандерилью ему прямо в грудь, и он рухнет, рухнет агонизирующей, кровоточащей массой, и всем станет видно — это Я его одолел, Я, Ниннарьедду, Непобедимый, Чемпион Корриды!

Все это, разумеется, не что иное, как частичная реконструкция таинственных ночных блужданий нашего Ниннарьедду в эти трудные римские ночи; более полных сведений я вам дать не могу. Бесспорным фактом является, однако, что лишь от поры до времени, — а вовсе не каждую ночь, как он утверждал в семье — его и в самом деле назначали в пикет или инспекционный патруль, прочесывающий улицы города вместе с группой чернорубашечников в мундирах. Такая миссия, насколько я знаю, была специальным и весьма почетным поручением, которое давалось в очередь и считалось почти праздничной оказией. Вот как раз в одну из таких оказий мушкетер Ниннарьедду задумал и осуществил свое собственное предприятие исторического значения. Каковое он поневоле от всех утаил, так что оно навсегда осталось тайной города Рима.

Как будто бы в течение нескольких ночей подряд его команде был поручен надзор за Венецианским Дворцом, где в одной из зал, называемой Залой Глобуса, находился официальный кабинет дуче. Пока не началась война, можно было видеть огромное окно кабинета, выходившее на площадь, в котором всегда горел свет; так народу давалось понять, что дуче, которого называли также Бессонным, постоянно сидел там и работал, подобно не знающей усталости весталке. Однако же с тех пор, как была объявлена война и ввели затемнение, главное окно страны тоже погасло. Ночью на прилегающих улицах не было видно ни одной светящейся точки. Эта непроницаемая темнота кишела полицейскими в черных мундирах, и у самого Ниннарьедду рубашка была черной, и брюки черными, и пилотка была черной, и все остальное тоже. И вот в одну из этих ночей, неизвестно каким образом, Нино удалось проникнуть на задворки этого исторического дворца этаким средневековым разбойником, который неузнанным расхаживает в самой густой толпе; в кармане он прятал баночку с черной краской и кисточку. Таясь и озираясь, он торопливо вывел на стене большими буквами:

УРА СТАЛИНУ!

Дело было вовсе не в том, что Сталин был ему симпатичен — наоборот, в ту пору он казался самым главным врагом. Все это делалось вызова ради. Он получил бы точно такое же наслаждение, если бы мог написать «УРА ГИТЛЕРУ!» на стене Кремля.

Исполнив свою акцию, он проворно покинул место события, с удовольствием воображая себе, какой эффект произведет на прохожих его произведение при первых лучах солнца.

Зима 1942–1943 года для Рима была третьей военной зимой; она принесла лишения и голод. Ида занималась своею обычной работой в состоянии оцепенения, происходившего отчасти от скудного питания, а отчасти из-за снотворных средств, которые она стала принимать ежедневно уже с осени. По своему составу они не очень отличались от тех, что помогали ей в прошлом, в пору ее детских припадков; однако же теперь эти лекарства давали ей кое-какое облегчение во время ее ночных кошмаров. Приняв их после ужина, она каждый вечер, едва улегшись в кровать, впадала в долгий сон, вроде бы безо всяких сновидений.

На самом-то деле, я полагаю, она сны все-таки видела, но все являвшиеся ей во сне перипетии развертывались в глухих тайниках ее подсознания. То же раздвоение не покидало ее потом и наяву, в течение всего следующего дня, потому что оцепенение ночи не слетало с нее и после пробуждения. Существовала некая Идуцца, которая отсутствовала, пребывала в экстазе, была отстранена, и она взирала на труды, которые надлежало выполнить другой Идуцце — той, которая вскакивала при звоне будильника, ходила на занятия и частные уроки, стояла в очередях, ездила на трамвае, шагала по улицам незнакомых кварталов, жила по каким-то предписанным нормам… Но эта вторая Идуцца, будучи лицом действующим, все-таки являлась из них двоих фигурой наиболее отрешенной — так, словно именно она, а не та, другая, имела прямое касательство к коварной природе тех самых ночных видений, что ускользали от нее, но при этом не переставали мучить.

С тех пор, как родился Узеппе, Ида, из страха повстречать старую Иезекииль, посвященную теперь в ее скандальный секрет, несколько ограничила свои визиты в гетто. Она отправлялась туда только если наступала насущная необходимость и нужно было продать там какую-нибудь подержанную вещь. Но это были визиты поспешные и почти тайные, тем более что в последнее время евреям запретили заниматься скупкой старья, их исконным ремеслом, и теперь им приходилось делать это подпольно. При этих ее торопливых визитах в гетто ей так и не выдался случай свидеться с Вильмой, поговорить с ней и обменяться слухами. Единственный источник политической информации Иды перестал работать.

Так что даже последние новости с фронта, о которых ее осторожные коллеги по школе почти не говорили, поступали к ней в пропагандистском истолковании Нино. В Африке, в России нацифашисты катастрофически отступали. Однако подобные отступления, если верить Нино, были только военной хитростью, пущенной в ход руководителями рейха ради полного успеха сюрприза, приберегаемого для финала — секретного оружия! Оружие «икс», или оружие «зет», или оружие «аш» должно было быть готово буквально на днях, над ним работают на подземных заводах Силезии и Рура, и очень скоро — возможно, уже будущей весной — армия его получит. О его появлении возвестят все сирены, включенные одновременно, оно за считанные мгновения позволит закончить войну, рейх одержит полную победу и утвердит свою власть над всеми народами.

В чем же состоит и как действует эта удивительная всепобеждающая машина? Это был секрет, известный только вождям; при всем том Ниннарьедду давал понять, что и он тоже к этому причастен, и секрет надежно скрыт в его кудрявой голове, но в семье он, конечно же, и словом не обмолвился, речь ведь идет о военной тайне…

Только в некоторые дни, когда на него находила скука, он снисходительно и с торжеством сообщал, что верховное командование рейха предъявило ультиматум всем воюющим странам — либо полная и безоговорочная капитуляция, либо в течение суток будет пущено в ход оружие «икс». При этом население ничего не должно знать до самого наступления часа «икс» — для людей все должно быть полной неожиданностью. И здесь, изображая будущий сверхвзрыв, Ниннуццо начинал производить губами и щеками те малоприличные звуки, столь милые похабникам и шутникам, которые носят самые разные названия в зависимости от района, но которыми мальчишки всех провинций упиваются совершенно одинаково.

Вообще-то говоря, хлопотал он вовсе не о том, чтобы война поскорее закончилась, а скорее о том, чтобы она началась и для него тоже. Ему казалось в высшей степени несправедливым, что его до сих пор лишают такого удивительного, такого исключительного случая — его выкинули за борт: его считают парией, он числится в категории безбородых недоростков.

Это было тем горше, что он вовсе уже не был безбородым — более того, он считал своим долгом бриться каждый день, он пускал в дело самую настоящую парикмахерскую бритву с длинным стальным лезвием — это был тот самый знаменитый универсальный ножик, снабженный разными приспособлениями, который солдат Гюнтер подарил Иде.

Уже давно Ниннуццо откопал этот ножик в сундуке — это произошло, когда он обшаривал дом в поисках ненужных железных вещей, которые можно было бы преподнести отечеству — было такое обращение правительства к населению, металл требовался для военных заводов. Сочтя, что ножик ничейный и попал в сундук неизвестно как, он завладел им, ни словом не обмолвившись об этом матери; но он не стал дарить его отечеству, а придержал для себя.

Однажды получилось так, что Ида, в то время как он брился, заметила в его руках блестящее лезвие и вроде бы узнала его; тут же она почувствовала, что бледнеет, но не стала выяснять, откуда взялся этот беспокоящий предмет, и постаралась забыть его, как и собственные сны.

Этот ножик впоследствии сопровождал Ниннуццо еще много месяцев, составляя ему компанию во многих последующих приключениях. Потом его то ли украли, то ли он потерялся.

…1943

Январь–февраль

В России прорыв Донского фронта советскими войсками знаменует гибельный конец итальянского экспедиционного корпуса. Принужденные нацифашистским командованием к бессмысленному сопротивлению, а потом брошенные на произвол судьбы безо всяких распоряжений, без материальной части, без директив, итальянские части были рассеяны и обречены на гибель в заснеженных степях.

В районе Балтики после семнадцати месяцев осады Красная армия прорывает блокаду Ленинграда. Число горожан, умерших во время блокады, достигает шестисот тридцати тысяч.[6]

В Сталинграде безоговорочно сдаются в плен немцы, сумевшие выжить в окруженном русскими силами городе, превратившемся в сплошное нагромождение трупов. (Сообщение на 14 часов 46 минут 2 февраля: «В Сталинграде больше нет никаких признаков военных действий».)

В Северной Африке итальянские колонии в Триполитании и Киренаике, оставленные итало-немецкими войсками, переходят под управление союзной военной администрации.

Сопротивление югославов оккупантам стран «Оси» распространяется на Грецию и Албанию.

Из Соединенных Штатов сообщается, что среди рабочих военных заводов насчитывается более 4 000 000 женщин.

В Германии выходит распоряжение, обязывающее принимать участие в работах по обороне территории всех немцев мужского пола в возрасте от шестнадцати до шестидесяти пяти лет и женского пола — от семнадцати до сорока пяти лет.

Март–июнь

В Италии впервые за всю эпоху фашистского правления имеет место рабочая забастовка. Забастовка, начатая рабочими туринской фирмы «Фиат», перекидывается затем на другие предприятия Северной Италии. Укрепляются тайные ячейки партий, выступающих против режима, особую активность проявляет коммунистическая партия.

В Варшаве после отчаянного восстания узников еврейского гетто нацистские оккупанты сжигают и сравнивают с землей весь район.

Заканчивается война в Африке, войска стран «Оси» безоговорочно сдаются союзникам, перед которыми теперь открывается дорога на Италию.

Морская тактика американцев одерживает в бассейне Тихого океана верх над японской; японцы терпят целую серию поражений.

В подтверждение того, что СССР отказывается от идеи мировой революции и, делая жест в сторону коалиции западных держав, Сталин распускает Коминтерн.

Июль–август

Новый разгром бронетанковых войск Германии на советском фронте и высадка союзных сил в Сицилии; они стремительно оккупируют весь остров. В Риме иерархи власти сговариваются, чтобы устранить дуче и затем вступить в переговоры с союзниками ради защиты собственных интересов. Инициатором аналогичного плана выступает король, желающий спасти свою корону. Собирается Генеральный Совет фашистской партии и, впервые в истории этого органа, большинством голосов он высказывается против дуче. Приняв дуче на вилле Савойя, король сообщает ему, что он низложен; при выходе дуче арестовывается карабинерами. После многочисленных перемещений пленник под конвоем переводится в высокогорное селение Гран Сассо.

На место отставленного от должности дуче король назначает Бадольо, маршала-монархиста и покорителя Аддис-Абебы, который одновременно провозглашает конец фашистского режима и продолжение войны на стороне нацистов, предписывая полиции и войскам применять суровые репрессии против любых попыток народного восстания. Маршал и король начинают секретные переговоры: с одной стороны — с союзниками, с другой стороны — с немцами.

Вся Италия празднует — кончилась диктатура, а в это время крупные контингенты гитлеровских войск сосредоточиваются на северной границе, готовясь оккупировать полуостров.

Сентябрь–октябрь

Англия и Америка подписали перемирие с Италией; об этом сообщает союзное радио. Король Италии, правительство и главный штаб бегут на юг, уже оккупированный союзниками, бросая на произвол судьбы армию, Рим и всю остальную Италию. По приказу фюрера Муссолини освобождается из-под ареста шестеркой гитлеровских парашютистов-десантников под командованием Отто Скорцени, которые выбрасываются над Гран Сассо. Под началом Муссолини и под надзором Гитлера на севере Италии создается нацифашистская республика, известная под названием республики Сало.

Итальянская армия подвергается разгрому и рассеивается как на самом полуострове, так и на территории, уже оккупированной силами «Оси»; там итальянские части уничтожаются немцами или же депортируются в Германию для принудительных работ на военных заводах. Те, кому удается бежать, ищут убежища на юге Италии или присоединяются к местным партизанским отрядам.

Союзники, выбросив десант в Салерно, прекращают свое наступление к северу от Неаполя. Выше этой линии вся Италия оказывается под немецкой военной оккупацией. Начинают образовываться, особенно на Севере, группы вооруженного сопротивления оккупантам.

Через испанское посольство королевское правительство — оно же правительство Бадольо — сообщает о том, что Италия объявила войну Германии, а в это время республика Сало на Севере опубликовывает манифесты, призывающие взять в руки оружие и сформировать нацифашистскую армию.

Новые забастовки рабочих на предприятиях Севера.

Как и на прочих оккупированных территориях, в Италии нацисты начинают реализовывать «окончательное решение еврейской проблемы».

В Москве принимается решение заменить «Интернационал», официальный гимн СССР, новым гимном, воспевающим «Великий Советский Союз».

Ноябрь–декабрь

В Италии нацисты приступают к кровавым репрессиям, им помогают отряды фашистов, которые вновь развивают свою активность — теперь уже служа оккупантам.

В городах и селениях Центральной и Северной Италии постепенно организуется вооруженное партизанское сопротивление, координируемое партиями, находящимися в подполье, в частности, партией коммунистов.

Захлебывается немецкое контрнаступление в России. Идут опустошительные бомбовые удары по Берлину. «Большая тройка» (Черчилль, Сталин и Рузвельт) встречаются в Тегеране…

1

Куда мы едем? Куда нас везут?

Мы едем в страну Пичипой.[7]

Отъезжаем еще в темноте, а добрались — уже темно.

Мы попали в страну, где крики и дым.

Почему наши матери бросили нас?

И кто поднесет нам смертной воды?[8]

Нино в этом году очень вырос. Пропорции его тела приспосабливались к ускоренному росту довольно беспорядочно, они менялись хаотично и не соблюдая никакой меры, и в результате налицо была полная несоразмерность и отсутствие гармонии, но и то, и другое, установившись на срок совсем недолгий, придавало ему грацию совсем иного порядка. Формы, которыми наградило его детство, словно бы бунтовали, словно бы вступили в драматическую борьбу прежде чем уступить нетерпеливому напору тела и позволить ему расти.

Когда он смотрел в зеркало, то делал яростные гримасы на глазах у своего брата Узеппе — тот наблюдал за ним с глубоким интересом, словно в цирке. Основной причиной ярости Нино был гардероб, сплошь перешитый и переделанный в болезненной погоне за его ростом. И с досады он иногда выходил на улицу задрапированный в одежды совершенно экстравагантные — например, он мог обмотать шею грязным полотенцем вместо шарфа, набросить на плечи старое шерстяное одеяло и нахлобучить на голову продавленную шляпенку, принадлежавшую еще отцу — в этом костюме он становился похожим то ли на козопаса, то ли на корсиканского бандита. В таком виде он мог заявиться даже в школу.

Вечно голодный, он постоянно шарил в кухонном буфете и лазал по кастрюлям, умудряясь съедать обеды и ужины раньше чем они бывали готовы — так мучил его голод. Как-то раз вечером он явился домой, словно знаменем размахивая громадным куском сушеной трески, который он стащил, по его словам, на площади Витторио — его разобрало желание поесть трески с картошкой. Ида, будучи гражданкой законопослушной, отказалась готовить это блюдо и настаивала, чтобы он отнес кусок обратно, но он заявил, что если она стряпать не станет, он съест треску немедленно, всю целиком и прямо сырую. Тогда Ида, словно мученица, восходящая на эшафот, встала к плите, но к готовой еде не притронулась. И в этом пире на весь мир приняли участие Нино, Узеппе и Блиц.

Эта ловкая кража раскрыла перед ним возможность развлекаться совершенно по-новому. Через несколько дней он вернулся домой с повешенной на шею гирляндой сосисок, потом притащил на плече живого петушка, сказав, что сам зарежет его и ощиплет, а Ида потом сварит из него суп. Но петушок оказался существом весьма занятным и отнюдь не трусливым; вместо того, чтобы прятаться, он кукарекал, поклевывая волосы Нино, принимая их, видимо, за траву, и играл с Узеппе и Блицем в пятнашки. Нино к нему привязался и убивать его не захотел. Так что на много дней петушок остался в доме в качестве постояльца. Он угрожающе растопыривал крылья при виде тараканов, прыгал по постелям и повсюду оставлял визитные карточки. В конце концов Ида решилась поменять его на несколько банок сардин.

Теперь на Иду легло несмываемое пятно — она, школьная учительница, была невольной помощницей воришки. Каждый раз, как Ниннуццо запаздывал, она обмирала, предполагая, что его схватили с поличным. Но он утверждал, что никакой опасности нет, что в случае чего он покажет черный платок с напечатанным на нем черепом — он носил его на шее; он заявит, что состоит в мушкетерах дуче, и у него есть полномочия на реквизицию провианта.

Нино в этом сезоне изнывал, его энергия не находила применения. Распроклятая слякотная зима препятствовала его уличным эскападам как днем, так и ночью. Бывали вечера, когда за неимением денег даже на кино бедный парень был вынужден сидеть дома, и ему ничего не оставалось, как пораньше лечь спать. Поскольку братишка и пес засыпали еще раньше, он оставался в одиночестве, лишенный своих верных гномов, и перед сном не знал, где приткнуться и куда себя деть. Он доходил даже до того, что пускался в разговоры с собственной матерью, красноречиво описывая события последних фильмов или будущее великого рейха, или секретное оружие, в то время как она, присев за кухонный стол, и уже под действием своих капель и порошков, силилась разлепить отяжелевшие веки и кивала клонящейся головой, пока та не касалась мраморной поверхности стола. В своих юношеских тирадах он ни слова не произносил спокойно. Следуя словно бы какой-то не терпящей отлагательства необходимости, он выражал ее всеми мускулами тела. То он принимался пинать тряпку, подвернувшуюся под ноги, и с упоением гонял ее по всей кухне, словно кухня была футбольным полем, то прорезал воздух оперкотами и хуками, будто на ринге… В конце концов он для пробы слегка посвистывал, обернувшись к матери, а получив доказательство, что она спит, переставал буйствовать в одиночестве и, насупившись, уходил в свою комнату.

Теперь даже чтение спортивных журнальчиков, приключенческих и скандальных романов его не развлекало; более того, неприкаянность его все возрастала, разжигая в нем жажду действия или любви. Именно в этой связи он в некоторые вечера выходил на улицу, порою прямо под дождь, рассчитывая, что ему повезет, и он встретит какую-нибудь бродячую компанию, а может, и заблудившуюся шлюшку, которая проникнется симпатией к его кудряшкам и безденежно примет его в своей каморке, или же — если у нее нет постоянного жилья — молча последует за ним по лестнице на седьмой этаж, до самой его диван-кровати, где Блиц, уже надлежащим образом выдрессированный для этих случаев, встретит их тишайшим образом, шевельнув хвостом в знак привета.

Но подобное везение, случившееся с ним в теплую пору и раза два где-то около Нового года, повторялось теперь весьма редко. Обычно Ниннарьедду встречала лишь ледяная пустыня дождя и сумерек. И он возвращался домой один, промокший до нитки, чтобы улечься лицом вниз на подушку, в бешенстве от того, что ему приходится отходить ко сну столь рано! А жизнь со всеми ее диванчиками и уложенными на них голыми бабенками, с бомбами и моторами, с кропотливыми сражениями, трепетала и пузырилась повсюду, источая веселье и кровь!

Школа теперь стала для него непосильной обузой. И нередко по утрам он, особенно в дни ненастья, отвечал на привычный оклик Иды неразборчивым бормотанием, а после ее ухода поуютнее заворачивался в одеяло и продолжал сладко спать по меньшей мере еще часа два, махнув рукой на пропущенные уроки. Когда же он в конце концов поднимался — весь пропитанный свежей и раскованной энергией, счастливый от мысли, что устроил себе каникулы, то даже жильцы нижнего этажа пугались и начинали протестовать, стуча в потолок ручкой от швабры. Квартира превращалась в стадион, в арену цирка, в дикие джунгли. Главное развлечение такого утра состояло в поисках «Рома» и «Лацио», шарика и ореха, они неизменно куда-то заваливались в горячке всегдашних игр; теперь эти игры превращались в экзотическую охоту. Мебель сдвигалась со своих мест, все переворачивалось, обыскивалось, летело вверх тормашками — пока Блиц, вывалявшись в пыли, не выныривал из какого-нибудь закоулка, таща в зубах вновь обретенную драгоценную добычу — торжествующий и приветствуемый аплодисментами, словно олимпийский чемпион.

Эти детские эксцессы не исчерпывали, но, скорее, обостряли мятежные настроения Нино, доводили их до крайности — так бывает с племенем дикарей, пьянеющим от собственных воплей. В угаре этих не знающих удержу игр, в веселье яростном и почти трагическом он принимался бегать по комнатам, имитируя прыжки и рычание львов, тигров и еще каких-то хищников. Потом он плашмя бросался на первый подвернувшийся стол с криком:

«Внимание! Все лицом к стене! Через три секунды пробьет час „икс“! Три! Два с половиной! Два! Полтора! Час „икс“! Хайль Гитлер!»

Он выкрикивал это с таким яростным правдоподобием, что даже Блиц приходил в растерянность, а Узеппе рассматривал воздух, ожидая, что вот сейчас в нем появится пресловутый час «икс», который он себе представлял как что-то вроде «елоплана».

В послеобеденные часы Нино иногда, преследуемый хмурыми взглядами Иды, усаживался за свой маленький столик и принимался делать уроки. Но тут же он начинал зевать, точно в приступе малярии. И хмуро перелистывая учебники, не зная, куда бы их деть, он то и дело отрывал кусочки страниц и начинал их разжевывать, а потом сплевывал на пол. Наконец, доведенный до тошноты этим бессмысленным мучением, он поднимался, объяснял, что прежде чем заниматься, ему необходимо подышать воздухом. Подбегал Блиц, в полном восторге от такого решения, и до самого ужина оба они дома не появлялись.

Впрочем, довольно часто, он, хотя и с крепя сердце, отказывался от компании Блица, чтобы получить большую свободу действий; эти самые действия, будь они даже походами в кино или поездками на трамвае, во взбудораженном сознании Иды выглядели как что-то грозное и не сулящее ничего хорошего. Характер Нино, не говоря уже обо всем прочем, становился драчливым. Однажды он пришел домой с окровавленными костяшками пальцев; он сказал, что пришлось задать трепку какому-то типу, оскорблявшему дуче. Каким образом он его оскорблял? А он, видите ли, сказал, что дуче уже старенький, ему теперь лет шестьдесят, не меньше…

В другой раз он вернулся с разодранной футболкой, сказал, что подрался на почве ревности. Ревновал не он, ревновал другой парень, жених какой-то девицы, ему что-то там показалось…

Был и еще один вечер, когда он появился с подбитым глазом. Он объяснил, что сцепился с двумя типами, и пришлось драться с ними обоими. Что это были за люди? А бог его знает, кто они такие. Два засранца, он их впервые в жизни видел, он просто проходил мимо, надвинув на глаза шляпу, закутавшись в свое любимое одеяло, они ткнули его локтем и сказали друг другу:

«Ты посмотри, сам негус гулять пошел!»

Этот подбитый глаз он тут же использовал как предлог, чтобы несколько дней не ходить в школу, тем более что Ида не стала давать ему денег на темные очки. Впрочем, теперь он куда больше не ходил в школу, нежели ходил в нее. При этом сам себе писал объяснительные записки, подписывая их именем матери. Директору гимназии, который в конце концов попросил его явиться в сопровождении либо отца, либо матери, в общем главы его семьи, он объяснил, что вся его семья — это маленький братишка, собака и мать-вдова, которая целыми днями занята в начальной школе, а поэтому главой семьи является он сам. Директор был человеком не робкого десятка, с седой прядью, с манерами современными, бытующими в фашистских партячейках; у него имелись поощрения от партии, сверх того его имя было Арнальдо, как и у брата Муссолини. Нино преисполнился к нему доверием и, пользуясь этим разговором, попросил у него рекомендацию, чтобы незамедлительно уйти добровольцем на фронт. Но директор ему ответил, что в этом возрасте и пока отчизна не призвала его, долг сознательного фашиста состоит в том, чтобы овладевать знаниями, что отчизне служат не только на полях сражений, но и в тиши аудиторий, в героических буднях заводских цехов, и все такое прочее. А в заключение, торопясь избавиться от Нино, он процитировал ему известное изречение дуче: «Книга и мушкет!» и, отдав римское приветствие, отпустил его восвояси.

И тогда, закрыв за собою дверь кабинета, Нино, переполненный презрением и бешенством, обернулся и приветствовал эту дверь препохабным жестом.

Уроки были ему невыносимо скучны, от них он буквально сходил с ума. Парта казалась ему слишком тесной, то и дело он, сам того не замечая, пинал ее ногами и при этом тяжело вздыхал. До всяких там тем, обсуждавшихся на уроках, ему не было решительно никакого дела — ему представлялось смешным, что люди собираются в четырех стенах, гробя одно утро за другим, всего лишь для этой, как он считал, болтовни. И его одолевало искушение, совершенно физическое, расшвырять парты, сбросить на пол учебники и порычать по-тигриному и по-львиному, как он делал это дома. Тут, не зная более, как избавиться от подобного искушения, он вдруг притворялся, что его одолевает чахоточный кашель — и его немедленно выгоняли в коридор.

Для того чтобы его присутствие доставляло меньше хлопот, преподаватели посадили его в одиночестве, словно второгодника, на самую последнюю парту. Но, будучи занята им, эта одинокая обитель уже не выглядела надежным изолятором; скорее она была персональной клеткой молодого петуха, окруженной переимчивыми цыплятами. Благодаря такой индивидуальной изоляции его присутствие для всех прочих стало еще более будоражащим. Оно лишь разжигало ту направленную снизу вверх симпатию, почти что влюбленность, которую одноклассники, за редким исключением, к нему испытывали.

Когда на него находил стих, он вполне был способен своим выкаблучиванием поднять на ноги весь класс. Так, например, в одно прекрасное утро, когда дул злополучный юго-восточный ветер, он решил внести разнообразие в урок греческого языка и начал подталкивать парту, находившуюся впереди, сохраняя самый невинный вид. По его сигналу, условленному заранее, все прочие мальчишки последовали его примеру. В буколическом молчании ряды парт двинулись вперед, наступая на преподавательскую кафедру, словно пресловутый Дунсинанский лес. Преподаватель, бывший на плохом счету из-за своих политических взглядов, издерганный житейскими передрягами и полумертвый от голода, увидев все это, упал в обморок, видимо, ощутив себя Макбетом, с которым судьба вот-вот сведет счеты.

Но этих убогих гимназических развлечений было уже недостаточно, чтобы развеять тоску Нино; где-то к концу марта эта тоска приобрела размеры поистине трагические. Во время уроков он не переставал зевать, а если и подавлял зевки усилием воли, то от чрезмерного напряжения скрежетал зубами или корчил ужасные рожи. Время от времени он безотчетно потягивался на сидении парты, словно древний римлянин, возлежащий на трапезе, получал за это выговор, принимал прежнюю позу, но с видом предельно зловещим, под стать убийце, отбывающему пожизненное заключение.

Изнемогая от непрестанного желания курить и что-то выделывать ногами, он выдумал, что страдает чем-то вроде дизентерии. В результате он добрую часть школьного времени проводил в уборной. Там он прилежно мастерил, используя конвертики от порошков и табак от окурков, свои импровизированные цыгарки, а потом выкуривал их алчно и сладострастно, досасывая до последней табачинки и обжигая пальцы. Потом, если был в настроении, он развлекался тем, что украшал отхожее заведение анонимными похабными картинками. В конце концов, отведя душу, он возвращался в класс — и уже не давал себе труда изображать больного, более того, он принимал вид гордый и независимый. В результате товарищи по классу смотрели на него восхищенными глазами, будучи всецело на его стороне.

В один из таких дней на перемене директор вызвал его к себе и сообщил: если Нино Манкузо назавтра не явится в сопровождении матери, к занятиям он допущен не будет. Нино сказал «хорошо» и вернулся в класс. Но, вернувшись, он тут же в этом раскаялся и использовал обычный предлог — дизентерию — дабы его выставили обратно. Выйдя в коридор, он не пошел в сортир, а спустился по лестнице и, проходя мимо столика вахтера, произнес: «По особому разрешению!» — с таким вызывающим видом, что того пробрала оторопь, и он не возразил ни слова. Поскольку ворота были заперты, Нино перелез через них. Оказавшись на улице, он аккуратно оросил школьный забор, послав этим школе свое последнее прощание.

В тот же вечер он объявил Иде, что узнал все, что имеет смысл знать, и посему в школу больше не пойдет. Тем более, что вскорости ее все равно пришлось бы бросить, потому что он решил пойти на фронт.

Эта новость была важной, она встряхнула Иду, на несколько минут вывела ее из обычного состояния вечерней расслабленности и даже всколыхнула ее тайные амбиции. Когда Ниннуццо был совсем маленьким, Ида мечтала сделать его маститым преподавателем, ученым, литератором — в общем специалистом свободной профессии; как бы там ни было, мысль о том, что он должен закончить университет, уцелела в ней до сих пор. Расходы на его образование она считала самыми важными, поэтому, не желая трогать известных нам сбережений, зашитых в лифчике, она недавно избавилась от немногих золотых безделушек, от кое-какой мебели и от всего, что только можно было продать — даже от шерстяных матрацев, которые она поменяла на ватные, получив впридачу несколько килограммов макарон.

Когда Нино сделал свое категорическое заявление, она ощетинилась всем своим существом, до самых корней волос — так поступают маленькие беззащитные зверьки, принимая устрашающую позу перед лицом могущественного врага. Как всегда бывало в таких случаях, она сделала смешную и беспомощную попытку заговорить словами своей покойной матери. Она ответила Нино трагическими упреками, которыми сыновья Сиона когда-то осыпали Тира и Моаба… И выкрикивая эти сетования и жалобы, она металась по кухне, словно надеялась, что из вытяжной трубы или откуда-нибудь из-под раковины вдруг возникнет нечто, способное поддержать ее и помочь. Но нет, ничего не возникало, она была одна-одинешенька в этой битве с Нино. И все ее протесты производили на него то же действие, какое производит стрекотание кузнечика или кваканье лягушки на ковбоя, скачущего через прерию.

Немногочисленные его реплики в ходе неистового монолога Иды, поданные примирительным тоном, были типа «Ну хватит, сколько можно?»; в конце концов он стал проявлять признаки нетерпения и ушел в свою комнату. Но Ида последовала за ним.

Тогда, изнемогая от ее сентенций, он, словно был бесчисленным хором в одном лице, стал горланить фашистские гимны, стараясь заглушить ее голос. При этом он импровизировал на темы этих гимнов всевозможные срамные вариации. Вот тут в Иде, как оно и можно было предвидеть, взыграл страх, совершенно ее уничтоживший. Ее воображение тут же населило эту крамольную компанию десятью тысячами полицейских, а Нино между тем уже затянул ни более ни менее, как «Бандьера росса»…[9] Блиц тоже помогал, чем мог. Сбитый с толку этим диким диалогом, он издавал отчаянное беспорядочное тявканье, словно увидев на небе не одну, а целых две луны.

«Хватит… Хочешь уходить — уходи. На фронт так на фронт… Иди, куда хочешь», — повторяла Ида пересохшим ртом, отойдя в сторонку. Звук ее голоса урезался до шелеста. Пошатываясь, не в силах стоять на ногах, она упала на стул.

Тем временем Узеппе, забывшийся было первым сном, проснулся. Поскольку он был мал ростом и не дотягивался до дверной ручки, он в тревоге стал взывать: «Ма-а-а! Ино! А-а-а!»

Нино тут же бросился вызволять его из заточения, обрадовавшись перемене. Чтобы отряхнуться после этой душераздирающей сцены с матерью, он с головой ушел в обычную игру с братишкой и песиком. Комната наполнилась смехом и весельем. Ида, безмолвно съежившись на стуле, что-то писала. Потом она оставила на столике сына, на видном месте, следующее послание:

«Нино! Между нами все кончено! Я тебе клянусь!

Твоя мать».

Руки у нее дрожали, и буквы получились такими кривыми и блуждающими, что сама записка выглядела произведением первоклассника. На следующее утро записка все еще лежала на том же месте, а диванчик был не разобран, на него так никто и не ложился. Эту ночь Нино спал где-то на стороне.

С этого самого вечера Нино нередко проводил ночи вне дома, а где и с кем — так и осталось неизвестным. В начале третьей недели он вместе с Блицем исчез на два дня. Перепуганная Ида спрашивала себя в бессилии, следует ли искать его по больницам или же нужно обратиться прямо в полицию — а это была самая грозная перспектива. Но в это время Нино вернулся в сопровождении Блица и одетый во все новое. На нем была коротенькая куртка из кожзаменителя с голубой подбивкой, брюки из искусственной фланели с хорошо проглаженной складкой и новехонькие башмаки, прямо-таки роскошные, на настоящей каучуковой подошве. У него имелся даже бумажник, который он небрежно продемонстрировал; в бумажнике лежал билет в пятьдесят лир.

Ида глядела на все эти обновки с удивлением и беспокойством, подозревая, что тут не обошлось без воровства. Но Ниннуццо, опережая все вопросы, объявил ей, сияя от удовольствия:

«Это все подарки!»

«Подарки? И кто же их тебе поднес?» — пробормотала она с сомнением.

И он с бесшабашной готовностью, но весьма неопределенно ответил:

«Одна девственница!»

Потом, видя, что мать при этом слове несколько изменилась в лице, тут же поправился с нахальным видом: «Да ладно, мам, не девственница, так шлюха, какая тебе разница?»

Но так как при этом куда более понятном ответе удивленное лицо матери покрылось еще и краской, он в нетерпении всплеснул руками:

«Ну и ну! Скажешь тебе „девственница“ — ты удивляешься. Скажешь „шлюха“ — ты в обморок падаешь… Я так тебе скажу, хочешь ты или не хочешь — телка мне все это подарила, понимаешь? Телка!»

Идуцца, которая в отношении кое-каких словечек была наивнее монахини, при этом новом ответе воззрилась на него с тупым недоумением — она ровно ничего не понимала. Но тем временем в дело вмешался Узеппе — вместе с неистово прыгающим вокруг Блицем он восторженно любовался братом — совершенно новым, сверхъестественно элегантным. Такое можно видеть только в кукольном театре, когда с неба на сцену вдруг спускается паладин Орландо, облаченный в сияющие серебром доспехи.

Ниннарьедду, которого переполняло и счастье, и желание поиграть, уединился вместе с братишкой. Прежде всего он сообщил ему совершенно новое слово: «путтана».[10] И стал блаженно хохотать, когда Узеппе тут же сумел это слово повторить — естественно, на свой лад — «пумпана». Видя, в какое веселье приходит Ниннарьедду всякий раз, как слышит это слово, Узеппе понял, что оно невероятно смешное, так что впоследствии, едва сказав «пумпана», он даже и в отсутствие брата начинал смеяться, как сумасшедший.

После этого они стали секретничать, и старший брат сообщил младшему, что скоро он прокатит его на велосипеде по всему Риму, поскольку через два, максимум через три дня он рассчитывает получить в подарок гоночный велосипед. И оставив Узеппе в залог это необыкновенное обещание, он снова исчез, окутавшись роскошью и блеском, похожий на всех сказочных фей разом.

Но свое обещание насчет велосипеда он не сдержал. Пробыв в отсутствии еще два дня и три ночи, он вернулся пешком в непонятное время — около шести утра. Узеппе в этот час еще спал глубоким сном, а Идуцца, только что вставшая, отваривала на газовом рожке капустные кочерыжки для дневной трапезы. Как обычно, Нино явился в сопровождении Блица, который пребывал в неслыханной депрессии и был столь голодным, что не пренебрег куском сырой кочерыжки, обнаруженной под столом. Сам же Нино, хотя и был все еще в обновках, продемонстрированных незадолго до этого, выглядел помято, грязно и как-то обесцвеченно, словно человек, долгое время спавший под мостами. На лице, весьма бледном, а также на тыльной стороне ладони у него было несколько глубоких и свирепых царапин. Он не стал проходить в комнаты, а уселся на сундук возле входной двери и так на нем и остался — насупленный, безмолвный, словно раздавленный чьим-то проклятием.

На тревожный вопрос Иды он ответил: «Оставь меня в покое!»

Он произнес это так гневно и мрачно, что мать сочла за лучшее не настаивать. Часа через полтора она пошла на работу — он все еще сидел там же, в прежней позе; у его ног сиротливо дремал Блиц.

Ночь перемежалась воздушными тревогами; с наступлением весны они участились. Узеппе на этот раз заспался и открыл глаза только в девятом часу. Что-то, витавшее в воздухе, сообщило ему — произошло нечто неожиданное. Решив, что сейчас начнется путешествие на велосипеде, он выполнил головокружительный — впрочем, вполне привычный для него трюк и соскользнул из своей кроватки безо всякой посторонней помощи. Через мгновение он был уже у двери комнаты; увидев Нино, сидевшего на сундуке, он бросился к нему. Но Ниннарьедду взревел: «Оставь меня в покое!»

И в голосе его прозвучала такая ярость, что Узеппе, словно окаменев, остановился на полпути.

За двадцать с лишним месяцев проживания под одной крышей старший брат впервые обошелся с ним так грубо. И несмотря на то, что Блиц тут же кинулся здороваться с ребенком и всячески выказывал свое расположение, вылизывая его шершавым языком и колотя по полу хвостом, Узеппе так опешил, что никак на это не реагировал, он почти перестал дышать и не мог двинуться с места. На лице его выступила горькая серьезность; вместе с тем оно стало странно торжественным — словно ему прочли непререкаемое и не подлежащее расшифровке постановление судьбы.

Нино, прогоняя брата, взглянул, разумеется, на него; вид крохотной этой фигурки, пусть и в осенении случившейся с ним трагедии, произвел на него эффект комический. Дело в том, что на Узеппе, из-за установившейся уже теплой весенней погоды, на ночь не надевали ничего, кроме вязаной шерстяной кофточки, а она была такой куцей, что едва доходила до пупка, выставляя наружу все, что было ниже, как спереди, так и сзади. Таков был костюм, в котором он оказался по пробуждении; впрочем, в нем он обычно и оставался, если его некому было одевать, в течение целого утра, а то и целого дня. Он, однако же, запросто передвигался в таком виде по дому — естественно и непринужденно, словно был одет по всей форме.

Но в данном случае это простенькое облачение слишком уж не вязалось с крайней серьезностью, проступившей на его лице, и это было так занятно, что Нино, кинув на малыша всего лишь один беглый взгляд, разразился неудержимым смехом. Смех этот прозвучал как сигнал освобождения: услышав его, Узеппе подбежал к брату — уже вполне весело, с полным доверием.

«Эй, ты лучше меня не трогай!» — снова предостерег Нино, скорчив зверскую гримасу, но все-таки чмокнул его в щеку. Узеппе был так рад, что тут же забыл о велосипеде и чмокнул брата в ответ. И эта минута осталась как одна из самых дорогих сердцу в истории их вечной любви.

После обмена поцелуями Нино спровадил прочь и Джузеппе, и Блица; он растянулся на сундуке и погрузился в сон поистине могильный. Проснулся он около полудня, все с тем же мрачным и бледным лицом, и в горле у него стоял все тот же отвратительный привкус, который нельзя было ни выплюнуть, ни проглотить. Когда же Узеппе снова приблизился к нему, чтобы поздороваться, Нино, не меняя своего мрачного и насупленного выражения лица, научил его совершенно новому слову: «шлюха». Узеппе тут же его усвоил с обычной легкостью. Но даже этот новый педагогический успех оказался недостаточным, чтобы согнать угрюмость с лица Нино, и поэтому позже, когда Узеппе говорил «шлюха», лицо брата тоже неизменно насыщалось должной серьезностью.

До конца этой недели Ниннарьедду, возможно, впервые в своей взрослой жизни, просидел дома, не показываясь на улице ни днем, ни ночью; помимо всего прочего, ему не очень было приятно выставлять на обозрение свое лицо, испещренное царапинами. Но и настроение его во время этого вынужденного домоседства было соответствующим — он стал дичок-дичком. Даже к еде он относился теперь с мрачным равнодушием — черная меланхолия, в которую он впал, испортила ему аппетит. И почти непрестанно он желал быть один; он запирался в своей комнате на ключ, а комната эта была в общем-то семейной гостиной, так что Узеппе и Блиц принуждены были мыкать горе в остальных тесных клетушках, имевшихся в квартире. От нехватки сигарет он чуть ли не сходил с ума, и несчастная Идуцца, чтобы не видеть, как он мается, нарушила собственную клятву и купила ему сигарет, да еще по ценам черного рынка. Сигарет все равно не хватало, и чтобы как-то растянуть их, он смешивал табак с разными суррогатами, изготовленными из вонючих трав и листьев. Кроме того, в своей комнате он держал под кроватью несколько больших бутылей с вином; прихлебывая это вино, он впадал в пьяное забытье. Время от времени он возникал вдруг на пороге, ловя равновесие, словно моряк в штормящем море, сыпал оскорблениями и непристойностями. Или же начинал выкрикивать: «Эй, смерть, ну где же ты? Смерть! Сме-ерть!!»

Потом он расхаживал взад и вперед по коридору и говорил при этом, что ему хочется свести весь мир к одной-единственной физиономии и кулаками размолотить эту физиономию в кашу, и если это окажется бабья физиономия, он, разбив ее в кровь, измажет ее дерьмом. Он осерчал даже на своего любимого дуче — ему он угрожал карами поистине фантастическими, которые описать здесь никак невозможно. И продолжал твердить, что назло этому …мудучо и за… фюреру он, Нино, все равно пойдет на фронт, чтобы засунуть эту войну в …тому и другому. Он говорил, что от Рима смердит, и от Италии тоже смердит, и от живых разит хуже чем от мертвых.

Во время этих непечатных монологов, которые Ида скромно называла площадными сценами, она в ужасе укрывалась в свою комнату и закрывала уши ладонями. В такую пору об Узеппе все забывали, и он, приткнувшись в уголке, взирал на брата с величайшим уважением, но безо всякого страха — словно бы находился перед извергающимся вулканом, который слишком высок для того, чтобы залить лавой. То и дело из своего угла он, выпрямившись во весь рост в своей ночной кофтенке, подавал брату сигналы, окликая его тоненьким голоском: «Ино! Ино!», что должно было означать: «Не сомневайся, я здесь рядом, я с тобой, я никуда не уйду!»

Что касается дурашливого Блица, то все происходящее, каким бы оно ни было, доставляло ему большое удовлетворение. Лишь бы его главное божество не сидело взаперти и не отлучало его от себя, тогда все остальное будет сплошным праздником.

Через определенное время, одурев от дешевого вина, Ниннарьедду падал на свой диванчик и начинал храпеть, вызывая у Узеппе предельное восхищение: ему казалось, что по комнатам летает аэроплан.

Из-за царапин на лице Нино в эти дни перестал бриться. Новая и не знающая никаких правил борода, типично юношеская, росла клочковато и была больше похожа на грязь. А он, желая стать как можно безобразнее, перестал еще и мыться, и причесываться. Но в субботу поутру он проснулся — от царапин остались только следы, и тогда он решил побриться. День был солнечным, дул легкий ветерок, со двора доносились звуки песенки, исполняемой по радио. Ниннарьедду, приплясывая, стал насвистывать тот же мотивчик. Он вымыл руки, уши, подмышки и ступни, пригладил вихры, смочив их водой. Надел белую чистую футболку, которая была ему чуть тесновата, но зато позволяла выставить напоказ грудную мускулатуру. Став перед зеркалом, он потрогал себя за грудь и за бицепсы, потом совершил прыжок — и мгновенно превратился в тигра и льва одновременно. Порычав, вернулся к зеркалу и стал изучать полосы от царапин, которые, к счастью, стали почти незаметны — тем не менее взгляд его холодно блеснул. Но в общем и целом собственное лицо ему понравилось. Нервы, мускулы, дыхание — все вдруг взорвалось в нем в едином порыве, и он воскликнул:

«Эх, жизнь, жи-и-изнь! Дунем-ка мы в Рим! Пошли, Блиц!»

Впрочем, выходя из квартиры, он решил утешить Узеппе, который оставался в одиночестве, и сказал ему:

«Узеппе! Иди-ка сюда! Видишь этот носок?»

Это был обыкновенный грязный носок, валявшийся на полу.

«Видишь, да? А теперь внимание! Стой тут и смотри на него, не дыши, не двигайся. Должно пройти полминуты, не меньше, ты понял? Только не шевелись, и ты все увидишь! Носок превратится в гремучую змею, она будет ползать по квартире и греметь своими бубенчиками — тарам-пам-пам! Дзум! парам-пу-пум!»

Нисколько в этом не сомневаясь, Узеппе уставился на носок и долго ждал, пока появится обещанный удивительный зверь, но зверь так и не появился. Что ж, в жизни много недостоверного… Вот и о велосипеде никаких разговоров больше уже не было. Но зато через несколько дней Нино притащил домой слегка подпорченный патефон. Предыдущий подобный аппарат, бывший в полной его собственности, был обменян на сигареты. При новом была одна-единственная пластинка, довольно заезженная, но она была еще способна изобразить обе записанных на ней сентиментальных мелодии — «Старая шарманка» и «Ты мой нежный призрак». Они неумолчно звучали в те часы, когда Нино был дома — а он заводил их раз по двадцать кряду. Для Узеппе патефон явился величайший дивом, нисколько не меньшим, чем обещанная гремучая змея. Но на третий день голос патефона, уже бесполый и почти бессловесный, зазвучал как-то вовсе уж надрывно, потом иголка сорвалась, и на полуноте патефон замолк. Нино сказал, что его уже не починить, там что-то лопнуло. Он поставил патефон на пол, дал ему пинка и перестал им интересоваться.

В другой раз, придя домой днем, Нино привел с собой свою очередную девушку, встреченную совсем недавно, и она показалась Узеппе еще одним удивительным зрелищем. На ней было цветастое платье с розочками, при ходьбе оно приподнималось сзади, выставляя напоказ черную комбинацию, обшитую кружевом; выступала она безмятежно, с достоинством неся свои пышные формы, ступни разводила в стороны из-за толстых, почти ортопедических подошв. На руках у нее на каждый палец приходилось по ямочке; ногти у нее были вишнево-красные, глаза блестели, а рот, маленький и образцово круглый, был намазан темно-карминовой помадой. Говорила она медленно и нараспев, а в такт повышениям и понижениям голоса слегка раскачивалась. Едва войдя в квартиру, она сказала:

«О, какой славный малыш! Он чей?»

«Это мой брат. А вот это моя собака».

«А-а-а! Как тебя зовут, малыш?»

«Узеппе».

«Ага, стало быть, Джузеппе, да? Джузеппе!»

«Нет, — безапелляционно вмешался Нино, нахмурившись. — Он Узеппе, он все правильно сказал».

«Узе… А я поняла совсем не так… Так значит, он именно Узеппе? Что же это за имя такое?»

«Имя как имя, нам нравится».

«Я что-то такого не встречала… Джузеппе — да, но вот Узеппе… По-моему, Узеппе — это вовсе и не имя даже».

«Для тебя, может, и не имя, так ведь ты у нас полудурочная».

2

С приближением погожей поры воздушные налеты на итальянские города умножились и стали более яростными. Военные сводки, хотя и призваны были внушать оптимизм, все же рассказывали ежедневно о жертвах и разрушениях. Рим, правда, не бомбили, но люди изнервничались, они были испуганы странными известиями, что циркулировали по стране, и уже не чувствовали себя в безопасности. Состоятельные семьи давно переселились в деревни, а те, что еще оставались — так называемая «большая толпа» — встречаясь в трамваях или в конторах, вглядывались в лица друг друга, даже если не были знакомы, и у всех в глазах стоял один и тот же невысказанный вопрос.

В каком-то уголке ума Иды, недоступном для прямого осознания, в эту пору образовался некий маленький и не знающий пощады датчик, который делал ее болезненно чувствительной к воздушным тревогам (хотя одно время они были ей привычны и даже малозаметны), возбуждая в ней ресурсы энергии совершенно невероятные. В том, что касается всего остального, она тянула привычную житейскую лямку, ходила в школу, возвращалась домой — все как и раньше, пребывая в некоем негативном экстазе. Но при первых звуках сирены ее охватывала суматошная паника, она становилась подобна какому-то механизму, бесконтрольно скатывающемуся вниз по склону. И бодрствовала она или спала, она первым делом лихорадочно надевала лифчик, в котором держала свои сбережения, хватала Узеппе и, проявляя сверхъестественную нервную силу, тащила его вниз по лестнице, в спасительное бомбоубежище. Каковое, между прочим, для нее и для прочих обитателей этой лестницы было оборудовано за пределами их дома, в помещениях того самого винного погребка, куда за три зимы до этого немецкий паренек Гюнтер спустился, чтобы выпить вина.

Порой Узеппе, которого она держала на руках, отказывался быть просто покорным грузом; он бился и хныкал, отвечая на страдания Блица, который провожал их неумолчным скулением из-за запертой двери. Да, о собаке Ида нимало не беспокоилась — она во время тревог оставляла ее дома на произвол судьбы, но собака с таким насилием отнюдь не смирялась.

Ниннарьедду, если он оказывался дома, смеялся над боязливостью Иды и с презрением отказывался следовать в убежище. Но даже присутствие главной любви Блица не утешало; пока тревога не заканчивалась, он безостановочно носился от входной двери к Нино и обратно. Возвращаясь, он лизал хозяину руки, и смотрел ему в глаза своими карими глазами, воодушевленно и приглашающе. При этом он не переставая скулил, жалобно, надрывно, на одной и той же ноте, не бросая ее, словно схваченный некой судорогой: «Пожалуйста, пойдем с ними! Если они спасутся, значит, мы все спасемся, а если нам суждено погибнуть, мы погибнем все вместе».

В конце концов, чтобы не подвергать Блица подобной маниакальной пытке, Ниннарьедду, хотя и нехотя, но все же принял твердое решение поступать так, как хотел Блиц — спускаться вместе с ним, то есть всей семьей туда, в винный подвальчик. И с этих пор всякий раз, как Нино находился дома, воздушные тревоги превращались для песика в веселое развлечение, желанное и ожидаемое, в особенности, если оно приходилось на ночные часы, потому что в этом случае можно было пожить ночной жизнью вместе с Нино.

Едва хорошо знакомый вой разрезал темноту, Блиц был тут как тут, словно услышав объявление о начале эпохального праздника. И одним прыжком оставив свое место на диванчике, где он всегда спал, прижавшись к Ниннарьедду, он принимался хлопотать, чтобы разбудить остальных. Бегал от одной постели к другой, лаял радостно и настойчиво, высоко задрав хвост, похожий на миниатюрный флажок. Впрочем, Узеппе уже бодрствовал, будить его не требовалось, он возбужденно повторял: «Синена! Синена!»

Главная морока заключалась в том, чтобы разбудить Нино — тот ничего не желал слышать, отбивался, упорно засыпал опять. Блиц должен был ухитриться и сбросить Нино с кровати, после чего продолжал его тормошить. Тот, не переставая зевать, натягивал футболку и штаны; при этом он еще и брюзжал и сыпал проклятиями в адрес всех собак мира. Но, делая это, он поневоле просыпался окончательно. Потом наступал вожделенный миг, когда он, уже обретя живость и подвижность, поднимался на ноги, что сопровождалось, можно сказать, аплодисментами Блица, который подбегал и давал взять себя на поводок — прямо-таки с торопливостью ночного кутилы, что садится в карету, чтобы помчаться на бал.

Потом все быстренько переходили в соседнюю комнату; там Нино брал Узеппе на руки и сажал верхом себе на шею. И не имея никакого другого багажа, (ну разве что Узеппе иногда прихватывал с собой шарик или известный нам орех) Нино, Узеппе и Блиц — три тела и одна единственная душа — скатывались вниз по лестнице, опережая Иду, которая поспевала за ними в одиночестве, ворча и прижимая к груди сумку. Между тем из всех прочих дверей выходили и шли по двору другие семьи. Кто был в ночной рубашке, кто в белье; люди прижимали к груди детишек, волокли по лестнице чемоданы, бежали к своим бомбоубежищам. И где-то над их головами, из высокого далека надвигался на них рев самолетов, сопровождаемый грохотом выстрелов и вспышками разрывов — своеобразным концертом бенгальских огней. Вокруг слышались голоса — люди окликали друг друга. Недосчитывались то того, то другого ребенка, кто-то на бегу спотыкался и падал. Причитали женщины. Что до Нино, он смеялся над этим всеобщим страхом, для него все происходящее было грандиозной комической сценой; ему вторил наивный смех Узеппе и лай Блица.

Эти ночные бдения в винном погребе были не так уж неприятны для Нино — в частности оттого, что там можно было встретить хорошеньких девушек, которым ревнивый надзор родителей не позволял свободно разгуливать по улице. Однако же, добравшись до подвала, Нино никогда не забывал продемонстрировать свое отвращение к происходящему. Держась поближе ко входной двери, опершись спиной о стенку в позе весьма презрительной, он доводил до сведения аудитории (и в частности девчонок), что он забился в это подземелье исключительно ради своей собаки, что же касается лично его, то он на бомбы плевать хотел, и даже более того — бомбы были гораздо занятнее петард! И если бы еще дело шло о настоящих тревогах! Ведь эти римские воздушные тревоги — сплошная комедия, всем известно, что Черчилль заключил с папой секретный пакт, в нем Рим провозглашается городом святым и неприкосновенным, так что ни одна бомба сюда не упадет. Обнародовав эти положения и не желая больше ничего добавлять, Нино наслаждался тревогами, как мог.

Тем более, что он совершенно не боялся, что дом может рухнуть, и пропадет семейное имущество — оно и состояло-то всего из пары кроватных сеток с ватными матрацами, холщевого мешка с зимними фуфайками, с его верблюжьим пальто, из которого он давно вырос, и перелицованным пальто Иды, нескольких растрепанных книг и еще чего-то в этом роде. И даже наоборот, если дом будет разбомблен, правительство после победы щедро возместит убытки. И Нино уже договорился с Узеппе и Блицем — на эти деньги они купят автофургон со всей домашней обстановкой, поселятся в нем и будут вести жизнь кочевых цыган.

Ну, а что касается города Рима, то лично Нино был против того, чтобы его охраняли какими-то специальными мерами, к тому же явно преувеличенными. Он полагал, что ничего страшного не случится, если на Рим свалится десяток-другой бомб — ведь самое ценное достояние Рима — это развалины, Колизей там, Форум Трояна и прочее.

Довольно часто во время тревог выключали свет. Тогда в погребе зажигали ацетиленовую лампу, и это напоминало о больших базарах, о ночных распродажах арбузов. Какой-то знакомец хозяина по случаю снабдил его кабачок переносным граммофоном. Если тревога затягивалась, Нино вместе со всеми приятелями коротал время, затевая на этом ограниченном пространстве танцы с участием двух-трех девушек. Больше, нежели всех прочих, музыка и пляски веселили Узеппе — буквально обалдевая от счастья, он шмыгал под ногами танцующих, пока не добирался до брата; брат же, обнаружив его у своих коленей, заливался смехом, оставлял свою даму и кружился в хороводе в обнимку с Узеппе.

Бывало, что в суматохе бегства Ида не успевала одеть его — и тогда она его завертывала в покрывало, снятое с гладильной доски, или в шаль, или в любую тряпку. Когда эта тряпка спадала, Узеппе оказывался в убежище в обычной своей ночной кофтенке, но для него это не имело никакого значения. Никакие стыдные мысли не посещали его, он прыгал и плясал столь же непринужденно, как если бы на нем был безукоризненный светский костюм.

И Блиц тоже, попав в бомбоубежище, имел возможность пообщаться с другими собаками. Если исключить одного гончего пса и старую лайку, принадлежавшую еще более старой владелице, это все были собаки беспородные, дворняги, как и он сам, худющие, с торчащими ребрами — настоящие жертвы военных лишений; но все они, как и Блиц, были довольны выпавшим на их долю развлечением. После обычных приветственных церемоний, что заведены у собак, Блиц принимался резвиться вместе с ними.

Несколько женщин кормили грудью детей, несколько других вязали, были старухи, читавшие молитвы и осенявшие себя крестным знамением при близком разрыве зенитных снарядов. Кто-то, едва войдя, тут же укладывался на пол и продолжал прерванный сон. Группка мужчин собиралась у стола, чтобы поиграть в карты или в кости на стаканчик вина, налитый хозяином. Порой вспыхивали дискуссии, которые хозяин или комендант помещения гасили, если они грозили закончиться ссорой или потасовкой.

Мы с вами уже знаем, что Ида, будучи необщительной и имея к тому немало поводов, никогда не разговаривала с соседями. Те оставались для нее мимолетными фигурами, время от времени встречаемыми на лестнице, во дворе или в лавках. И теперь, сталкиваясь с ними при бегстве, и попадая в их компанию, такую узнаваемую и вместе с этим такую чужую, она, проснувшись лишь наполовину, зачастую путала их с теми голосящими толпами, которые только что одолевали ее в недосмотренных снах. Ей достаточно было присесть на скамейку, и тотчас же действие принятого вечером снотворного возобновлялось. Иде, однако же, казалось недостойным учительницы спать при всем честном народе. Съежившись в комочек при всеобщем шуме и гаме, она силилась не закрывать глаз, но то и дело роняла голову на грудь, потом, встрепенувшись, вытирала с подбородка слюну и с робкой улыбкой бормотала извинения. Она даже поручила Узеппе будить ее время от времени. И он, как только об этом вспоминал, карабкался ей на колени и кричал прямо в ухо: «Ма! Ну ма-а-а!», потом щекотал ей шею. Это невероятно развлекало его самого, потому что мать, почувствовав щекотку, смеялась, словно маленькая девочка. «Ма, ты не спишь?» — осведомлялся он, заботливо и заинтересованно, едва она открывала глаза, мутные от снотворного и ослепленные светом ацетиленовой лампы. В первый момент она не узнавала хорошо знакомого подвальчика, ошеломленно прижималась к ребенку, ища защиты против этого сборища незнакомых людей, которые могли быть осведомителями или переодетыми полицейскими… Она постоянно боялась, что станет во сне объектом обозрения, а то и позволит себе компрометирующие высказывания, такие, как «Моя мать носит фамилию Альмаджа», или же «Мой ребенок является незаконнорожденным, он сын нациста».

В убежище, кроме все тех же семейств, живших по соседству, заглядывал еще и люд вовсе случайный — заблудившиеся прохожие, субъекты без роду без племени: уличные попрошайки, дешевые проститутки, подпольные торговцы (с которыми Нино, вечно стремившийся раздобыть деньжат, затевал в подобные ночи какие-то грошовые сделки). Некоторые из этих людей, будучи выходцами из Неаполя, рассказывали, что город после целой сотни бомбежек стал похож на кладбище и на бойню одновременно. Все, кто только мог, из города бежали, а несчастные нищие, которые там еще оставались, чтобы приткнуться хоть куда-нибудь, на ночь уходят спать в окружающие пещеры, куда они перетащили матрацы и одеяла. Улицы Неаполя представляют собой пустыню, заваленную обломками домов, над которой витает вонь разложения и клубится дым — все это наделали «Летающие крепости» со своими ежедневными налетами.

В том единственном своем памятном вояже, когда ей пришлось посетить Неаполь — всего на два часа, во время свадебного путешествия — Идуцца была туристкой совсем еще желторотой, которая, кроме собственной провинции, ничего другого не успела повидать. И Неаполь остался в ее памяти чем-то вроде легендарного Багдада, он был куда грандиознее того же Рима. Теперь же к этим картинам, единственным и ни с чем не сравнимым, примешивалось видение бескрайнего пустыря, усеянного развалинами, обширного, словно азиатский континент, и забрызганного кровью. Там даже троны королей и королев, заодно с мифами о городах-родоначальниках, изученными в школе, и с прочими ее фантазиями, теперь валялись поверженными в прах.

Но Ниннарьедду в рассказах неаполитанцев чувствовал лишь соблазн этого полного приключений существования внутри гротов и прибрежных пещер; оно сулило ему изобильные и непредсказуемые любовные приключения, восхитительный риск и анархическую свободу. И подобно человеку, который из постылой провинции подумывает перебраться в вожделенную метрополию, он уже вынашивал план отправиться в Неаполь в компании одного из своих новых знакомцев, промышлявших на черном рынке. В самом деле, ведь он уже несколько недель тому назад покончил с комедией школьного обучения, а школы тем временем и сами закрылись благодаря естественному ходу вещей. Война в Африке уже завершилась; теперь она приближалась к итальянской территории, все европейские страны были охвачены ее огнем. Его уже тошнило от Вечного Города, где война велась понарошку, ее только изображали в разных там Ватиканах да министерствах; тоска по местам, где не было бы ни Вечности, ни Святости, где вещи, предназначенные гореть, горели бы себе на здоровье — эта тоска порою одолевала его до потери сознания, похожая на приступ поджигательской лихорадки. Раз заправилы страны не хотят видеть его сражающимся под предлогом того, что он слишком мал, он сам устроит свои дела и будет воевать от себя лично!

Но получилось иначе — в эти самые дни его неотвязное желание исполнилось. Скандальный ход войны, которую вели фашисты, благоприятствовал вербовке добровольцев, готовых отдать жизнь за дуче; и еще до конца июня Ниннарьедду, бывший пока что полувзрослым, полуребенком, изыскал способ записаться в батальон чернорубашечников, который отправлялся на Север.

В полном обмундировании он, увы, производил впечатление мальчишки; впрочем, смотрел он гордо и даже высокомерно. Он и здесь выказывал определенную нетерпимость — военная дисциплина ему тоже была не по нраву. В пору отбытия предметом его серьезной озабоченности стал Блиц, которого он поневоле должен был оставить в Риме. Не решаясь положиться на мать, он поручил собаку своему брату Узеппе; по этому поводу он торжественно пожал его ручонку, заключив с ним самый настоящий пакт чести.

3

Его прощание с Блицем стало душераздирающим, несмотря на заверения, что он вернется, самое большее, через неделю, во главе целой колонны грузовиков, груженых требухой и костями для всех собак Рима. Блиц не обладал легковерием Узеппе; он, вне всякого сомнения, полагал, что эти заверения являются продуктом повышенного самомнения и мании величия — в силу чего был безутешен. В течение целого дня, отказываясь даже от кое-как приготовленного рациона в щербатой миске, он бегал от двери к окну, крича, что Нино не вернется назад, хотя в глубине души знал, что Нино теперь слишком далеко и вряд ли его услышит. И если он замечал из окна мальчишеский силуэт, более или менее напоминающий Нино, он принимался лаять — горько и тоскливо.

Когда настал вечер, Ида, не зная, куда от него деваться, закрыла его на ночь в уборной. Но поскольку он, сидя взаперти, скулил без перерыва и скребся в дверь, то Узеппе, в свою очередь, отказался ложиться в постель, решив, что и он тоже проведет ночь в уборной, но не оставит Блица в одиночестве. В конце концов песику было предоставлено убежище в кроватке у Узеппе, где он, изнемогая от благодарности, радости и горя, облизал голенького Узеппе с головы до ног, а потом уснул в его объятиях.

Через два дня, десятого июля, союзники высадились в Сицилии. Теперь сирена выла каждую ночь, и Узеппе, ложась спать, прятал себе под подушку поводок Блица — тот обычно опережал сирену и извещал о близкой тревоге свою семью негромким потявкиванием.

Блиц неотлучно находился при Иде и Узеппе, за исключением разве тех часов, когда они уходили за продуктами. Поскольку наступили каникулы, Ида отправлялась за покупками по утрам, около десяти; в дни покупок она завела обычай почти всегда брать с собою и Узеппе, а Блица оставляла сторожить дом — ведь он при стоянии во множестве очередей был бы только лишней обузой. Он заранее знал, что в подобных случаях его не берут в компанию, и, крутясь вокруг них без всяких признаков радости, сокрушенно, но полностью смирившись со своей судьбой, наблюдал, как они готовятся к походу.

Возвращаясь, они уже с улицы могли слышать, как он во весь голос ликует, карауля возле окна, открытого на седьмом этаже. Входя в квартиру, они обнаруживали его у двери — он ждал, он приветствовал их безудержными излияниями радости, которые относились в основном к Узеппе. Блиц беспрестанно повторял ему: «Теперь самое драгоценное, что у меня есть — это ты!».

В один из таких дней Ида, отягощенная двумя кошелками, возвращалась из магазинов, держа Узеппе за руку. Погода стояла безоблачная, было очень жарко. Соответственно привычке, которую Ида в это лето приобрела, выходя по домашним делам, она была одета простенько — в домашнее платьишко, ситцевое и цветастое, без шляпы и чулок, на ногах у нее были парусиновые туфли на высокой пробковой подошве. На Узеппе была только застиранная рубашонка в клетку, переделанные штанишки из голубой фланели и пара сандалий, чересчур больших, потому что их покупали на вырост. Они при ходьбе по мостовой издавали чиркающие и шлепающие звуки. В руке он держал свой знаменитый шарик под названием «Рома» (орех под названием «Лацио» этой весной, увы, потерялся).

Они выходили с усаженного деревьями бульвара, что поблизости от товарной станции, и уже готовы были свернуть в улицу Вольши, когда безо всякого объявления тревоги с неба раздался множественный, как в оркестре, металлический жужжащий звук. Узеппе поднял глаза вверх и сказал: «Лилапланы!» В эту секунду в воздухе что-то засвистело, а за их плечами с мощным объемным гулом уже рушились стены, и вокруг вздыбилась земля, разорванная на миллион мельчайших комков.

«Узеппе! Узеппе!» — закричала Ида, которую толкнул в спину столб черного пыльного воздуха, застившей ей зрение. «Ма, я тут!» — ответил ей откуда-то снизу тонкий голосок, звучавший почти ободряюще. Она взяла его на руки, и мгновенно в ее мозгу всплыли инструкции Национального Союза ПВО и коменданта дома: если тебя застигла бомбежка, ложись на землю. Но тело ее, вопреки всем инструкциям, принялось куда-то бежать, не разбирая направления. Одну из своих кошелок она уронила на землю, а про вторую начисто забыла, и та все еще висела у нее на руке, под доверчивой попкой Узеппе. Тем временем зазвучали, наконец, и сирены. На бегу она почувствовала, что соскальзывает куда-то вниз, словно на коньках — под ногами у нее была свежая земля, она казалась только что вспаханной и курилась. Она вдруг села на эту землю, зажав Узеппе обеими руками. Кошелка опрокинулась, из нее вывалились овощи, они лежали у ее ног, среди них выделялись сладкие перцы нескольких цветов — зеленого, апельсинового и ярко-пунцового.

Одной рукой она уцепилась за вывороченный из земли корень, еще покрытый комочками земли. Устроившись получше, она легла на землю, окружив Узеппе своим телом, лихорадочно ощупывала его, желая убедиться, что он цел и невредим. Потом пристроила ему на голову опустевшую кошелку, словно защитную каску.

Они находились на дне какой-то темной траншеи, которая сверху, словно крышей, была защищена толстым стволом упавшего дерева. Совсем близко от них горизонтально вытянувшаяся крона шелестела листьями, которые трепал неестественно сильный ветер. Вокруг стоял гул и свист, что-то грохотало, резко хлопало, странно позванивало, покрывая слабые, доносившиеся как бы издалека, человеческие голоса и конское ржание. Узеппе, прижавшись к Иде, смотрел ей в лицо из-под кошелки — он был не то что испуган, а скорее заинтересован и озадачен.

«Ничего страшного, — сказала она, — Не бойся. Все это пустяки».

Он потерял сандалики, но все еще сжимал в кулачке любимый шарик. При особенно сильных взрывах он начинал едва приметно дрожать.

«Ничего страшного», — приговаривала она, полуубежденно, полувопросительно.

Его голые ножки покачивались около Идиной головы — одна ближе, другая дальше. В течение всего того времени, пока они оставались в этом убежище, он и Ида не отрываясь смотрели друг на друга, глаза в глаза. Трудно сказать, сколько времени это длилось. Ее ручные часики остановились; рассчитать же умом, сколько времени длится то или иное событие, возможно далеко не всегда.

Едва прозвучал отбой воздушной тревоги, они выглянули наружу и оказались в огромном облаке пыли, которое закрывало солнце и пахло горячей смолой; их тут же разобрал кашель. Через это облако проглядывали языки пламени и черный дым — его приносило со стороны товарной станции. На другой стороне бульвара все поперечные улочки превратились в груды развалин; Ида, держа Узеппе на руках, с трудом продвигалась вперед, стараясь выбраться на площадь. Ей приходилось пробираться между поломанными и почерневшими деревьями. Первым вполне узнаваемым предметом, попавшимся им на пути, оказалась мертвая лошадь; голова ее была украшена черным султаном, вокруг лежали растерзанные цветочные венки. В это мгновение что-то теплое и приятное закапало на руку Иды. И только теперь Узеппе от унижения заплакал: ведь он давно уже перестал быть совсем маленьким и обычно в штанишки не мочился.

Повсюду были разбросаны венки и цветы, гипсовые крылья, головы, руки и ноги размозженных статуй. Перед лавками похоронных принадлежностей, разгромленными и опустошенными, земля была усыпана осколками стекла. С расположенного рядом кладбища доносился вкрадчивый, сладкий, непроходящий запах; по ту сторону развороченных кладбищенских стен виднелись кипарисы — черные и какие-то искаженные. Тем временем стали появляться люди, образовалась толпа, качавшаяся из стороны в сторону, словно на какой-то другой планете. Некоторые были в крови. Доносились крики, чьи-то имена, даже отдельные возгласы: «И там тоже горит!», «Где же скорая помощь?»

Но все эти звуки обволакивались хрипотой, звучали нереально, как в собрании глухонемых. Голосок Узеппе все повторял Иде какой-то малопонятный вопрос, в нем она как будто бы распознала слово «домой».

«Ма, когда мы пойдем домой?»

Кошелка свисала ему на глаза, он весь дрожал от лихорадочного нетерпения. Его, казалось, одолевала некая навязчивая забота, в которой он не желал признаваться даже себе самому.

«Ма?.. Домой?..» — упрямо твердил его тоненький голосок.

Но знакомые улицы теперь не узнавались. Наконец, за полуразрушенным зданием, из которого свисали балки и покалеченные оконные рамы, окутанные все тем же гибельным дымом, Ида разглядела дом с винным погребом, в который они прятались во время ночных тревог; он был цел. Тут Узеппе принялся биться так неукротимо, что умудрился выскользнуть из ее рук и оказался на земле. Перебирая голыми ножками, он бежал по направлению к наиболее густому облаку пыли и дыма, крича на ходу:

«Би! Би-и! Би-и-и!»

Их дом был разрушен. Осталась только боковая часть, остатки квартир, повисшие над бездной. Подняв глаза вверх, можно было обнаружить, среди все заволакивающего дыма, на месте, где было их жилище, кусок лестничной площадки, а выше — два резервуара для воды, почему-то устоявшие на месте. Ниже фигур людей, вопящих или впавших в безмолвие, виднелись цементные плиты, разбитая мебель, груды обломков и мусора. Оттуда не доносилось никаких стенаний, под обломками, видно, были одни только мертвецы. Но кое-кто из этих людей-силуэтов, пришедших на место взрыва, рылся в безжизненных кучах, что-то раскапывал голыми ладонями под влиянием действовавшего в них идиотского инстинктивного механизма — эти бедняги старались найти кого-то или что-то. И над всем этим разорением несся голосок Узеппе, продолжавший взывать:

«Би-и! Би-и-и! Би-и-и!»

Блиц исчез. Пропал вместе с супружеской кроватью, детской кроваткой, диванчиком, сундуком, растрепанными книгами Ниннуццо, его увеличенным фотопортретом, кухонными кастрюлями и холщевым мешком с перешитыми пальто и зимними фуфайками; пропали десять пакетов сухого молока и шесть килограммов макарон, и все, что оставалось от последней получки — деньги были положены в ящике комода.

«Пойдем, пойдем отсюда!» — говорила Ида, пытаясь взять Узеппе на руки. Но он сопротивлялся, бился, выказывая невероятную силу, и не переставал звать Блица — все требовательнее, все решительнее. Он, по-видимому, считал, что если призывать Блица достаточно категорично, то песик поневоле вынырнет из-за какого-нибудь угла, виляя хвостиком, и это произойдет с минуты на минуту.

Ида, схватив Узеппе поперек талии, силком тащила его прочь, а он без остановки повторял этот единственный и такой смешной слог, захлебываясь при этом рыданиями.

«Идем же отсюда, идем!» — приговаривала Ида.

Но куда теперь идти, Ида не знала. Единственным убежищем, попавшимся ей на глаза, оказался винный погребок, где уже собралось немало народу, так что сесть было решительно некуда. Однако какая-то пожилая женщина, видя, что у Иды на руках ребенок, всмотрелась, поняла, что они из разбомбленных, велела своим соседям подвинуться и очистила для нее местечко на скамейке возле себя.

Ида тяжело дышала, одежда на ней порвалась, ноги были исцарапаны, лицо испещрено черными жирными пятнами, среди которых угадывались отпечатки маленьких ладошек Узеппе. Едва женщина убедилась, что Иде удалось водвориться на скамью, она заботливо спросила:

«Вы здешняя?» И в ответ на молчаливый кивок Иды она сообщила: «А я нет. Я приехала из Манделы». Она в Риме бывала наездами, по понедельникам — приезжала продавать продукты. «Я деревенская», — уточнила она.

Здесь, в винной лавочке, она ждала внука, тот каждый понедельник сопровождал ее, помогая устроиться с продажей; в момент налета он был где-то в городе. Говорили, что в этой бомбардировке было задействовано не меньше десяти тысяч самолетов, что Рим теперь разрушен до основания, включая и Ватикан, и Королевский дворец, и площадь Виктора-Эммануила, и Цветочный рынок. Все горит.

«Где же мне теперь найти внука? Да и поезда на Манделу — ходят они или нет?»

Женщине было лет семьдесят, она была еще крепка, высокого роста, плотная, румяная, с двумя черными сережками в ушах. На коленях она держала пустую корзинку, в которой была сложена деревенская шаль; казалось, старуха готова ждать внука лет триста, словно брамин в индийской легенде.

Видя отчаяние Узеппе, который все еще взывал к своему «Би», только совсем уже тихим, охрипшим голосом, она попыталась отвлечь его, стала покачивать перед его лицом крестиком из перламутра, который носила на шее на шнурочке.

«Би, би, би, маленький… Что это мы там говорим, а? Что это у нас за „би“?»

Ида тихонько ей объяснила, намеренно неотчетливо произнося слова, что Блицем зовут их собачку, оставшуюся под развалинами дома.

«Ах, все мы в конце концов околеем, что христиане, что скотинка…» — заметила эта деревенская женщина, неприметно покачав головой в знак полной покорности судьбе. Потом она повернулась к Узеппе, исполненная матриархальной важности, и уже без всякого сюсюканья утешила его следующими словами: «Ты, малыш, не плачь, твоя собака приделала себе крылья, стала голубком и улетела на небо».

Говоря это, она двумя приподнятыми ладонями изобразила два трепещущих крыла. Узеппе, который верил во все, что ему говорят, перестал плакать и принялся с интересом следить за легким трепетом этих ладоней, которые в конце концов снова опустились на ручки корзины и там спокойненько присмирели вместе со всею сотней морщинок, в которые неизгладимо въелась земля.

«Крылья? А почему крылья?»

«Потому что она теперь не собака, она уже голубок, белый-белый».

«Голубок… белый-белый», — согласился Узеппе, внимательно рассматривая женщину заплаканными глазами, в которых уже зарождалась улыбка.

«А что она там теперь делает?»

«Летает вместе с другими голубками, их там много».

«А сколько?»

«Много-много».

«А сколько?»

«Триста тысяч».

«А триста тысяч — это много?»

«Больше, чем эта корзина».

«Как много… Как много! А что они все там делают?»

«Летают себе да играют. Вот так-то».

«А вастаки там тоже есть? И вашаки есть?»

«Там все есть».

«И вашаки?»

«И лошадки».

«А вашаки тоже летают?»

«Еще как летают».

Узеппе отблагодарил ее улыбкой. Он был весь покрыт черноватой пылью, залит потом и выглядел, как трубочист. Свалявшиеся черненькие пряди торчком стояли у него на голове. Женщина, разглядев, что на ножках у него были кровоточащие царапины, властно позвала солдата, зашедшего в погребок, и велела ему заняться этими царапинами. Узеппе перенес это торопливое лечение, даже не обратив на него внимания — так занимала его нежданная счастливая карьера Блица.

Когда солдат закончил обработку его царапин, Узеппе рассеянно попрощался с ним взмахом ладошки. Теперь оба его кулачка были пусты — шарик «Рома» тоже потерялся. Прошло еще немного времени, и Узеппе уже спал — в своей измазанной рубашонке и мокрых штанишках. С этой минуты старуха из Манделы уже не сказала ни слова.

В погребке между тем обозначилось какое-то движение народа; он давно уже пропах людским потом, теперь к этому запаху добавились и другие, врывавшиеся снаружи вместе с хлопками двери. Но, в отличие от ночных посиделок, сейчас не было ни толчеи, ни неразберихи, ни гула голосов. Почти все присутствующие ошеломленно смотрели друг другу в лицо — и молчали. У многих одежда была изодрана и обожжена, некоторые были измазаны в крови. Откуда-то снаружи на фоне непрерывного и неотчетливого гула доносилось что-то вроде надсадного кряхтенья, время от времени раздавался чей-то исступленный крик — словно из горящего леса. Стали появляться кареты скорой помощи, пожарные машины, пешие команды, вооруженные баграми и лопатами. Кто-то разглядел даже грузовики, наполненные гробами.

Среди присутствовавших в погребке Ида не знала почти никого, но в ее голове в бесплодной и беспорядочной перекличке время от времени возникали физиономии тех или иных соседей по дому, которые в ночи налетов прибегали в этот подвал вместе с нею в поисках укрытия. В те ночи, одурманенная снотворными, она едва их замечала, а вот сегодня мозг явил ей этих людей, вопреки их фактическому отсутствию, прямо-таки с фотографической точностью. Вот Вестник, человек, когда-то работавший в «Мессаджеро», с трясущимися руками и ногами, которым дочери на ходу управляют, точно тряпичной куклой. Привратница Джустина, косоглазая, вдевающая нитку в иголку на солидном расстоянии. Чиновник со второго этажа, употребляющий такие словечки, как «Сальве!» и «Прозит!» и оборудовавший военный огород прямо во дворе. Жестянщик, походивший на актера Бестера Китона[11] и страдавший артрозом, и его дочка, теперь носящая форму трамвайного ведомства. Ученик автослесаря, приятель Ниннуццо, который носил футболку с печатной надписью: «Пирелли. Камеры и покрышки». Проэтти, безработный маляр, который тем не менее постоянно таскает на голове свой рабочий картуз, сложенный из газетной бумаги… В теперешней неизвестности относительно их судьбы все их физиономии рисовались ей как бы подвешенными в каком-то ничейном пространстве, из которого они с минуты на минуту могли появляться во плоти и крови — они, тянущие лямку в квартале Сан Лоренцо, готовые и заработать, и подработать; и из этого же пространства они, чего доброго, могли уже отбыть в недостижимую даль, подобные звездам, погасшим тысячелетия тому назад, и их в этом случае нельзя будет вернуть никакими силами, они станут более недоступными, чем мифические сокровища, брошенные на дно Индийского океана.

Вплоть до сегодняшнего утра карликовая дворняжка, нареченная Блицем, с готовностью являлась на любой зов — дворника ли, тряпичника… Сама Ида не очень-то с Блицем считалась, рассматривая его как непрошеного гостя и никчемного иждивенца. И вот пришел час, когда Блиц стал недостижимым, и даже все полицейские рейха не смогут его отловить.

Первое, что приходило Иде на память при мысле о Блице, и от чего она ощущала легкий, но явственный укол в сердце — это то белое звездчатое пятнышко, что было у Блица на животе. Эта единственная элегантная деталь, связанная с существованием Блица, теперь становилась главной зацепкой для жалости по поводу его гибели.

Кто знает, что скажет Нино, когда вернется, а Блица между тем не будет? Вся земля трещала и рвалась на части, и в этом всеобщем крушении Нино, в представлении Иды, был единственной точкой, где господствовало спокойствие и даже легкомыслие. Может быть, Ида пришла к мысли, что, вообще-то говоря, жулики да мошенники нигде не пропадут? Хотя с самого дня своего отбытия Нино не давал о себе знать, Ида ощущала некую ясновидческую уверенность, что Нино вернется с войны живым и невредимым, и что, более того, он объявится весьма скоро.

Кто-то просунулся в дверь и сообщил, что на улице люди из Красного Креста раздают продукты и одежду; тут же старуха из Манделы встала; у нее оказалась молодая, с легкой раскачкою, походка, и она вышла, чтобы раздобыть что-нибудь. С одеждой у нее не получилось, но она принесла два пакетика сухого молока, две плитки кустарного шоколада и плитку прессованного и почти черного мармелада. Все это она сунула в пустую кошелку Иды; та была ей крайне благодарна. Она ведь знала; едва проснувшись, Узеппе захочет поесть, поскольку в этот день единственной его трапезой был завтрак, который он разделил с Блицем. Этот завтрак, как и всегда, состоял из куска хлеба, выкупленного по карточкам, податливого и крошащегося, скорее всего выпеченного из отрубей и картофельной шелухи, и чашки водянистого молока. Увы, теперь, вспоминая, как выглядел этот завтрак там, наверху, в их залитой солнцем кухоньке, она должна была признать его роскошным пиршеством. Сама она тогда выпила только чашечку суррогатного кофе, но сейчас тем не менее не ощущала никакого голода, а только тошноту, словно губительная пыль, поднятая бомбежкой, сгустком свернулась у нее в желудке.

Появился внук старухи, он вернулся наконец из города, неся пустой чемодан, перевязанный веревочкой. Тут же он увел бабушку с собой, горячо уверяя, что Рим вовсе не разрушен, и тот, кто это утверждает, рассказывает ерунду, но тем не менее нужно побыстрее смываться, поскольку в небе уже засекли аэроплан-разведчик, который ведет за собой несколько тысяч «Летающих крепостей».

«А поезда на Манделу ходят или нет?» — все спрашивала у него бабушка, поднимаясь за ним по лестнице к выходу. Прежде чем уйти, она оставила Иде свою шаль, сказав ей, что это славный кусок совсем нового полотна, сотканного в Антиколи на ручном станке, и что из него выйдет комбинезончик для ребенка.

Ида с удовольствием осталась бы сидеть на веки вечные на этой скамье — она не могла собраться с силами, чтобы прожить остаток дня. В погребке стояла ужасающая вонь; но Ида, размякшая от пота, крепко прижимающая к груди ребенка, погрузилась в какой-то бесчувственный покой. Шумы доходили до нее словно бы через вату, глаза ей застилала как бы марля — но вдруг она заметила, обведя подвальчик взглядом, что он опустел, и солнце клонится к закату. Тут ей стало совестно, что она слишком злоупотребляет гостеприимством кабатчика; держа на руках спящего Узеппе, она вышла на воздух.

Узеппе все еще спал, свесив головенку с ее плеча, когда чуть позже она пешком двигалась по виа Тибуртина. С одной стороны улицы шла кладбищенская стена, а с другой тянулись строения, частично разрушенные бомбами. Возможно, под влиянием голода Иду сморил сон, и ощущение своей личности у нее все более утрачивалось. Она в сомнении спрашивала себя, не является ли ее дом на улице Вольши, где она проживала более двадцати лет, на самом-то деле домом в Козенце, стертым с лица земли тем самым землетрясением, которое разом разрушило и Мессину, и Реджо. И верно ли, что эта улица идет через район Сан Лоренцо, может быть, она идет через гетто? Наверное, в квартале этом обнаружили какую-то инфекцию, и вот теперь его сносят кирками! А то тело, измазанное кровью и известью, — мужчине или женщине оно принадлежит? Может, это вообще манекен? Постовой полицейский обязан доложить в участок, вот поэтому он и выспрашивает у солдата… А языки пламени — в них, наверное, сжигают мертвых. И если рельсы вывернуло из земли, а от трамвая остался один только остов, то на чем же она завтра поедет в школу? Убитые лошади, о трупы которых она спотыкается, они кто — арийцы или евреи? Пес Блиц — дворняга, значит, он незаконнорожденный, значит, он еврей. Вот почему ее теперь депортируют, ведь в генеральном реестре и она числится еврейкой, у нее фамилия с особым акцентом. Вот и объяснение… Она по фамилии значится как Альмаджа… Но Узеппе, по счастью, записан на фамилию Рамундо. Вот только нет ли ударения и на последнем слоге этой фамилии? А вот там написано: «Израэлитский кладбищенский приют». Именно так — приют. А «израэлитский» — разве это слово не запрещено?

Прочтя эту надпись на воротах кладбища, она поняла, что дела, вне всякого сомнения, обстоят так: ее депортируют, потому что она не арийка. Тогда она попыталась ускорить шаги, но это у нее не получалось.

По совету все того же хозяина подвальчика она пристроилась к группе беженцев, направляющихся в Пьетралату, к некоему зданию, в котором, как говорили, была оборудована ночлежка для бездомных. Почти все, кто шел и впереди, и сзади нее, тащили узлы или чемоданы, или матрацы, в то время как у нее, кроме Узеппе, никакого багажа не было. Единственной оставшейся у нее собственностью была кошелка, свисавшая с локтя; в кошелке лежали пакеты, выданные Красным Крестом, и шаль старухи из Манделы. К счастью, на ней был еще и лифчик, который она никогда не забывала надевать, даже летом, а в лифчике лежал себе драгоценный сверток с ее сбережениями. Если уж говорить всю правду, то она столько уже лет носила этот лифчик не снимая, что он в конце концов стал ее власяницей. И теперь единственным ее желанием было добраться поскорее хоть до чего-нибудь — пусть даже до концентрационного лагеря, или просто до ямы — лишь бы сбросить с себя опостылевший лифчик.

«Молчите! Враг подслушивает! Победа… Только победа!»

Рядом с нею шел какой-то дядька; он был уже в летах и шел один, громко повторяя военные лозунги, которые можно было прочесть и там, и сям вдоль улицы — прямо на закопченных стенах, или на бумажных воззваниях, измазанных сажей. Насколько можно было видеть, он веселился от души. Он даже хохотал так, словно сам себе рассказывал анекдоты, комментируя их затем неразборчивым бормотанием. Правая рука у него была загипсована до самого плеча, он должен был держать ее вздернутой и вытянутой вперед, в жесте почти что фашистского приветствия, но и это тоже его необыкновенно веселило. Похож он был не то на ремесленника, не то на мелкого служащего — худенький, ростом чуть выше Иды, с глазами живыми и шустрыми. Несмотря на жару, он был одет в пиджак и широкополую задорно заломленную шляпу. Свободной рукой он толкал ручную тележку с наваленным на нее скарбом. Слыша, как он неумолимо бормочет себе под нос, Ида решила, что имеет дело с сумасшедшим.

«Синьора, вы римлянка?» — ни с того, ни с сего спросил он радостным голосом.

«Да, синьор…» — пробормотала она.

Она всегда считала, что сумасшедшим нужно отвечать утвердительно — и при этом с величайшим почтением.

«Настоящая римлянка, из Рима?»

«Совершенно верно, синьор».

«Как и я. Рим — это дом. Я тоже римлянин, а с сегодняшнего дня я еще и инвалид войны».

И он объяснил ей, что куском мраморной плиты его ударило в предплечье в момент, когда он возвращался в свою хижину-мастерскую (он работал мраморщиком где-то по соседству с кладбищем). Хижина его осталась, к счастью, нетронутой, но он все равно решил, что нужно уходить, и собрал самое необходимое. Все остальное, если только воры до него не доберутся и бомбы пощадят, пусть дожидается его возвращения.

Он разглагольствовал все веселее и веселее; Ида взирала на него с испугом и не очень следила за его речами.

«Вот кому хорошо — спи себе да спи», — заметил сумасшедший через некоторое время, указывая на Узеппе. И предложил ей, видя, что она еле волочит ноги, положить ребенка в его тележку.

Она поглядывала на него с величайшим недоверием, полагая, что он предлагает помощь лишь для виду, а на самом деле хочет похитить Узеппе, положит его на тележку, а сам припустит бегом. И все же, изнемогая от усталости, она согласилась. Дядька помог ей пристроить Узеппе среди своих пожитков (тот продолжал спокойненько спать), а потом представился ей следующими словами: «Куккьярелли Джузеппе, серп и молот!»

И в знак полного понимания и дружеского расположения он сжал кулак здоровой руки, подмигнув при этом обоими глазами сразу.

Своей несчастной отупевшей головой Ида продолжала рассуждать: если я скажу ему, что ребенка тоже зовут Джузеппе, как и его самого, тем более у него будет оснований его похитить. Основываясь на этом своем рассуждении, она предпочла промолчать. Потом, чтобы застраховать себя от любых тайных намерений этого человека, она обеими руками уцепилась за перекладину тележки. И хотя теперь она, можно сказать, спала на ходу, она так и не отпускала этой перекладины — даже для того, чтобы дать отдых пальцам. Тем временем они миновали израэлитское кладбище и теперь огибали поворот, ломающий под углом улицу Тибуртина.

Таким-то вот образом Узеппе проделал заключительную часть этого путешествия, можно сказать, в экипаже — он без просыпа спал, уложенный на стеганое одеяло, между клеткой с парой канареек и крытой корзиной, в которой сидел кот. Этот последний так был обескуражен и ошеломлен непонятными происшествиями минувшего дня, что в течение всего путешествия ничем себя не проявлял. Канарейки — те, наоборот, прильнув одна к другой где-то в глубине клетки, время от времени обменивались негромким ободряющим щебетом.

4

Прошло уже два с половиной месяца, а о Нино не было никаких известий. Тем временем кончился фашистский режим, на смену которому пришло временное правительство Бадольо, пробывшее у власти 45 дней. На сорок пятый день — а это было 8 сентября 1943 года — англо-американские союзники, овладевшие теперь почти всей Южной Италией, заключили перемирие с временными правителями. Те тут же бежали на Юг, оставив фашистам и немцам всю остальную часть Италии, в которой война продолжалась.

Однако же национальная армия, рассредоточенная по обширной территории, не имевшая ни командования, ни приказов, распалась, так что на стороне немцев сражались теперь только ополченцы-чернорубашечники. Муссолини был освобожден гитлеровцами из плена и стал главой северной нацифашистской республики. Теперь город Рим, оставшийся без управления, фактически попал под гитлеровскую оккупацию.

Во время всех этих событий Ида и Узеппе продолжали жить где-то на окраине района Пьетралата, в приюте для беженцев, давшем им кров в первый вечер воздушной бомбардировки.

Пьетралата была безлюдной зоной на окраине Рима, где фашистским режимом была образована несколько лет тому назад своеобразная деревня отверженных — то есть бедных семей, выгнанных властями из своих старых квартир в городском центре. Власти торопливо смастерили для них из первых попавшихся под руку материалов этот новый район, состоящий из примитивных жилищ, построенных серийно. Сейчас они, несмотря на свое недавнее происхождение, выглядели уже покосившимися и подгнившими. Это были, если только я верно помню, прямоугольные постройки, вытянутые по линейке, все одного и того же желтоватого цвета. Они стояли на лишенных растительности и неухоженных участках, где торчали только несколько хилых деревьев, появившихся из земли уже высохшими. Все вокруг было покрыто либо пылью, либо жидкой грязью, в зависимости от времени года. За этими бараками виднелись какие-то цементные будки, оборудованные под уборные и под душевые кабины, и рогульки для развешивания белья, напоминающие виселицы. И в каждом из этих спальных бараков теснились семьи и целые поколения, с которыми теперь должно было смешаться неприкаянное племя жертв войны.

В Риме, в особенности в последнее время, эта территория рассматривалась как своего рода свободная зона, недоступная для законов; действительно, фашисты и нацисты не больно-то осмеливались туда показываться, хотя панорама этого поселения и увеличивалась военным фортом, ощетинившимся своими башнями с вершины соседней горы.

Но для Иды весь этот поселок вместе с его обитателями оставался экзотическим районом. С ним она соприкасалась, только пойдя на рынок за покупками, или в других подобных случаях, причем всегда проходила по нему с бьющимся сердцем, словно испуганный кролик. Приют, в котором она проживала, находился примерно в километре от остального жилья, по ту сторону пустынных лугов, испещренных буграми и ложбинами, закрывавшими вид на поселок. Это было изолированное четырехугольное здание, стоящее у огромной земляной кучи, грозящей обвалом; невозможно было понять, какова была его изначальная функция. Возможно, вначале оно служило сельским складом, но потом его пришлось переоборудовать под школу — в нем были сложены груды школьных парт. По-видимому, там были затеяны и какие-то работы, впоследствии прекращенные, потому что на крыше, имевшей вид террасы, часть защитного парапета была разобрана, и там валялись груды кирпичей и штукатурный мастерок. Практически это жилище состояло из единственного помещения на первом этаже, довольно просторное, с низкими окнами, забранными металлической сеткой, и одним-единственным выходом, упиравшимся в земляную кучу. Но там были удобства, для строений этого поселка совершенно невероятные — отдельная уборная с выгребной ямой и бак, который соединялся с цистерной для воды, находящейся на крыше. Единственный кран, имевшийся в здании, находился в уборной, в тесном углублении ниже уровня земли, оттуда же приводился в действие и сливной бачок. Правда, цистерна еще с лета была сухой, и Иде, как и всем другим женщинам, приходилось набирать воду у колонки, имевшейся в поселке. Потом, когда пошли дожди, с водой стало получше.

Вокруг поселка не было никакого другого жилья. Единственным зданием, находившимся поблизости, была харчевня, что-то вроде барака, сложенного из кирпичей; там можно было купить соль, табак и прочие товары по карточкам, вот только нормы со временем все урезались и урезались. Если над территорией нависала угроза облавы или повального обыска, или просто появлялись немецкие или местные фашисты, хозяин харчевни находил способ сообщить об этом беженцам посредством особых сигналов.

От двери Идиного приюта к земляной куче и потом к харчевне была протоптана неровная тропинка, кое-как уплотненная булыжниками. Эта тропинка была единственной приличной дорогой, имевшейся в этих местах.

С тех пор, как Ида там водворилась, немало народу из той толпы, что пришла вместе с нею, переселилась в другие места, кто к родственникам, а кто и в деревню. На их место въехали вновь прибывшие, из жертв второй бомбардировки Рима, той, что выпала на 13 августа, или из беженцев-южан. Но эти люди мало-помалу тоже разошлись кто куда. Из тех, что попали туда вместе с Идой и Узеппе в тот далекий вечер, в наличии все еще был Куккьярелли Джузеппе, мраморщик — тот, что подвез Узеппе на своей тележке. Недавно ему вроде бы удалось, подделав бумаги, нужные для включения в список погибших, обозначить самого себя как одну из жертв бомбардировки, оставшихся под развалинами. Он предпочитал жить инкогнито вместе с беженцами, числясь покойником в адресном бюро, нежели работать мраморщиком на кладбище под руководством немцев и фашистов.

Вместе с ним жил и его кот (который, вообще-то говоря, был кошкой — красивой рыже-апельсиновой расцветки, и звался Росселлой), а также и пара канареек, Пеппиньелло и Пеппиньелла — в клетке, повешенной на гвоздик. Кошка от них обоих держалась подальше и делала вид, что вообще их не замечает — так ее вышколил хозяин.

Из прочих постоянных обитателей приюта в настоящее время имелась только еще одна семья, полуримская, полунеаполитанская; она была столь многочисленна, что Куккьярелли Джузеппе окрестил ее «Гарибальдийской тысячей». Неаполитанские члены этого семейства, оставшиеся без крова весной этого года после бомбежки Неаполя, переехали в поисках убежища к своим римским родственникам, но тут они вторично оказались на улице, на этот раз вместе с приютившими их родственниками — после июльской бомбежки Рима. «Мы, — с шутливой гордостью говорили они, — представляем собой стратегическую цель». В точности сосчитать их всех было затруднительно, их становилось то меньше, то больше; однако же их никогда не было менее дюжины, и, поскольку они владели целой кучей всяких ремесел и занимались массой дел, то жили относительно благополучно. Были там какие-то молодые люди, появлявшиеся время от времени и обычно державшиеся подальше — отчасти из опасения угодить в лапы к немцам. Была одна настоящая римлянка, старая и толстая, по имени сестра Мерчедес; она вечно сидела на скамеечке, закутанная в одеяло по причине артрита, а под одеялом у нее был склад всяческих съестных припасов. Был муж этой самой Мерчедес, неаполитанец, и его тоже звали Джузеппе. Были две другие старухи; ту, что была поразговорчивее, звали Эрмелинда, Узеппе же звал ее Динда; был и какой-то старик, были и молодые невестки, были всевозможные мальчуганы и девчушки. В их числе, кроме некоего Коррадо и некоего же Имперо, имелся и еще один Джузеппе; таким образом, чтобы отличать всех этих Джузеппе друг от друга, их снабдили номерами — был Джузеппе Первый — муж Мерчедес, Джузеппе Второй — синьор Куккьярелли (его Ида про себя продолжала называть Сумасшедшим); был и Пеппе, маленький неаполитанец. К ним следовало прибавить (это не считая канареек, которые были Пеппиньелло и Пеппиньелла) еще и нашего Узеппе, который из всех этих Джузеппе был, несомненно, самым веселым и популярным.

Среди «Гарибальдийской тысячи» имелся некий пробел по представителям среднего поколения, поскольку оба родителя (иначе говоря, дед и бабка этих самых Имперо и Коррадо) погибли в Неаполе под развалинами. Кроме целой вереницы сыновей, уже достигших совершеннолетия, они оставили и девочку-сиротку, последнюю свою дочку, по имени Карулина. Той уже исполнилось пятнадцать лет, но выглядела она от силы на тринадцать. Из-за черных ее косичек, сложенных пополам и торчащих над висками, она напоминала то ли кошку, то ли лису с настороженно торчащими ушами. Около года тому назад, в Неаполе, во время ночевок в гротах, куда все уходили, спасаясь от налетов, эта самая Карулина, которой тогда было без месяца четырнадцать, забеременела — неизвестно от кого. Сама она во время настойчивых допросов, учиненных всей ее семейкой, клялась, что если кто-то с нею и был, она сама просто ничего не заметила. Тем не менее, на слово ее полагаться было нельзя, потому что голова у нее была устроена особым образом: девочка верила любым фантазиям и выдумкам, и не только чужим, но и своим собственным. К примеру, в пасхальные праздники ее домашние рассказали ей смеха ради, что американцы, отмечая приход Пасхи, вместо обычных фугасных и зажигательных бомб будут сбрасывать на Неаполь особые бомбы в форме яйца, которые уже в полете можно будет опознать по яркой и красивой раскраске. Разумеется, это будут бомбы совершенно безвредные, в момент взрыва из них будут выскакивать разные сюрпризы — сосиски там, шоколадки, карамельки и так далее. Карулина поверила, и с этой минуты постоянно была настороже, подбегала к окну, едва заслышав жужжание самолетного мотора и прикидывая, с какого участка неба посыплются вожделенные гостинцы. В конце концов, в утро Страстной Субботы она вышла в магазин, вернулась с таким видом, словно только что присутствовала при чуде, и рассказала, что, проходя мимо Капуанских ворот, она увидела «Летающую крепость», из которой была сброшена длинная бомба в форме большого пасхального яйца, обернутого в серебряную бумагу и расписанного в полоску, на манер американского флага. Бомба взорвалась перед самыми воротами, никому не причинила вреда, и даже совсем наоборот — она вся при этом украсилась огоньками и искрами, стала похожа на гирлянду бенгальских огней, и из нее вышла кинозвезда Джанет Гейнор, в длинном вечернем платье, с брошкой на груди — она, без сомнения, продолжала свою раздачу сладостей. Ей, Карулине, дива адресовала особый знак — поманила ее пальчиком и вручила слоеное пирожное, сказав при этом: «Отнеси его бабушке, ей, бедной старушке, остается всего несколько лет на этом свете, пусть покушает сладенького». И Карулина действительно передала бабушке это пирожное — вполне вещественное.

«Значит, она тебе так сказала. И на каком же языке она это сказала?»

«Как это — на каком языке! На итальянском! На неаполитанском! На каком хотите!»

«А как она потом вернулась в свою Америку? Ведь если она не вернется, ее заберут в заложники, она станет военнопленной!»

«Не-ет! Не-е-е-т! (она энергично трясла головой). Как же вы не понимаете! Она уже улетела обратно — прямо сразу, через пять минут! У нее за спиной был привязан такой воздушный шар, вроде парашюта, только наоборот, на нем не спускаются, а поднимаются. И вот она снова поднялась на свою „Летающую крепость“, которая висела в небе и ее ждала, а потом улетела обратно, и все тут».

«А, ну раз так, значит все хорошо. Наш ей привет, и все такое».

Несколькими неделями позже Карулина поехала в Рим вместе со всей семьей. Когда она появилась на людях, это было равносильно какому-то неизвестному явлению природы — маленького роста, с огромным животом… Было совершенно непонятно, каким образом умудряется она вообще передвигаться на своих тоненьких ножках. В июне месяце, будучи уже в Риме, в квартале Сан Лоренцо, она родила двух девочек-близнецов — здоровых, нормальных и толстеньких, в то время как сама она была девицей худенькой, хотя на здоровье и не жаловалась. Девочки получили имена Розы и Челесты, и, поскольку они явились на свет совершенно одинаковыми, а позже таковыми же и остались, то мать, чтобы не путать их, повязала им на запястья две ленточки, голубую и розовую. Вот только две эти ленточки со временем так испачкались, что распознать их стало невозможно. И мать время от времени пристально их рассматривала, прежде чем с удовлетворением подтвердить:

«Это у нас Розинелла. А вот это Челестина».

Разумеется, того количества молока, которое могла дать ее детская грудь, не хватало на обеих девушек, но тут ей пришла на помощь одна из ее римских золовок — она была просто озадачена чрезмерным количеством своего собственного молока, после того как насильно отняла от груди последнего своего сына, Аттилио, который настолько пристрастился к титьке, что не выпускал ее изо рта и мог, таким образом, вырасти маменькиным сынком.

Карулина, хотя и стала матерью целого семейства, все же оставалась девчонкой, не вытягивавшей даже на собственный возраст до такой степени, что не интересовалась, в противоположность своим золовкам, «Молодой матерью» и прочими журналами, имевшими большой успех среди женщин; зато она читала, комментируя их вслух, всякие истории в картинках и книжки-малышки; она с удовольствием играла в тряпки и в пятнашки с местными подростками и мальчуганами. Однако же достаточно было малейшего писка или протеста со стороны Розы или Челесты, как она тут же прибегала, озабоченная, выкатив глаза, похожие на автомобильные фары. Свое скудное количество молока она честно делила между двумя близнецами, безо всякого стыда обнажая свои грудки при всем честном народе — она считала это абсолютно естественным. И приступая к операции кормления, принимала преважный вид.

Чтобы убаюкать дочек, она напевала крайне простенькую одну и ту же колыбельную, в ней говорилось:

Нинна-о, нанна-о,

спит Розина, спит Челеста,

на дворе у нас темно,

о-о-о, о-о-о.

Угол, занятый ее «племенем» в большом помещении-убежище, был всегда увешан — особенно в дождливые дни — всевозможными пеленками и распашонками. Она постоянно хлопотала, может быть, даже чаще, чем нужно, подмывая своих дочурок и меняя им пеленки; при этом она вертела их с боку на бок и загибала им салазки без всяких церемоний. В общем она была настоящей матерью, ухватки у нее были властные и торопливые, без сюсюканья и чмоканья; более того, она, если было нужно, покрикивала на девочек, и те вроде бы понимали. Возможно, будучи слишком неподготовленной к материнству, она видела в них не столько несмышленых малюток, сколько двух своих сверстниц карликового размера, вдруг вышедших из нее, как Джанет Гейнор из своей бомбы в форме яйца.

Однако в то же самое время, в ходе своего непрошеного возведения в ранг матери, она сама возвысила себя некоторым образом до роли матери всех и вся. Ее видели вечно над чем-то хлопочущей — здесь она раздувала огонь, там застирывала какую-то тряпицу или мастерила своей золовке прическу как у Марии Денис… Вечной ее заботой было подкручивать ручку граммофона, который был семейным сокровищем и звучал с утра до вечера. (Раньше там имелся еще и радиоприемник, но он был уничтожен при бомбежке.) Пластинок было мало, так что ставились все одни и те же две песни, стяжавшие известность года два назад: «Королева деревни» и «Выходной марш варьете Биффи-Скала», старая комическая неаполитанская песенка «Ее фотография», еще одна того же плана под названием «Моя милашка», где тоже говорилось о девушке по имени Карулина; были еще три пластинки с танцевальной музыкой (танго, вальсы и пара быстрых фокстротов), записи итальянского джаза под руководством Горни, Черанджоле и так далее.

Карулина знала наизусть все эти названия, имена всех киноактрис, так же и названия всех фильмов. Да, кино она любила необычайно, вот только когда у нее спрашивали о сюжете тех самых фильмов, от которых она млела, выяснялось, что она ровно ничего не поняла. Вместо любовных историй, свирепого соперничества, душераздирающих измен она видела только набор фантастических движений, словно в волшебном фонаре. А кинодивы для нее были, вероятно, существами вроде Белоснежки или фей из популярных детских журнальчиков. Что же касается актеров-мужчин, они интересовали ее куда меньше, ее воображению не удавалось увидеть в них персонажей сказок.

Поскольку она родилась и выросла в целой, можно сказать, толпе родственников, то вопросы пола перестали быть для нее секретом уже с самых первых детских лет. Но это обстоятельство странным образом выработало в ней полное равнодушие к сексу, столь невинное, что оно казалось абсолютным неведением — и в этом смысле ее можно вполне сравнить с Розой и Челестой.

Карулина не была красивой — у нее было маленькое и несоразмерное тело, уже раздавшееся в боках из-за тяжелой беременности до такой степени, что при ходьбе она как бы постоянно теряла равновесие, от чего ее походка выглядела сбивчивой и смешной, как бывает у некоторых щенков-дворняжек. Лопатки так и выпирали из ее худенькой спины, похожие на пару кургузеньких бесперых крылышек. Лицо у нее было неправильное, рот чересчур велик. Но маленькому Узеппе эта самая Карулина наверняка казалась королевой красоты, если только не богиней. И теперь имя, которое он твердил чаще всех остальных (не считая, разумеется ма) было Ули.

Но вообще-то Узеппе довольно быстро выучил имена всех окружающих: Эппе-той (Джузеппе Второй, он же Сумасшедший, он же Куккьярелли), Толе и Мемеко (Сальваторе и Доменико, двое старших братьев Карулины) и так далее. И он не колеблясь называл их по имени с большой радостью каждый раз, когда их видел, словно они были такими же младенцами, как и он сам. Часто они, будучи заняты своими делами, не обращали на него никакого внимания. Но он, на мгновение растерявшись, тут же забывал обиду.

Для него, вне всякого сомнения, не существовало разницы между старым и молодым человеком, красивым и некрасивым, он не воспринимал ни половых, ни социальных различий. Толе и Мемеко были, если говорить откровенно, пареньками неказистыми, и, больше того, — с неясным родом занятий (они то промышляли на черном рынке, то поворовывали, смотря по обстоятельствам), но для него они являлись парой красавцев прямо из Голливуда и знатнейшими из патрициев. От сестры Мерчедес нехорошо попахивало, но Узеппе, когда приходилось играть в прятки, очень любил укрываться под ее одеялом, которым она обертывала колени; забираясь туда, он торопливо бормотал ей с заговорщическим видом: «Ты молчи, ты только молчи…»

Раза два в конце лета в их краях появлялись какие-то немецкие военные. Мгновенно весь поселок оказывался в состоянии паники, потому что для простого народа немцы были теперь не просто враги, а нечто гораздо худшее. Но хотя одно только слово «немцы» действовало на всех, как самое лихое проклятие, маленький Узеппе, по-видимому, не отдавал себе в этом отчета. Он принял необычных посетителей со вниманием, любопытством и без малейшей подозрительности. В те посещения дело, по правде говоря, шло об обычных солдатиках, случайно забредших к ним, и никаких скверных намерений у них не было — в первый раз они спросили дорогу, во второй попросили стакан воды. Но не подлежит сомнению, что если бы к ним, в их обширную комнату, ввалилась рота эсэсовцев при всем вооружении, наш смешной Узеппе их ни капли бы не испугался. Это крохотное существо, не имеющее понятия о том, что такое оружие, не ведало и страха, оно излучало стихийное доверие. Казалось, для него не существует незнакомцев, а только члены его семьи, которые возвращаются после отсутствия и которых он узнает с первого взгляда.

В тот вечер, когда он прибыл в поселок после бомбежки и его спящим сняли с тележки, он так и не проснулся до следующего утра, и Иде, чтобы заставить его хоть что-нибудь проглотить, пришлось кормить его едва ли не спящего. Потом, уже ночью, она слышала, как он вздрагивает и жалуется; она ощупала его — он весь горел. Но утром — а это было погожее солнечное утро — он проснулся свежим и шустрым, как всегда. Первыми живыми существами, которых он увидел, были канарейки и девочки-близнецы (кошка ушла по своим кошачьим делам). И он тут же стрелой бросился к ним, приветствуя их смехом и восторженными улыбками. Потом, словно кот, он принялся исследовать свое новое и никак ему не объясненное жилище, готовый, казалось, сказать: «Да, прекрасно, мне все тут нравится!» Через миг он уже был в гуще этих незнакомых людей, он словно хотел им возвестить: «А вот и я! Наконец-то мы все вместе!» После вчерашнего дня он не успел еще умыться; на его бесстрашном личике, грязном, даже черном от копоти, весело блестели небесно-голубые глазенки, и это было так комично, что заставило смеяться решительно всех, хотя это был первый их совместный день, и веселиться было не с чего.

С этого самого дня началось их совместное существование в огромной коммунальной комнате. Для Иды оно было сплошным мучением, для Узеппе — сплошным праздником. Его маленькая жизнь до сих пор всегда была одинокой и протекала в изоляции (кроме тех восхитительных ночей, когда случались воздушные тревоги), и вот теперь ему выпало счастье — день и ночь он находился в такой многочисленной компании! Он прямо-таки ошалел, он был влюблен во всех и в каждого.

Отчасти именно поэтому чужие матери прощали ему поразительно раннее развитие, комментируя его проявления без малейшей зависти. Сравнивая мальчика с собственными сыновьями, они не хотели верить, что ему едва исполнилось два года; беседуя между собой, они сильно подозревали, что Ида из бахвальства вводит их в заблуждение. Однако же подтвердить, что ребенок совсем еще мал, могла и его безмерная наивность, и его малый рост — в росте он сильно уступал своим сверстникам. Какие-то дамы-благотворительницы оставили в подарок бездомным груду поношенной одежды, среди этой груды ему подобрали обзаведение на осень — пару длинных брючек на бретельках, которые Карулина ушила в талии, но которые тем не менее сидели на нем мешковато, словно на Чарли Чаплине; черное клеенчатое пальтишко с капюшоном и простроченной красной подкладкой, достававшее ему до пят; кофточку из голубой шерсти, которая, наоборот, оказалась коротка (вероятно, она принадлежала грудному ребенку) и постоянно задиралась сзади, открывая часть спины.

Кроме того, Карулина выкроила для него две рубашонки и несколько пар трусов из шали той старухи из Манделы, а из остатков козьей шкуры, украденной ее братьями у какого-то кожевника, она смастерила ему пару топанцев, своего рода чочи, с веревочками вместо шнурков. Тут уместно сказать, что из всех обитателей комнаты Узеппе был, пожалуй, самым бедным. Или, говоря точнее, он был таковым в самый первый период, поскольку впоследствии, как мы увидим, появился еще один гость, который, по крайней мере вначале, оказался куда беднее Узеппе.

Как и все влюбленные люди, Узеппе абсолютно не ощущал неудобств окружающей жизни. Пока длилось лето, со всеми обитателями этой ночлежки сожительствовали комары, блохи и клопы. Узеппе чесался со всех сторон, исполняя самые настоящие гимнастические номера не хуже собак и кошек, но не протестовал, а только комментировал, бормоча: «ухи… ухи…», ибо он всех насекомых называл мухами.

Осенью, когда захлопнулись окна, помещение в часы готовки стало наполняться удушливым дымом; Узеппе, не очень вникая в суть дела, довольствовался тем, что махал ладошками, приговаривая «Уходи, дым… Уходи…» Эти мелкие неудобства были с лихвой скомпенсированы всяческими чудесами, творившимися в комнате, которая с началом осенних дождей все больше наполнялась людьми, предлагая его вниманию всяческие новинки и заманчивые аттракционы.

Прежде всего ими были две девочки-близняшки. Прочие младенцы, имевшиеся в этой компании, бывшие примерно того же возраста, что и он, демонстрировали, понятно, по-своему, определенное превосходство в отношении этих несмышленых грудничков. Но для него они представляли зрелище столь увлекательное, что иногда он созерцал их по много минут с восторженным интересом. Потом, вдруг и совершенно неудержимо, он разражался какими-то своими речами, радостными и непонятными. Возможно, он думал: для того, чтобы общаться с этими удивительными созданиями, нужно говорить по меньшей мере на остготском языке. И он, возможно, был прав, потому что они отвечали ему веселыми жестами и особыми возгласами, приходя в такое ликование, что, издавая эти возгласы, буквально умывались слюнями.

Заметив, как они ладят, родня предложила ему жениться на одной из них. Он тут же принял это предложение, серьезно и убежденно, но поскольку колебался, какую из двух ему выбрать (они ведь были совсем одинаковыми), то все сошлись на том, что нужно женить его на обеих сразу. Свадьба была отпразднована безотлагательно. Сестра Мерчедес была священником, а Джузеппе Второй шафером.

«Узеппе, желаешь ли ты взять в жены присутствующих здесь Розу и Челесту?»

«Дя».

«Роза и Челеста, желаете ли вы взять в мужья присутствующего здесь Узеппе?»

«Я желаю. И я тоже желаю», — утвердительно ответили обе невесты устами шафера.

«Вот и хорошо, провозглашаем вас мужем… и женами!»

И сказав это, Мерчедес, возглавлявшая церемонию, соединила руки трех брачующихся, а затем нанизала им на пальцы три воображаемых кольца. Узеппе блистал старательностью, но также и высоким чувством ответственности при исполнении этого двойного обряда, который Карулина горячо одобряла — в присутствии Имперо, Коррадо и прочей мелюзги, глазевшей на происходящее с открытыми ртами. В качестве обязательных прохладительных напитков шафер предложил пару глотков сладенького ликера, произведенного им самим; однако же Узеппе, отведав ликера с озабоченным видом, вкуса его не оценил и, не чинясь, выплюнул.

Неуспех прохладительного напитка все же не испортил праздника и даже наоборот, вызвал всеобщий смех, тут же избавивший новобрачного от серьезной мины. Им овладело необычайно хорошее настроение, он бросился на пол и в восторге задрыгал ногами, отпраздновав знаменательное событие свободным проявлением своих акробатических способностей.

Другим завораживающим спектаклем были для него две упомянутые уже канарейки, наблюдая за которыми, Узеппе не мог сдержать ликующих возгласов.

«Кылья! — повторял он, — кылья!»

Увы, он напрасно пытался понять их высказывания, как вокальные, так и разговорные.

«Ули, что они говорят?»

«А я почем знаю! Они же не по-нашему разговаривают, они ведь иностранцы».

«Вот, вот, они ведь с Канарских островов, правда, сор Джузе?»

«Нет, сестра Мерчедес. Это канарейки нашенские, они с барахолки, что у Порта Портезе».

«А что они говорят, Джузе? О чем?»

«Что они такого могут сказать? Они говорят: чири-чи, чири-чи, я прыг туда, ты скок сюда. Так тебе годится, Узеппе?»

«Не-е-т».

«Ах, тебе не годится! Ну хорошо, тогда рассказывай сам, о чем они там говорят».

Но Узеппе огорчался и ответа так и не находил.

В отличие от канареек, кошка Росселла ни с кем не вела диалогов. Но, если было нужно, она находила в своем лексиконе кое-какие специфические выражения, которые всем, в той или иной степени, были понятны. Обращаясь с просьбой, она произносила «миу» или «меу», призыв у нее звучал как «мау», угроза — как «мбро-л», и далее в таком роде. Но, если говорить откровенно, она довольно редко присутствовала дома. Ее хозяин, Джузеппе Второй, давно уже высказался: «Когда людям жрать нечего, кошки должны довольствоваться мышами». Выполняя это указание, кошка проводила большую часть личного времени на охоте, проявляя при этом ловкость и мужество, поскольку охотничьи угодья дичью не кишели. «Ты держи ухо востро, — время от времени поучал ее Джузеппе Второй, — тут по соседству есть харчевня, они из котов готовят изумительное жаркое». Сейчас, насколько можно было судить, мышей тоже было раз-два — да и обчелся. Потому что фигура нашей охотницы, преисполненная элегантности, за последние месяцы осунулась и оплешивела.

По общему мнению, она являлась типичным представителем мира приблатненного, ведя жизнь преступную и, несомненно, двойную. В самом деле, если ее пытались взять в руки, она ускользала, а когда никто ее не искал, она неожиданно появлялась, и начинала тереться то о того, то о другого, мурлыкая, но пускаясь наутек, как только кто-нибудь пробовал до нее дотронуться. К мальчишкам она питала особое недоверие, и если иногда, одолеваемая чувственностью, она рассеянно терлась об одного из них, то достаточно было его малейшего движения, чтобы она тут же издала яростное шипение. И поэтому Узеппе, каждый раз, как она удостаивала его такого потирания, старался не двигаться и даже не дышать, взволнованный такой трудно достижимой и такой непостоянной милостью.

Еще одно роскошное наслаждение для Узеппе заключалось в граммофоне. Он слышал в этих песенках бесконечное количество вариаций, он танцевал под них, и это были не монотонные и заранее известные па танго или фокстрота, но танцы инстинктивные, фантастические, исполняя которые он в конце концов совсем забывался, заражал своим опьянением других мальчиков, и те следовали его примеру. Среди способностей, обозначившихся в нем до срока, наибольшим всеобщим признанием пользовались его спортивные качества. Создавалось впечатление, что его миниатюрные кости наполнены воздухом, подобно костям птиц. В их большой комнате еще оставались школьные парты; сложенные штабелем, они полностью занимали одну из стен. Для Узеппе этот штабель являлся чем-то вроде горной цепи, сулящей массу приключений. Он забирался на него слету, долезая до самой вершины, он прыгал и бегал по самым верхним кромкам, как циркач, танцующий на своем канате; вдруг он спрыгивал вниз — и приземлялся совсем невесомо. Если кто-то кричал ему снизу: «Слезай, а то убьешься!», то он, обычно тут же отвечавший на любую реплику, становился в этом случае глухим и недоступным. Точно так же и на аплодисменты, на поощрительные крики «Браво! Давай!» он отвечал таким же легкомысленным невниманием. Удовольствие выставить себя напоказ было ему незнакомо; более того, случалось, что он просто забывал о присутствии других. В этих случаях у него возникало чувство, что тело уносит его куда-то за пределы самого себя.

В добавление к нагромождению парт у каждой из стен комнаты были навалены узлы, большие винные бутыли, плиты, тазы, лохани, и масса всего чего угодно, не считая мешочков с песком на случай пожара и свернутых матрацев. Выше между стенами были натянуты веревки, на которых, словно знамена, были развешаны одежда и белье. Свободная поверхность комнаты, достаточно большая, представляла из себя трапецию, где тупой угол и его окрестности были заняты «Гарибальдийской тысячей»; ночью все они спали там вповалку на сдвинутых вместе матрацах. В остром углу проживал Джузеппе Второй; единственный из всех, он владел матрацем из чистой шерсти и был единственным его собственником. А вот подушка у него осталась дома, и вместо нее он клал под голову пиджак, а на пиджак — шляпу, которую ежедневно надевал себе на голову и до самого вечера уже не снимал, даже придя домой. В объяснение этой смешной привычки он говорил, что страдает ревматическим артритом. Но истина состояла в том, что под подкладкой шляпы он держал в виде расправленных тысячных билетов часть своего наличного капитала, еще часть была спрятана между подкладкой пиджака и под внутренней стелькой одного из ботинок — единственную эту свою пару он ночью ставил поближе к себе и накрывал одеялом.

Второй острый угол занимала Ида; она, единственная из всех жильцов, отделила его от остальной территории ночлежки чем-то вроде занавески, сделанной из нескольких мешков, сшитых вместе и повешенных на веревку. Через четвертый угол, в настоящее время необитаемый, прошло довольно много временных гостей, единственной памятью о которых остались две пустые винные бутыли да наволочка, набитая соломой.

В этот период, просыпаясь по утрам, Ида лишь изредка вспоминала, что ей снился какой-то сон. Но те немногие сны, которые она помнила, были радостными, и после них ей было горько при пробуждении оказаться в теперешнем нищем состоянии. Однажды ночью ей показалось, что она слышит крики рыбаков, помнящиеся еще с детства, когда она гостила у деда с бабкой в летнюю пору: «Фа-а-ле-йу!». И действительно, она смотрела во сне на голубое море, будучи при этом в уютной и светлой комнате, в обществе всех членов своей семьи, живых и мертвых. Альфио обмахивал ее цветным веером, а Узеппе с берега смеялся, глядя на рыбок, выскакивающих из воды…

Вот она оказывается в прекрасном городе, таких она не видела даже в книжках. Тут тоже присутствует бескрайнее синее море, она смотрит на него с огромных террас, выстроенных вдоль побережья, по которому движется толпа отдыхающих, радостная и безмятежная. На всех окнах города имеются разноцветные занавески, которые слегка колышутся на свежем ветерке. Перед террасами, среди кустов жасмина и пальм, тянется вереница кафе на открытом воздухе, где люди, празднично отдыхая под яркими зонтиками, наслаждаются концертом скрипача-виртуоза. Постойте-ка, ведь скрипач — это ее отец, он высокого роста, он стоит на оркестровом возвышении, окруженном затейливой балюстрадой, он, кроме того, еще и знаменитый певец, он играет на скрипке и поет:

Милая Аида,

Рая созданье…

Начало учебного года, которое заботило Иду уже с лета в этом ее новом положении беженки, теперь в городе Риме откладывалось на неопределенный срок, и единственной деятельностью Иды вне дома была непростая охота за едой, из-за которой ее получка с каждым месяцем выглядела все более мизерной. Иногда у членов «Гарибальдийской тысячи», которые, помимо всего прочего, еще и подторговывали из-под полы всякой всячиной, она приобретала куски мяса или масла, или яйца — по высоким ценам черного рынка. Но на эти роскошества она шла исключительно ради Узеппе. Сама она так осунулась, что на лице ее остались одни глаза.

В помещении господствовал принцип строгого разделения собственности, поэтому во время завтраков, обедов и ужинов возникала настоящая невидимая граница между тремя населенными углами трапеции. Даже Узеппе в эти моменты удерживался Идой в своем уголке — она боялась, что ребенок, разгуливающий среди членов «Гарибальдийской тысячи», уписывающих вкусную еду, и трущийся около Джузеппе Второго, занятого разогреванием своих консервных банок, поневоле будет иметь вид попрошайки. В эту голодную пору даже щедрые становились скупыми, и единственный, кто от поры до времени возникал у занавески из мешков, предлагая попробовать то или другое его незамысловатое блюдо, был Джузеппе Второй. Но она, до сих пор продолжавшая считать его сумасшедшим, при этих подношениях конфузливо краснела, повторяя:

«Спасибо… Извините… Большое спасибо… Извините, пожалуйста…»

В этом собрании беженцев она была самой образованной, но и самой бедной. Это делало ее робкой — как бы испуганной. Даже общаясь с детворой, принадлежавшей к клану «Гарибальдийской тысячи», она не могла освободиться от чувства какой-то неполноценности, и только с девочками-близнецами она обретала доверительность, потому что и они тоже, подобно ее сыну, были рождены от неизвестного отца. В первые дни всем, кто осведомлялся о ее муже, она отвечала, заливаясь краской:

«Я вдова…»

И опасаясь новых вопросов, дичилась куда больше, чем того требовала ее натура.

Она вечно боялась кого-то обеспокоить, быть кому-то в тягость; лишь изредка она покидала свой уголок. В нем она жила, отгородившись от всех занавеской, уподобившись узнику, запертому в одиночной камере. Когда она одевалась или раздевалась, она трепетала при мысли, что кто-то посторонний может подойти к занавеске или разглядеть ее через дыры в мешковине. Она стыдилась каждый раз, когда ей нужно было идти в уборную — ведь перед нею нередко приходилось выстаивать в очереди; между тем эта неопрятная комнатушка была единственным местом, где Ида могла хоть несколько минут насладиться полным одиночеством и покоем.

В общей их комнате те редкие моменты, когда все молчали, были для нее как бы струей свежего воздуха, разбавлявшей адскую духоту, сгущавшуюся от непрерывной болтовни. Все эти посторонние шумы, осаждавшие ее со всех сторон, в ее ушах соединялись в единый неумолчный гул, где отдельные звуки никак себя не проявляли. Тем не менее, узнавая в этом гуле веселый голосок Узеппе, она испытывала тщеславную гордость — ту самую, что испытывают бродячие кошки, когда их осмелевшие котята выбираются на Божий свет, покидая свою подземную нору.

Обычно, заканчивая ужин, Узеппе уже полуспал, так что он лишь изредка видел, как «Гарибальдийская тысяча» обустраивала на ночь свое необъятное лежбище. Однако он считал подобные редкие случаи большой удачей и присутствовал при этом действе с величайшим интересом, стараясь принять в нем участие. Потом, когда Ида уводила его за руку за их личную занавеску, он тоскливо оборачивался назад.

И вот в одну прекрасную ночь в полной темноте ему случилось проснуться по неотложной надобности. Героически справляя эту самую надобность без посторонней помощи, чтобы не будить мать, он был заинтересован мощным многоголосым храпом, доносившимся из-за занавески. Он задержался на горшке и стал прислушиваться. В конце концов он встал и босиком вышел к спящим, чтобы понять, что они такое делают. Как это они ухитряются производить столь разнообразные звуки? Один храпел подобно мотоциклетному мотору, другой посвистывал, как паровоз, третий ревел ослом, четвертый непрерывно почихивал. В полумраке комнаты единственный лучик света исходил от поминальной лампадки, которая у членов «Гарибальдийской тысячи» постоянно горела перед семейными фотографиями, образовывавшими особый маленький алтарь в углу, в глубине их обширной лежки. Этот неверный свет едва доходил до противоположной стороны, где стоял Узеппе, выглядывая из-за своей занавески. Он все же поостерегся двигаться дальше — не из-за того, что боялся темноты, а в силу того, что над его желанием разобраться в механизме храпения тут же возобладала совсем другая соблазнительная идея. Видя, что на матрацах, где спало это семейство, образовалось небольшое свободное пространство, он усмехнулся и тут же на него улегся, покрывшись кое-как свободным краем одеяла. Он с трудом различал силуэты тех, кто спал ближе всего к нему. То, что лежало рядом с ним, если судить по обширности тела, возвышавшегося над матрацем, да и по запаху тоже, было, вероятно, сестрой Мерчедес. Но вот у ног ее лежало тело куда меньше, с головой закрытое одеялом — не исключено, что это была Карулина. Прежде чем вытянуться во всю свою длину, Узеппе попробовал тихонько окликнуть: «Ули…» Но она ничем не показала, что слышит. Впрочем, возможно, это была вовсе не она.

Никто из членов «Гарибальдийской тысячи» не заметил вторжения Узеппе. Только массивное тело, лежавшее подле него, во сне инстинктивно подвинулось, чтобы дать ему больше места, а потом привлекло его к себе, возможно, считая его одним из внучат. Приникнув к этому огромному и теплому телу, Узеппе мгновенно заснул.

И именно в эту ночь ему приснился первый сон, оставивший следы в его памяти. Он увидел лужок, а на нем стояла лодка, привязанная к дереву. Он прыгнул в лодку, и она тотчас отвязалась, и лужок превратился в светящийся водоем, и лодка, в которой он сидел, стала раскачиваться в ритме танца.

В действительности то, что в его сне выглядело как веселое переваливание лодки с боку на бок, было всамделишным движением, вершившимся у него в ногах. Небольшая человеческая фигура, почти детская, завернутая с головой в одеяло, вдруг удвоилась. Один из пареньков, принадлежавших к племени «Гарибальдийской тысячи», одержимый внезапно возникшим позывом, проскользнул к этой фигуре через череду матрацев без малейшего шума. Ничего при этом не говоря, он устроился сверху и принялся короткими судорожными движениями избавляться от возникшего у него ночного побуждения. Она ему не препятствовала, отвечая только отрывистым сонным бормотанием.

Но Узеппе спал и ничего не заметил. На заре Ида, не обнаружив его рядом с собой, всполошилась и выбежала на общую территорию. Чтобы лучше видеть, она приоткрыла створку окна и в тусклом свете утра увидела сына — он лежал на краю большой общей лежанки и безмятежно спал. Тогда она взяла его на руки и водворила на собственный матрац.

5

Начало осени принесло беженцам несколько памятных событий.

В конце сентября летняя жара еще не схлынула, и люди, чтобы не задохнуться, спали с открытыми окнами. Двадцать девятого или тридцатого сентября, вечером (было около одиннадцати), незадолго до начала комендантского часа, через одно из низеньких окон, выходивших на земляную кучу, кошка Росселла впрыгнула в комнату, объявив о себе — это она-то, обычно такая молчаливая — долгим и жарким мяуканьем. Все уже легли, но спали не все, и Джузеппе Второй, еще вполне бодрствующий, первым разглядел, почти сразу же после оповещения Росселлы, тень мужчины, возникшую в проеме окна.

«Это здесь приют для беженцев?»

«Допустим… А что тебе нужно?»

«Впустите меня».

Голос звучал хрипло, обессиленно, но повелительно. В эту пору кто бы ни заявлялся к ним вот так, сюрпризом, считался человеком подозрительным, а ночью и тем более.

«Кто там? Кто там?» — с лежки «Гарибальдийской тысячи» раздалось несколько встревоженных вопрошающих голосов; двое или трое торопливо поднялись, что-то второпях набрасывая на свои разгоряченные голые тела. Но Джузеппе Второй, единственный, кто ложился спать в пижаме, уже направлялся к окну, надев ботинки, пиджак и шляпу. Тем временем Росселла с вкрадчивостью прямо-таки неслыханной, взывала к нему, издавая свое «Ми-у-у!», и бегала при этом от окна к двери и обратно, недвусмысленно прося впустить пришельца безо всяких проволочек.

«Я дезертир… Бежал с Севера!.. Бывший солдат!» — выкрикивал этот человек, все более свирепо утверждаясь в своих манерах разбойника с большой дороги.

«О мама, я же падаю…», — голос его вдруг изменился, человек заговорил сам с собой и при этом с ярким диалектным выговором; им овладел приступ отчаяния, он был беззащитен, он откинулся назад и опирался о наружную стену.

Не первый раз к ним забредали солдаты, расставшиеся с мундиром и пробивавшиеся на юг. Обычно они задерживались ненадолго; они подкреплялись, отлеживались и снова пускались в путь. Но они, как правило, попадали к ним днем, и обхождение у них было более вежливое.

«Подождите…»

Из-за требований затемнения прежде чем зажечь большую лампу окно пришлось закрыть. Он, должно быть, решил, что его не пустят, и принялся стучать в дверь и кулаками, и ногами.

«Эй, да потерпите же немного! Входите!»

Едва войдя, и почти падая на колени, этот человек рывком уселся на пол, прислонившись к мешку с песком. Ясно было видно — он на исходе сил, и оружия у него нет. Все воинство «Гарибальдийской тысячи» (кроме малышей и девочек-близняшек, которые уже спали) столпилось вокруг него, мужчины — с голой грудью, а то и в одних трусах, женщины — в ночных рубашках. Узеппе тоже выбрался из-за занавески голенький, как был, и следил за событиями с крайним интересом, а в это время и Ида боязливо выглянула — она вечно опасалась, что в каждом новом госте кроется фашистский шпион. Канарейки проснулись от света и тоже комментировали происходящее оживленным писком.

Наиболее щедра на комплименты оказалась Росселла — она откровенно симпатизировала этому человеку. Кокетливо потершись о его ноги, она уселась перед ним в позе египетского сфинкса, не отрывая от него глаз, отливающих медью.

Человек однако же не придал значения изысканному приему, оказанному ему кошкой. Он не удостоил помещение, в которое попал, ни единым взглядом, и не обратился персонально ни к кому. Более того, даже прося о гостеприимстве, он своим поведением откровенно заявлял, что отрицает все — любые места, а заодно и их обитателей, будь они хоть людьми, хоть зверьми.

Лампа, висящая под потолком, хоть и светила тускло, все же резала ему глаза, поэтому он, едва усевшись, отвернул от нее лицо, скроив при этом гримасу. Потом, производя конвульсивные движения — совсем как паралитик — он защитил глаза парой черных очков, которые выудил из грязного мешка, принесенного с собой.

Этот холщевый мешок с лямкой, висевший у него на плече, величиной примерно со школьный портфель, был единственным багажом. Его искаженное лицо, не бритое уже много дней, было бледным и даже серым, но по рукам и по груди — волосатым и прямо-таки мохнатым, было понятно, что он черняв и весьма, весьма смугл — почти мулат. Волосы у него были очень черными, жесткими, коротко подрезанными у лба. Сложения он был крупного, и даже сейчас, приниженный своей бедой, выглядел человеком здоровым и сильным. На нем была пара летних брюк и кофта с короткими рукавами и оборванными пуговицами — то и другое было неописуемо грязным. Пот катился с него ручьями, словно после парилки. На вид ему было лет двадцать.

«Я хочу спать!» — сказал он тихо, но все в той же презрительной манере, с угрозой и обидой, он продолжал выделывать лицом странные гримасы, перекатывая мускулы лица таким образом, что Карулину разобрал неудержимый смех, и ей пришлось зажать себе рот обеими ладошками. Но он этого не заметил, его глаза, скрытые за черными очками, никуда не смотрели.

Вдруг он наморщил лоб, как бы что-то соображая, внутренне концентрируясь на чем-то. Потом уперся руками в пол и попытался приподняться, но вместо этого склонил голову набок, и тут его скудно вырвало на пол беловатой пеной.

«Мама дорогая…» — бормотал он, запинаясь: ему мешала рвота. Тогда Карулина, по-видимому, раскаиваясь в своем недавнем смехе, выступила вперед как была — босая и в своей бумазейной ночной рубашке (как и все женщины, жившие в комнате, она теперь ложилась в рубашке). Беря на себя и инициативу, и ответственность, она направилась к четвертому углу и стала взбивать на скорую руку мешок с соломой, который давно там лежал, не вызывая чьих-либо посягательств.

«Если хотите, — сказала она мужчине, — можете отдыхать здесь. Тут не занято».

Никто не возразил. И Джузеппе Второй, видя, что человеку этому трудно подняться на ноги, пришел ему на помощь — уважительно, как помогают раненой собаке. Тот, однако же, едва утвердившись на ногах, резко его оттолкнул, в одиночку дошел до угла и рухнул на мешок.

«Ми-у-у-у!» — кошка прыгнула к нему и уселась у его ног — там, где из широкой дыры в мешке торчал пучок соломы. Прежде чем водвориться на соломе, она взбила ее лапами, немного поиграв при этом с отдельными соломинками. Насытившись этим мимолетным развлечением, она улеглась животом на дыру и замерла, созерцая незнакомца широко раскрытыми глазами. От избытка блаженства она мурлыкала, но в глазах ее проблескивала серьезная озабоченность.

Присутствующие не могли опомниться; обычно она была совсем другой, она никому не доверяла и, будучи по природе существом беспутным, все ночи проводила вне дома. Вот только в действительности-то никто не знал, что она беременна; вероятно, в силу этого в ней развивался некий новый инстинкт, из-за которого она ощущала волнение и странность жизни, потому что ничего подобного она никогда еще не испытывала. Это была ее первая беременность, а ей и было-то всего-навсего десять месяцев. Уже несколько недель она носила котят, но живот у нее при этом почти не увеличился, и до сих пор никто ничего не заметил.

Незнакомец, едва упав на мешок с соломой, забылся свинцовым сном, который больше походил на потерю сознания.

Свою торбу он оставил на полу — там, куда уселся, едва войдя, одна из золовок Карулины, прежде чем положить торбу к его голове, исследовала ее содержимое. Там оказались следующие предметы:

— три книги — сборник испанских стихотворений, еще одна — с трудным философским названием, и третья — озаглавленная «Древнехристианская символика в катакомбах»;

— потертая тетрадка в клеточку, где на каждой странице, и вдоль, и поперек строчек, красовались надписи, сделанные карандашом, разной величины, но выведенные одной и той же рукой. Везде повторялись одни и те же два слова — только они, ничего другого: КАРЛО КАРЛО КАРЛО КАРЛО ВИВАЛЬДИ ВИВАЛЬДИ ВИВАЛЬДИ;

— несколько галет, лежалых и размякших, словно они побывали в воде;

— несколько десятилирных ассигнаций, истрепанных и в беспорядке разбросанных среди других предметов;

— удостоверение личности.

Это было все.

На удостоверении личности против фотографии владельца можно было прочитать:

Фамилия — ВИВАЛЬДИ

Имя — КАРЛО

Профессия — студент

Место рождения — Болонья

Дата рождения — 3 октября 1922 года

На фотографии, сделанной примерно за год до этого, молодой человек, уснувший теперь на мешке с соломой, узнавался достаточно хорошо, хотя сейчас он явно осунулся. Его щеки, в настоящее время втянувшиеся, на фото выглядели налитыми и свежими, хорошо вписывались в естественный овал лица. Смотрел он безмятежно и, можно сказать, элегантно, отглаженный беленький воротничок рубашки был полурасстегнут, его подхватывал узел красивого галстука. Но самая резкая разница была в общем выражении лица, — на фотографии, пусть и сделанной в автомате, оно удивляло своим простодушием. Оно выглядело серьезным и почти грустным, но это была серьезность ребенка, в одиночестве предающегося своим мечтам. Теперь же его физиономия была отмечена какой-то порочностью, исказившей черты как бы изнутри. И эти порочные знаки, к которым примешивались удивление и ужас, были вовсе не следствием постепенного взросления, их породил какой-то молниеносный насильственный акт, какое-то надругательство.

Даже самый его сон был от этого неполноценным, и те, кто при нем присутствовал, чувствовали некую неловкость, граничащую с антипатией. Попадали к ним и раньше всевозможные субъекты, бесприютные и дошедшие до крайне бедственного положения, но в этом чувствовалось что-то принципиально иное, мешавшее оделить его самым обыкновенным состраданием.

Около часу ночи, когда в комнате, погруженной во мрак, все давно уже спали, он вдруг стал метаться на своем мешке и закричал, как одержимый:

«Хватит! Я пить хочу! Выпустите меня отсюда! Погасите эту лампу!»

Смачный храп спящих оборвался.

«Какую еще лампу…» — пробормотал кто-то в полусне.

В самом деле, все лампы были погашены. Первым, кто отреагировал, был Узеппе — он спрыгнул со своего матраца и, встревоженный, понесся в угол, где лежал мешок с соломой, словно спавший на нем человек был его близким родственником.

За ним последовала Карулина, которая первым делом позаботилась прикрыть окна и зажечь лампу в центре комнаты. Малыш Узеппе, совсем голенький, стоял в шаге от мешка, взгляд его был застывшим и вопрошающим. Кошка все еще полулежала на соломе с настороженно поднятыми ушами, нюхала воздух своим темно-каштановым носиком, теплым от сна, тараща оцепеневшие зрачки на человека, который беспорядочно метался на наволочке. Тут же она, совершенно обескураженная, спрыгнула на пол и стала ходить вокруг него. Он теперь сидел на мешке-наволочке и непрестанно извергал непристойные ругательства. Он бредил. Он продолжал повторять: «Уберите лампу!», но было ясно, что он имеет в виду вовсе не ту лампу, которую только что зажгли в комнате. Его черные глаза, пронзительные и налитые кровью, ничего не видели, кроме какой-то окаменевшей точки, находившейся в бесконечной дали, как это бывает с помешанными. Его лицо, вначале мертвенно бледное, теперь пылало огнем. Температура у него, должно быть, была за тридцать девять. Джузеппе Второй сунулся было к нему с термометром, но человек его прогнал. В забытьи он рвал на себе рубашку, которая там и сям была испещрена коричневыми пятнами — то ли грязью, то ли кровью… И он чесал себе грудь с такой яростью, что готов был располосовать кожу. Все всякого сомнения, у него было полно вшей. Он подскакивал и подпрыгивал на этом тюфяке, словно его подталкивали снизу.

«Мамочка, — пожаловался он сокрушенно, — я домой хочу вернуться, домой…»

И он вдруг сжал веки с такой неистовой силой, что казалось — они вот-вот лопнут. В эту секунду обозначились его ресницы — мягкие и такие длинные и густые, что все подумали — да они же мешают ему видеть!

Примерно через четверть часа он успокоился немного — возможно, потому, что вместе с питьевой водой его заставили проглотить таблетку аспирина. Бормотание стало тише. Мысли его были заняты чем-то странным, он что-то подсчитывал вслух — пошло сложение, вычитание, умножение, деление…

«Семью восемь, — говорил он, — теперь семь на девять… триста шестьдесят шесть дней, и получается одиннадцать в минуту…» Он наморщил лоб в приступе ужасающей серьезности. «И восемьдесят в час, это максимум… Сорок шесть плюс пятьдесят три, да еще одиннадцать тысяч… Не думать! Не думать!» — несколько раз повторил он раздраженно, словно кто-то вдруг его прервал.

Он повернулся на тюфяке, освободил руки, попробовал считать на пальцах:

«Минус пять… минус четыре… минус один… сколько будет минус один? Не думать! Минус один…» Казалось, он зашел в тупик: «Сорок дюжин рубашек, — проговорил он вдруг сосредоточенно, — для обслуживания этого мало… На двадцать четыре персоны… двенадцать скатертей… Тысяча и пять, здесь индекс отрицательный… Сколько же дюжин? Вот задача-то, мать вашу…»

Немного послушав, все та же Карулина не выдержала и прыснула в сложенные ладошки.

«Почему он считает?» — тихонько спросил у нее недоумевающий Узеппе.

«Почем я знаю? — ответила она. — Может, это у него от лихорадки… У больных головушка не варит!»

«Это же он приданое считает, право слою, приданое!» — дополнила Карулину всезнающая бабушка Динда.

И тут Карулина не удержалась от второго взрыва смеха, от которого у нее на макушке задрожали обе загнутые косички, — их она по лености не расплела накануне вечером.

Желая как-то помочь делу, она подобрала темные очки больного, которые он, ведя свои подсчеты, уронил на землю, и положила их в его мешок. Потом, увидев, что он даже не снял сандалии, сосредоточенно стащила их с его ног. Оказалось, что его ноги от грязи и от пыли, превратившейся в сплошную корку, черны, как у негра.

Он задремал. Росселла в свой черед успокоилась, опять свернулась калачиком на своей дыре, подвернула голову, намереваясь спать…

Ида в эту ночь увидела коротенький сон, который не могла забыть до последнего своего часа. Ей показалось, что со стороны тюфяка снова доносятся вопли и жалобы, как оно и было в действительности незадолго до этого. Но на тюфяке, покрасневшем от крови, теперь не было никого. Вокруг стояли люди, они старались прикрыть эту кровь, набрасывая сверху груды простыней и одеял, но она проступала через все это; проходил еще миг — и простыни вместе с одеялами набухали кровью, и кровь все сочилась и сочилась из них.

На следующее утро новый гость более или менее пришел в себя. Жар у него прошел, и едва проснувшись (часов около девяти), он встал с тюфяка без посторонней помощи. Он уклонялся от разговоров и все еще защищал глаза темными очками, хотя находился в закрытом помещении, однако же держался он теперь совсем иначе, нежели накануне вечером: двигался естественно, можно даже сказать — робко. И все остальные, которые до сих пор все еще чувствовали себя уязвленными его присутствием, как после грубого скандала, стали понемногу оправляться от первого отвратительного впечатления, произведенного им. Они поглядывали на пришельца уже с большим снисхождением и даже с симпатией.

Не зная, что сказать всем этим людям, он попытался как-то объясниться, чтобы оправдать свое присутствие здесь.

«Мне дали один адресок здесь, в Риме, я мог там найти приют у одних знакомых, только этот адрес оказался неправильным… Я не знал, куда податься…» — объяснил он в своей дикой манере, наполовину конфузливо, наполовину грубо.

«Эта наша хибара, — ответил ему Джузеппе Второй, — она собственность не частная! Это общественный приют, он в распоряжении муниципалитета и тех, кто в нем живет».

«Я расплачусь со всеми, когда война кончится! — заявил пришелец напыщенно и вызывающе, — я щедро расплачусь!»

Охоты поесть у него не было, но он попросил («За деньги, разумеется») дать ему чашку горячего суррогатного кофе.

«Я не хотел здесь оставаться, — приговаривал он, как бы адресуясь к самому себе, с трудом удерживая чашку трясущимися руками. — Не хотел… Да только я больше не могу…»

Кофе он не столько пил, сколько посасывал, дыша со свистом.

Он уже не был таким бескровно-бледным, как в минуты прибытия. Но даже после того, как он побрился бритвой «Жилетт», одолженной ему Джузеппе Вторым, его бледность, почти малярийного свойства, внушала испуг. В полдень он набросился на тарелку макарон — агрессивно, прямо-таки зверски, с жадностью голодного щенка.

После еды его щеки обрели более естественный цвет. Он принял в подарок от Джузеппе Второго рубашку, которая владельцу была изрядно велика, а ему оказалась мала, хотя он здорово отощал. Все же он был, по-видимому, доволен тем, что надел на себя хоть что-то чистое. Карулина выстирала в тазу его брюки, взяв с него деньги только за мыло, но по цене черного рынка, потому что речь шла об особом стиральном мыле еще довоенного производства, а совсем не о том, что давали по карточкам — это последнее было сделано то ли из песка, то ли из дорожной грязи. Потом, пока брюки сушились, он, обернув чресла какой-то тряпкой (ноги у него оказались крепкие и волосатые, откровенно неказистые, как у первобытного человека), попросил одолжить ему таз, чтобы вымыться остатками купленного мыла. И Росселла, которая непременно оказывалась там, где появлялся он, увязалась за ним даже в уборную, куда он отправился мыться.

О самом себе, после того первого, произнесенного как бы в ярости монолога у окна, он сообщил еще какие-то мелочи, но неохотно, как бы из-под палки, только для того, чтобы как-то легализовать свое присутствие. Он направляется, сказал он, в окрестности Неаполя, где у него родственники. И рассчитывает возобновить свое путешествие как можно скорее, очень может быть, что прямо завтра. Больным он не был, все это из-за усталости, он ведь добрался сюда пешком и по дороге натерпелся черт знает чего. Минувшая ночь была первой, когда он выспался под крышей. Все предыдущие ночи он провел под открытым небом, спал под кустами, в ямах — словом, где придется.

«Я не болен!» — повторял он, словно его обвиняли в том, что он принес заразу.

Двое братьев Карулины, которые по делам часто ездили в Неаполь и обратно, сказали ему, что если он подождет два-три дня, то они все вместе смогут воспользоваться грузовиком одного их приятеля, у которого имеются все необходимые разрешения, и который едет как раз в Неаполь. Тот знает, как вести себя в любой ситуации, и соображает он так, что немцам и фашистам до него далеко. Он, пожалуй, сумеет спрятать Карло среди товаров — тому ведь нужно проехать незаметно, он удрал из армии.

Они, правда, добавили, что по последней информации союзники приближаются к Неаполю, и немцы вот-вот уйдут из этого города — там вспыхнуло народное восстание. А овладев Неаполем, союзники откроют себе путь на Рим. Это вопрос нескольких дней, а может быть, даже и часов. Как только Рим будет освобожден, тут же кончится вся эта штука. И раз он уже истратил столько времени на ожидание, разумнее дождаться конца — дорога будет свободна, никто по пути тебя не остановит.

Карло поупрямился, но в конце концов это предложение принял. На самом-то деле, хоть он и храбрился, видно было, что парень совсем измочален, и нервы у него никуда. Он время от времени делал болезненную гримасу и тут же замирал, уставив взгляд в пустоту, весь под впечатлением своих ночных кошмаров.

Почти стыдясь, он попросил Джузеппе Второго — нельзя ли и в его углу оборудовать такую же занавеску, как у этой синьоры (он имел в виду Иду). Он вообще по любой надобности обращался именно к Джузеппе Второму — наверное, видел, что тот хлопочет не переставая, и благодаря этому принял его за старшего в семье. И прося об этих мизерных одолжениях — дать тазик, налить суррогатного кофе за деньги — он хмурил брови, принимая надменный вид; вот только голос у него дрожал и звучал неуверенно, точно он просил одолжить ему миллион.

Из всяких лоскутков, оставшихся с лета, Карулина кое-как смастерила ему занавеску, похожую на плащ Арлекина — до какой-то степени она могла защитить его от чужих взглядов. Все же под ее нижним краем виднелась часть его тела, распростертого на тюфяке, а иногда и рука, рывшаяся в мешке — словно содержимое этого мешка не исчерпывалось тремя драными книжонками, лежалыми галетами и несколькими десятилирными бумажками, словно оно могло скрасить ему дорогу, избавить от нищеты и кошмаров и вообще приберегало ему разные приятные сюрпризы.

Кроме того, время от времени можно было видеть, как из-за его ступней появляется фигурка Росселлы гибкая, несколько тощая, с неощутимо округлившимся животом, кошка потягивалась после дремы и невозбранно путешествовала у него по ногам. Она присутствовала при прилаживании занавески и вполне компетентно одобрила это нововведение, а потом окончательно поселилась за нею; мальчишки, уважая ее с этих пор как собственность этого нелюдимого типа, пугавшего их своим зловещим видом, не осмеливались больше гоняться за нею, швырять в нее чем попало и пугать, как они делали это раньше.

Но молодой человек, по правде говоря, был слишком занят своими мыслями, чтобы уделять внимание кошке, в то время как кошка, несомненно, полагала, что уже занимает значительное место в его жизни. Ему достаточно было изменить положение тела или просто потянуться на своем тюфяке, и она тут же вытягивала передние лапы, подавалась мордочкой вперед и издавала свое «Му-и-и!» — это было ее особое кошачье слово, означавшее: «Я тебя слушаю!», тогда как он ее не замечал, не чувствовал ее присутствия, и для него она просто-напросто не существовала. Лишь изредка и по чистой случайности его рука машинально гладила кошку, и тогда она в экстазе закрывала глаза и отвечала на интимном кошачьем языке, языке мурлыканий:

«О да, это самый подходящий момент. Не хватало именно этой ласки, от нее наше с тобой блаженство становится полным… Мы здесь, нас двое, мы прижались друг к другу, и нам ни до кого нет дела».

Золовки Карулины принялись судачить:

«Росселла нашла свое счастье…», «Наша маленькая ведьма втюрилась с первого взгляда…»

Все эти смешки адресовались Джузеппе Второму, они были попыткой поддеть его — ведь он был законным собственником кошки. Но он махнул рукой снисходительно и равнодушно, и это означало: «Да пусть ее… Это ее личное дело».

Иногда мальчишки боязливо заглядывали под занавеску — что там поделывает эта нелюдимая парочка? Карло Вивальди их не прогонял, но и доверия к ним особого не проявлял, он их попросту игнорировал. Единственный, кто наперекор своему общительному характеру избегал ему надоедать, был Узеппе: возможно, он интуитивно почувствовал, что тот хочет побыть в одиночестве. Все же однажды, играя в прятки, он начисто забыл о подобных условностях, пролез под занавеску, свернулся калачиком за тюфяком и шепнул этому молодому человеку — так же, как он проделывал с сестрой Мерчедес: «Ты молчи, молчи…»

Время от времени, наверное, чувствуя, что в этом темном и затхлом углу можно задохнуться, молодой человек выходил из-за занавески и в молчании прохаживался взад и вперед, словно говоря себе: «Мамочки, да что же мне делать? Куда мне девать это мое тело?»

Но суматоха, творившаяся в комнате, быстренько загоняла его обратно в свою нору.

На второй день он вышел на улицу и скоро вернулся с покупкой — он принес свечу, она была необходима ему для чтения, света в его углу было недостаточно как вечером, так и днем. Он приобрел также — незаконно, через братьев Карулины две пачки сигарет. Остаток этого дня он провел за занавеской, покуривал и читал — или пытался читать — те книжки, что у него были с собой.

На третий день он опять вышел на улицу, никому ничего не сказав, с двусмысленным и мрачным видом заговорщика. Вернулся он уже вечером, и при этом с проясненным лицом. Должно быть, у него в Риме имелся какой-то особый, сугубо личный почтовый ящик, поскольку со своей прогулки он принес два письма, и при этом марок на конвертах не было, что женщины тут же отметили. Конверты он уже надорвал раньше, конечно же, для того, чтобы быстренько пробежать письма, приберегая на потом удовольствие неспешно перечитать их потом за занавеской. Но будучи слишком встревоженным и нетерпеливым, чтобы заниматься чем-либо еще, он, едва придя, тут же погрузился в чтение, сидя на краешке тюфяка, не задергивая занавески и не зажигая свечи, у всех на глазах.

«Хорошие новости?» — спросили у него.

«Да», — ответил он.

И почувствовав неожиданное желание поделиться, он добавил с невозмутимым видом:

«Это от моих. Из дому».

На самом-то деле ликование, хотя и минутное, слишком его переполняло, чтобы держать его в себе. Он не спешил закрыться занавеской, отбросил ее за спину, ближе к стене, словно бы получение этих писем возвратило его на час-другой, в людское общество.

«Ну так что, у вас дома все здоровы?» — продолжала одна из золовок, стараясь развязать ему язык.

«Ну да. Все здоровы».

«И что же они вам хорошенького пишут?» — осведомилась бабушка Динда.

С некоторой дрожью в голосе, но демонстрируя при этом пренебрежение и беззаботность — так, словно все это нимало его не касается, он ответил:

«Они меня поздравляют. Сегодня у меня день рождения».

«О-о-о! Поздравляем! Поздравляем!» — загалдели все вокруг. В ответ он скорчил недовольное лицо и закрылся лоскутной занавеской. Тем же самым вечером братья Карулины принесли точное известие — Неаполь очищен от немецких войск. Союзники стояли у ворот города, а тем временем неаполитанцы, устав ждать, за несколько дней сами выгнали немцев — голодные, бесприютные, одетые в лохмотья, вооруженные жестянками с бензином, старыми саблями и всем, что подвертывалось под руку, они, посмеиваясь, разделали под орех моторизованные германские части.

«Неаполь выиграл свою войну!» — провозгласили Толе и Мемеко перед всеми присутствующими.

«Так что, — спросила Карулина, — теперь, значит, вся эта штука кончилась?»

В этом никто не сомневался: расстояние от Неаполя до Рима англичане и американцы могли преодолеть одним прыжком. Сейчас на какое-то время дорога на Неаполь была перекрыта — по ту сторону была уже Америка, по эту — немецкий рейх. Но нужно потерпеть еще несколько дней, максимум неделю, и путь будет свободен.

«И тогда мы все вернемся к себе под крышу!» — сказал дедушка Джузеппе Первый, не уточняя, что у них в Неаполе уже нет никакой крыши.

Единственным человеком, не до конца уверенным в происходящем, был Джузеппе Второй — посмотреть его глазами, так эти самые англо-американцы, поскольку капиталисты, были парнями балованными, и все делали не спеша.

«Все равно у них теперь победа, почитай, в кармане… Месяцем раньше, месяцем позже… Их что, в Рим метлой, что ли, гонят? В Неаполе, вон, климат хороший, да море такое синее… Холидей, одним словом. Может, ихнему брату придет фантазия перезимовать на Позиллиппо…»

Но скептические реплики Джузеппе Второго не могли поколебать оптимизма «Гарибальдийской тысячи».

В этот период парни из «Тысячи» перепродавали огромные количества контрабандного мяса, берущегося неизвестно откуда (возможно, его сбывали немецкие военные чины в качестве избытков после реквизиции). Иногда это оказывались целые четверти бычьих туш, их приходилось хранить в уборной, где было похолоднее, подвешивая на особых крюках, раздобытых на мясобойне. Поскольку речь шла о товаре скоропортящемся, они запрашивали за него цену столь умеренную, что даже Ида могла позволить себе такие покупки и наслаждалась нежданным деликатесом чуть ли не семь дней в неделю.

А вот Узеппе — тот с некоторого времени брыкался, мяса есть не желал, и приходилось заставлять его силой. Ясно было видно, что причина заключается не столько в его желудке, сколько в состоянии нервной системы; как бы там ни было, эти капризы, которые он никак не объяснял, порой доводили его до состояния ужаса, и все кончалось рвотой и слезами. Все же если умненько отвлечь его игрой или развеселить какой-нибудь историей, он в два счета забывал любые черные впечатления, выказывая свой всегдашний природный оптимизм. Он доверчиво следовал примеру других и съедал кушанье, столь ненавидимое им вчера, без малейших следов отвращения. Таким-то вот образом это посланное самим провидением мясо помогло ему лучше подготовиться к сюрпризам надвигающейся зимы.

Кто лучше всего воспользовался этим необычным изобилием, так это Карло Вивальди, который, конечно же, проявил себя заправским мясоедом — ведь он был уроженцем Севера. К своему дню рождения он, вместе с письмами, получил и какие-то деньги, это было совершенно ясно, поскольку в тот же вечер он шикарным жестом извлек из своего истрепанного кармана тысячелировую ассигнацию, приобретя с ее помощью безмерное количество сигарет и гигантский бифштекс, который он съел с обычной своей чисто детской прожорливостью. Он даже угостил всех выпивкой, но, едва заплатив за вино, неуклюже и конфузливо ретировался в свою «палатку» и не стал принимать участия во всеобщем веселье.

В последующие дни, став клиентом новоиспеченного мясного магазина, открытого членами «Гарибальдийской тысячи», он стремительно расцвел. Его руки и ноги, от природы крепкие, снова обрели гибкость и силу, вернулся здоровый цвет лица. Теперь он куда больше, чем прежде, смуглым колоритом кожи и рельефными чертами лица походил на кочевника то ли арабских, то ли эфиопских кровей, а не на жителя Болоньи. Его верхняя губа, весьма развитая, своею подвижностью красноречиво рассказывала о тех самых чувствах, о которых умалчивал его несловоохотливый язык. А в его продолговатых, каких-то оленьих глазах, стала мелькать та сонная поволока, потаенная и беззащитная, которой была отмечена его фотография. Но странное выражение жестокости и развращенности так и оставалось впечатанным в его лицо, как неистребимый шрам.

В эти дни люди только однажды видели, как он улыбается. Это случилось, когда трое или четверо мальчишек вдруг безо всякого предупреждения заглянули под его занавеску, и Росселла выгнула спину дугой и ощетинилась, приняв ту позу, которая в зоологии называется устрашающей. Все ее шерстинки до самого хвоста встали дыбом и оказались похожими на шипы. Оскалив зубы, она издала негромкое, но вполне настоящее рычание, как какой-нибудь кровожадный гепард, пробегающий по опушке тропического леса.

Хорошее здоровье лишь обостряло для обитателя четвертого угла муки, причиняемые вынужденной неподвижностью. Слышно было, как он зевает, издавая душераздирающий рев, потягиваясь во всю длину тела, словно колесуемый мученик. Кроме чтения, он теперь часть времени посвящал и писанию, пошла в ход новая тетрадь, которую он себе купил и постоянно носил при себе. Золовки Карулины коварно судачили между собой, что эта, мол, тетрадка, как и давешний блокнот, небось тоже наполняется идущими вдоль и поперек надписями: «КАРЛО КАРЛО КАРЛО ВИВАЛЬДИ ВИВАЛЬДИ».

В эту пору для молодых людей призывного возраста, а тем более для дезертиров, стало крайне рискованным показываться на улице. В тот же день, когда было объявлено об эвакуации Неаполя, немцы провели в Риме демонстрационный парад, пройдя своими танковыми колоннами по главным улицам. Улицы были оклеены манифестами, призывающими всех мужчин, способных носить оружие, встать на защиту Севера или выехать на работу в Германию. То и дело движение безо всякого предуведомления перекрывалось, а автобусы, конторы и общественные места вдруг наводнялись немецкими военными или ополченцами фашистской милиции; те арестовывали молодых людей всех возрастов и сажали их на свои грузовики. Потом видели, как эти грузовики, полные арестованных парней, проезжали по улицам, наводненным вопящими женщинами. Итальянский Карабинерский корпус немцы разоружили, они считали его ненадежным; те из личного состава, кто не успел бежать, были отправлены в концентрационные лагеря, восставших перебили, раненые и убитые валялись посреди улицы. Манифестами приказывалась сдача всего оружия, предупреждалось, что любой итальянский гражданин, застигнутый с оружием в руках, будет расстрелян на месте.

Теперь в комнате, где жили беженцы, либо Карулина, либо кто-нибудь другой — лишь бы он не был слишком мал и дотягивался до окна — постоянно стоял на карауле, поглядывая через решетку. Если в окрестностях появлялся хоть один немецкий или фашистский мундир, они тут же предупреждали остальных условленным кодом, кричали «Плиту затопите!» или «Мама, я какать хочу!», и тогда все мужчины, оказавшиеся в доме, бежали в коридор к внутренней лестнице, которая через подвал вела на крышу, — оттуда можно было спрыгнуть и убежать через поля. При этом все члены «Гарибальдийской тысячи» поспешно взваливали на плечи и куски говядины. За ними следовал и Джузеппе Второй, он считал, что его давно разыскивают за подрывной образ мыслей. Поднимался из-за своей занавески и Карло Вивальди, чтобы к ним присоединиться, но поднимался неторопливо, вздергивая свою подвижную верхнюю губу в гримасе, обнажавшей его верхние резцы и похожей на веселую улыбку. Это вовсе не была гримаса испуга или всеобщего отвращения. Это была фобическая судорога, она мгновенно придавала его чертам выражение жестокое и почти уродливое.

Росселла тут же потягивалась и затем шествовала у его ноги, подняв хвост трубой, веселыми и довольными шажочками, которые ясно говорили: «Вот и хорошо! Давно пора прогуляться!»

6

Через несколько дней после появления Карло Вивальди (не помню точной даты, но, конечно же, это было еще до 10 октября) новое событие ознаменовало скучные осенние вечера, и на этот раз это событие было удивительным и сенсационным.

Шел проливной дождь. Лампа была зажжена, двери и окна закрыты, стекла завешаны темной бумагой, граммофон играл «Королеву деревни». Матрацы были пока еще смотаны и лежали вдоль стен. Был вечерний час, во всех углах готовили ужин. Внезапно Узеппе, который пытался управлять граммофоном, оставил это увлекательное занятие и бросился к входной двери, крича в удивлении и восторге:

«Ино! Ино! Ино!»

Он прямо-таки обезумел, казалось, что через дверь он увидел золотой парусник с серебряными мачтами, который направлялся в их убогую комнату на всех парусах, расцвеченных сотнями разноцветных лампочек. В это время, действительно, снаружи послышались звуки двух молодых голосов, они раздавались все явственнее на фоне дождя. Тут и Ида показалась из своего угла, дрожа всем телом.

«Ма, там Ино! Откой, ма, откой!» — кричал ей Узеппе и тащил ее за подол к двери. А в это время с улицы энергично стучали в дверь. Ида не стала колебаться, вот только замок ее не слушался — пальцы свело, к тому же они были еще и влажными от мясного сока.

Вошел Нино, с ним был еще один человек, оба они жались под одним и тем же куском непромокаемой клеенки, из тех, которыми укрывают кузова грузовиков. Нино смеялся во все горло, для него это было приключение, достойное детективного романа. Едва ступив в комнату, он тут же сбросил на пол клеенку, лоснящуюся от воды, достав из-под одежды красный лоскут, он торжественно и вызывающе повязал его себе на шею. Под клеенкой у него оказалась полосатая футболка, как у велосипедиста, и ветровка из обыкновенной грубой бумазеи.

«Ино! Ино! Ино!!!»

«Здравствуй, Узе! Ну да, это я! Узнал, да? А целовать меня кто будет?»

Поцеловали они друг друга не менее десятка раз. Потом Нино, рекомендуя своего приятеля, объявил:

«Это Квадрат. А я Червонный Туз. Слушай, Квадрат, это мой братишка, я же тебе говорил, помнишь?»

«Еще бы не помнить!» — подтвердил тот, расплываясь в радостной улыбке.

Этот паренек был более или менее сверстником Нино, у него была типичная внешность крестьянина Римской области, глаза маленькие, добродушные и плутоватые. Но сразу было видно, что и плутоватость, и добродушие, и каждый мускул маленького и крепкого тела, каждый вздох легких и каждую пульсацию своего сердца — все это он давным-давно и безоговорочно посвятил Нино.

А Нино, между тем, давно уже отвлекся, и в тот самый миг, когда его приятель начал произносить свое: «Еще бы не помнить», он, не слушая его, блуждал глазами по сторонам, нетерпеливо и задумчиво.

«Но как же ты разыскал нас?» — то и дело повторяла ему мать, покрывшаяся румянцем, словно влюбленная девушка, в тот самый момент, когда он переступил порог. Но вместо того, чтобы отвечать ей, он сам повелительно спросил:

«А где Блиц?»

Узеппе был настолько объят радостью, что почти не воспринял этого вопроса. Когда в воздухе пронеслась скромная тень Блица, его сияющий взгляд слегка затуманился, но только на мгновение, и он сам этого даже не заметил. Тогда Ида, боясь пробудить в нем трагические воспоминания, отвела Нино в сторонку и шепнула:

«Блица больше нет».

«Но как же так?.. Ремо мне ничего не сказал…»

Ремо — это хозяин знаменитого винного погребка в квартале Сан Лоренцо, того, что был возле их дома.

«Ремо так ничего мне и не сказал…»

Извиняющимся тоном Ида бормотала:

«Дом разбомбили, у нас теперь ничего не осталось…»

Но Нино рявкнул в ярости:

«Да плевать я хотел на дом!»

И из интонаций его было понятно, что даже если рухнут все дома Рима до самого последнего, ему и на это будет наплевать. Ему подавай его личного песика, милого товарища игр, зверюшку со звездочкой на животе. Вот до чего ему было дело! Трагическое, совсем детское страдание омрачило его лицо: он готов был заплакать. На некоторое время он замолчал. Из-под лихо вьющихся кудряшек, покрывавших его голову наподобие шлема, его глаза, переносясь в бездонную, где-то затерянную темную бездну, вели разговор с крохотным призраком, выпрыгнувшим из небытия, чтобы принять его в этом странном месте… Блиц снова пританцовывал от счастья на своих кривеньких ножках!.. И Нино отреагировал с яростью, так, словно в гибели Блица были повинны все здесь собравшиеся. Объятый бешенством, он уселся на свернутый матрац, вытянув ноги, и всему честному собранию, сгрудившемуся вокруг него, он объявил гневно и властно:

«Мы партизаны района Кастелли. Добрый вечер, товарищи по борьбе и подруги. Завтра утром мы возвращаемся на базу. Здесь мы намерены переночевать. Накормите нас и дайте вина».

Он поприветствовал слушателей сжатым кулаком. Потом, вызывающе подмигнув, он задрал полу куртки, и все увидели, что на высоко пристроенном ременном поясе, чуть ли не на высоте груди у него висит пистолет.

Можно было бы, конечно, сказать, что, показывая пистолет, он желал сообщить: «Либо вы дадите нам поесть, и все прочее, либо вам крышка…»

Но нет, лицо его тут же осветилось простодушной улыбкой, и он с удовольствием пояснил:

«Это у меня „вальтер“, — и нежно на него поглядел. — Военный трофей, был на одном немце. На бывшем немце, уточнил он, состроив гангстерскую мину, — потому что теперь он не немец, и не испанец, и не турок, и не еврей, и не… не… Он теперь навоз».

Внезапно его взгляд, неизменно оживленный, выразил некую отблескивающую неподвижность, потерял всякое выражение и стал похож на стекло оптической линзы. С тех пор, как Нино появился на свет, Ида не могла упомнить за ним такого взгляда. Но все это длилось только секунду. По прошествии этой секунды ее Ниннуццо снова сверкал свежим, прямо-таки солнечным настроением, выставляя напоказ все, чем можно было по-мальчишески пофасонить:

«У меня теперь настоящие армейские ботинки! — заявил он, выставляя на обозрение свою массивную ступню сорок третьего размера. — Они той же фирмы, тоже „Мэйд ин Дж рмэни“. И часы у Квадрата тоже. Ну-ка, Квадрат, покажи им, что у тебя за часы. Они сами заводятся, их подкручивать не нужно, и время видно даже ночью, безо всякой луны!»

Он поднялся и, двигаясь в ритме, словно был на танцах, принялся напевать песенку о луне, бывшую тогда в большой моде.

«Эй, а почему бы нам не приоткрыть окно? Здесь в комнате так жарко. А если и пойдет патруль, следящий за затемнением, так у нас найдется оружие. Да и потом при грозе чернорубашечники сидят себе дома. Они ведь даже дождевой воды боятся».

Казалось, он развлекается тем, что дразнит всех без разбора — порабощенных итальянцев, оккупирующих Италию немцев, уже не понимающих, кому они служат, «Летающие крепости» союзников, манифесты, объявлявшие о реквизициях и грозящие смертной казнью. Коррадо, Пеппе Третий, Имперо и вся мальчишечья мелюзга в полном составе выстроилась вокруг него — целая команда воздыхателей, в то время как Ида следила за ним глазами, держась в сторонке, и трепещущие губы сына почти смеялись ей в лицо. Шипы тревоги оставляли лишь легкие отметины на ее мыслях, и эти шипы тут же обезвреживались ее таинственной верой в неуязвимость ее мятущегося отпрыска. В самой глубине сознания она была уверена, что Нино пройдет невредимым через войну, через немецкие облавы, партизанские стычки и налеты чернорубашечников, пройдет так же безнаказанно, как добрая лошадка, взявшая в галоп, проскакивает через стаю оводов.

Квадрат, вызывавший несколько большую осмотрительность, вовремя остановил Нино, когда он тряс окно, стараясь его открыть. Нино ответил нежной, тонкой улыбкой и обнял его.

«Этот парень, — сказал он, — самый славный мой товарищ, и он мой друг. А зовут его Квадратом, потому что он наловчился сгибать квадратом четыре гвоздя, мы их подкладываем под шины немецких грузовиков. Он специалист по гвоздям, а я хорошо целюсь. Ну-ка, товарищ, расскажи-ка сколько мы их положили, а? По мне немцы — это как игра в рюхи. Увидел шеренгу немцев на ногах — надо их положить».

«Да, у этих германцев мяса, почитай, целые тонны!» — таков был восторженный, но двусмысленный комментарий, который позволил себе Торе, брат Карулины. Никто не позаботился уточнить, намекает ли он на мясо в христианском смысле, то есть на плоть, или же имеет в виду пресловутые четверти бычьих туш. В этот самый миг у Иды защемило сердце, и при этом с такой силой, что какое-то время она не видела перед собою ничего, кроме черных пятен. Сначала она не поняла, что с нею происходит, но потом в голове у нее зазвучал вдруг молодой голос — пьяный и чужой; он говорил ей: «Милая… милая…». Это был тот самый голос, который в январе 1941 года сказал ей эти же слова, но тогда она была в бессознательном состоянии и не восприняла их. Но записала их на некую ленту, скрытую в ее мозгу, она сейчас услышала их повторно, а с ними вместе вспомнились и сопровождавшие их поцелуи, которые теперь, снова ложась на ее лицо, возбудили в ней нежность не менее мучительную, чем щемящая боль в сердце. В сознании ее всплыл один вопрос: вот Нино только что помянул шеренгу немцев… А что, тот светловолосый немец тоже мог оказаться в ней?..

Узеппе ни на шаг не отходил от брата, переходя туда же, куда перемещался он, и перелезая через людские ноги, чтобы не отставать от него. Хотя он и был влюблен в целый мир, все же сейчас было видно, что самой его большой любовью все-таки является брат. Он мог забыть обо всех остальных, включая Карулину и девочек-близняшек, и канареек, ради этой любви, превосходящей всех и вся. То и дело он поднимал голову и окликал: «Ино! Ино!» с недвусмысленным намерением сообщить: «Я тут. Ты про меня помнишь или нет? Ведь это наш с тобой вечер!»

И в этот миг из глубины комнаты, от внутренней двери раздался немолодой голос, прокричавший во всю мочь:

«Да здравствует пролетарская революция!»

Это был Джузеппе Второй, который не присутствовал при сцене прибытия Нино, поскольку все это время находился в уборной. Он вышел из нее как раз в тот момент, когда Нино провозгласил: «Мы партизаны. Добрый вечер, товарищи по борьбе и подруги!..», и тотчас же внутри у него зажегся странный, необыкновенный огонь. Поначалу он вел себя скромно, стал наблюдать, как самый заурядный зритель, но в конце концов не сдержался. Он вдруг вспыхнул, как фейерверк, и, не снимая пресловутой шляпы, представился двум пришельцам:

«Добро пожаловать, товарищи! Мы тут все в полном вашем распоряжении. Сегодня вечером вы осчастливили нас великой честью!»

И с радостной улыбкой мальчишки, несколько прибрав голос, в уверенности, что сообщает невероятно важное известие, он поведал:

«Я тоже товарищ!»

«Привет!» — сказал ему Нино — безмятежно и снисходительно, но нисколько не удивляясь. Тогда Джузеппе Второй, с крайне озабоченным видом, подошел к своему матрацу и стал в нем рыться, потом, торжествующе подмигивая, он положил перед визитерами номер подпольной газеты «Унита».

Квадрат был неграмотным, но газету он сразу узнал и радостно улыбнулся.

«„Унита“, — серьезно заявил он, — это настоящая итальянская газета!»

Нино посмотрел на друга с уважением.

«Он старый борец за революцию, — объяснил Нино всем остальным, спеша воздать другу почести. — Я-то у них совсем новенький. Я, — честно заявил он, — вплоть до этого лета сражался на другой стороне».

«Это оттого, что ты был еще щенком зеленым, — отрубил, защищая Нино, верный Квадрат. — Когда ты щенок, ошибиться пара пустяков. Настоящие понятия приходят только с возрастом, а пока ты мальчишка, бороться тебе еще рано».

«Не, теперь-то я подрос!» — заметил Нино весело и высокомерно.

И тут же шутливо атаковал Квадрата, став в боксерскую стойку. Тот ему ответил, и оба они стали тузить друг друга, изображая удары и парируя их, словно два настоящих боксера. Джузеппе Второй стал возле них, изображая судью. Он выглядел знатоком и выказывал такой пыл, что шляпа у него съехала на затылок, а в это время Пеппе Третий, Имперо, Карулина и вся ребячья команда подпрыгивали и вопили, словно заправские болельщики у ринга.

От такой игры возбуждение Нино дошло до предела. Поэтому он в конце концов прервал матч и запрыгнул на вершину пирамиды из парт, крича при этом со всем пылом опытного баррикадного борца:

«Да здравствует революция!»

Все зааплодировали. Узеппе бегал за ним, как пришитый. Все остальные мальчишки тоже карабкались на штабель парт.

«Да здравствует красное знамя! — в свою очередь закричал, совершенно вне себя, Джузеппе Второй. — Еще немного, и мы своего добьемся, товарищи партизаны! Победа будет нашей! Комедия окончена!»

«Еще немного, и мы поднимем на революцию весь мир! — заявил Ниннарьедду. — Мы сделаем революцию на Колизее, и в соборе Святого Петра, и в Манхэттене, и на кладбище Верано, у нас революционерами станут и швейцарцы, и иудеи, и Папа римский…»

«И конец всей этой штуке!» — завизжала снизу Карулина, в неистовстве подпрыгивая на месте.

«И мы установим воздушный мост Голливуд — Париж — Москва! А потом накачаемся виски и водкой и трюфеля будем есть с икрой, и курить иностранные сигареты, и покатаемся на гоночной „Альфе“ и на личном двухмоторном самолете…»

«Ура! Ура!» — мальчишки аплодировали всем подряд, и всей толпой лезли наверх, на импровизированную митинговую трибуну. Но до трибуны пока что долез один только Узеппе, он оседлал одну из скамеек и тоже кричал: «Ура!», и колотил ладошками по дереву, внося свою долю в общий шум и гам. Даже девочки-близняшки, забытые внизу на груде тряпок, выводили свои дискантовые трели.

«И индюшатина у нас будет, и творожные торты, и американские сигареты… Будем лапать американок, и датчанок заваливать, а враги пусть глазами девок трахают и носом кончают… Эй, а что, в этом доме еда какая-нибудь будет?»

Ниннуццо спрыгнул на пол. Узеппе слетел туда же вслед за ним.

«Уже скоро, совсем скоро!» — поспешил успокоить их Джузеппе Второй.

И женщины снова вернулись к приготовлению ужина, что сопровождалось великим передвижением тарелок, кастрюль и сковородок. В этот момент в четвертом углу, за занавеской, сшитой из лоскутков, раздалось кошачье мяуканье.

Карло Вивальди на глаза не показывался, все это время он предпочитал сидеть в своем логове.

«А вон там, сзади, там кто живет? — осведомился Нино и, не чинясь, отдернул занавеску. Росселла встретила его шипением, и Карло наполовину выпрямился на своем тюфяке. — Это еще кто такой? — сказал Нино, выказывая, впервые с тех пор, как вошел, некую тень подозрения. — Кто ты?» — спросил он у человека из убежища.

«Кто ты?» — повторил Квадрат, проворно возникший рядом со своим командиром.

«Я человек».

«Какой человек?»

Карло поморщился.

«Говори», — приказал ему Нино, радуясь, что может принять вид настоящего воина, ведущего допрос. И Квадрат тоже поторопил Карло:

«Почему не отвечаешь?» — спросил он, вонзая ему в лицо свои маленькие глазки, словно пару гвоздей.

«А чего вы, собственно, испугались? Не доверяете что ли?»

«Мы даже Отца предвечного не пугаемся. А если хочешь, чтобы мы тебе доверяли, тогда раскалывайся».

«Но какого хрена вы хотите знать?!»

«Как тебя зовут?»

«Его Карло зовут! Карло!» — торопливо и хором подсказали мальчуганы, подоспевшие на место происшествия. «Карло… А дальше?»

«Вивальди! Вивальди! Вивальди!» — закричали женщины из противоположного угла.

«Ты из наших?» — спросил Нино, сохраняя суровый и угрожающий вид.

«Ты из наших?» — повторил Квадрат, попав почти в унисон с Нино.

Карло поглядел на них таким открытым и прозрачным взглядом, что казалось — он развлекается.

«Да», — сказал он, покрываясь детским румянцем.

«Ты коммунист?»

«Я анархист».

«Вообще-то говоря, если быть повъедливее, — примирительным тоном заговорил Джузеппе Второй, который успел присоединиться к этой беседе, — наш великий учитель Карл Маркс насчет анархистов был скорее против, чем за. Красное знамя — это красное знамя, а черное знамя есть черное. Это если в мирное время. Но бывают исторические часы, когда все левые силы должны сплотиться в борьбе против общего врага».

Нино некоторое время хранил молчание, нахмурив брови и размышляя над собственными философскими сомнениями. После чего он удовлетворенно улыбнулся.

«Что до меня, — решил он, — анархия мне нравится».

Карло, почти удовлетворенный, слегка улыбнулся — во второй раз с тех пор, как появился здесь.

«Так что же ты делаешь тут в одиночку? — подступал к нему Нино. — Ты что, людей не любишь?»

Карло повел плечом.

«Пойдем, товарищ анархист, — пригласил его Джузеппе Второй, — садись с нами за стол. Сегодня приглашаю я!» — объяснил он тоном миллиардера и двинулся к центру комнаты.

Карло тоже двинулся, нерешительно и с ленцой, не глядя ни на кого. Росселла тут же соскочила с тюфячка и последовала за ним. Поскольку вечер получался исключительный, ужин соорудили на паях в центре помещения, на единственном столе, составленном из упаковочных ящиков. Вокруг, вместо стульев, поместили прямо на пол матрацы, подушки и мешочки с песком. Джузеппе Второй поставил на стол несколько бутылок особого вина, которое он с давних времен хранил отдельно, чтобы отпраздновать победу, то есть разгром «Оси».

«Вот с сегодняшнего дня мы и начнем отмечать победу», — сказал он.

Карло и Нино устроились на двух матрацах, почти напротив друг друга, усевшись в позах буддийских монахов. Сбоку от Нино поместился Квадрат, а за их спинами мельтешили мальчишки, которым хотелось оказаться к ним поближе. Узеппе прижался к брату, глаза его, устремленные на лицо Нино, казались двумя маленькими фонариками. И только время от времени он отвлекался, чтобы передразнить кошку и кинуть ей вкусненький кусочек.

Меню ужина было роскошным: спагетти по-деревенски с консервированными помидорами и настоящим овечьим сыром, бифштексы по-уличному, хлеб из настоящей муки, купленный на черном рынке в Валлетри, и джем из фруктов ассорти. Дождь, который продолжал шелестеть по крыше, создавал впечатление изолированности и безопасности, все чувствовали себя, словно в Ноевом ковчеге во время потопа.

Нино все больше помалкивал, он был поглощен созерцанием Карло Вивальди; он изучал его уже без подозрений, но очень внимательно, как делают мальчики-подростки, если в их ватагу затешется какой-нибудь экзотический или просто непонятный экземпляр. Периодически его глаза снова и снова ощупывали лицо Карло, а тот не смотрел вообще ни на кого.

«Ты миланец?» — спросил Нино.

«Нет… Я из Болоньи…»

«А чего ради ты здесь торчишь?»

«Торчу!.. Торчу, потому что вонючие фашисты меня достали, вот почему! От черных рубашек деваться некуда стало».

«И мне тоже. Ты что, тоже фашистом был?»

«Нет».

«Значит, был антифашистом?»

«Я всегда был анархистом».

«Всегда… Даже когда в штанишки писал?»

«Даже тогда».

«Послушай, Червонный Туз, дай пистолет посмотреть, а?» — попросил в эту секунду на ушко Пеппе Третий, римский племянник Карулины — он изнывал за спиной Нино вместе со своим младшим братишкой и с Коррадо, своим кузеном. Но Нино одним движением локтя перекувырнул всех трех мальчишек на матрац и свирепо цыкнул на них:

«Увянь, мелюзга! Кыш отсюда!»

«Да что же это делается? Не трогайте синьора, он знатный господин! А повежливее, что, никак не можете, да?» — в свою очередь пеняла мальчишкам со своего места мамаша Пеппе Третьего с интонациями заботливой курицы. Тем временем Росселла, курсируя между ступнями сидящих, стала ластиться к Узеппе, выпрашивая у него очередной кусочек. Но как только Нино, завидев ее, вытянул руку, желая почесать у нее за ухом, она, как обычно, порскнула прочь. Тут трое племянников Карулины, очнувшись от кувырка, бросились за кошкой вдогонку — им нужно было отвести душу. Кошка, однако, моментально укрылась у ноги Карло и оттуда стала шипеть на всех без разбора.

Джузеппе Второй, который сидел возле Карло, вдруг адресовал ему удовлетворенный и плутоватый взгляд.

«Товарищи, — сказал он, повернувшись к Нино и к Квадрату, — эта кошка принадлежит мне. А хотите, я вам по секрету скажу, как ее зовут?»

«Росселла!» — торжествующе воскликнула Карулина.

«Ну вот, наше вам с кисточкой! — сказал Джузеппе Второй, загадочно дернув плечом. — Росселла! Это имя у нее, так сказать, для правительства, чтобы не компрометировать животное. А настоящее имя я придумал, когда подобрал, совсем другое, и его знаю только я!»

«И даже она не знает?» — с интересом спросила Карулина.

«Нет. Она его тоже не знает!»

«Так что же это за имя такое?» — осведомились хором две золовки.

«Ну скажите же, скажите», — торопила Карулина.

«Ладно, только в нашем тесном кругу, и вполголоса. Так уж и быть, я скажу, — решился Джузеппе Второй. И с важным видом заговорщика он проговорил: — Ее зовут Россия».

«Россия! Вы хотите сказать, что нашу Росселлу на самом деле зовут Россия?» — с сомнением проговорила одна из золовок.

«Совершенно верно, синьора. Ее зовут Россия. Именно так».

«Вы не думайте ничего такого, может, Россия и красивое имя, разве я что говорю? — заметила сестра Мерчедес. — Только при чем тут кошка? Россия — ведь это такое место… Как это говорят? Это такой населенный пункт — Россия».

«Ну, знаете, у каждого свой вкус», — ответил Джузеппе Второй.

«Россия — так Россия, тут все в порядке! — авторитетно сказала бабушка Динда. — Но если искать имя для кошечки, то по мне Росселла как-то уютнее».

Джузеппе Второй передернул плечами — он был слегка уязвлен, но кроме этого он испытывал еще и чувство решительного превосходства — и увы, непонятости.

«Росселла… — припоминала одна из золовок, а это, случайно, не имя той актрисы, в этом фильме, ну как его?»

«„Унесенные ветром!“ — воскликнула Карулина. — В „Унесенных ветром“ играет Вивьен Ли!»

«Это та самая, что вышла за него замуж и потом умерла?»

«Да нет же, это их дочь умерла, — уточнила неаполитанская золовка, — а он потом женился на другой, на той, которая…»

Маленькая эта группа принялась спорить о фильме, но такая тема Джузеппе Второго не интересовала. Он бросил взгляд в сторону двух товарищей по борьбе, чтобы сказать им без слов:

«Женщины, они женщины и есть».

Потом он поднялся со своего места и поместился между Нино и Квадратом. Он был готов подвергнуться любому риску, лишь бы продемонстрировать им обоим свою приверженность идее. Его лицо, до смешного детское, сияло непринужденным удовольствием.

«А хотите знать, — объявил он воркующим голосом, — почему вот эту парочку (и он указал на канареек) я назвал Пеппиньелло и Пеппиньелла?»

«Почему?»

«Чтобы воздать почести товарищу Иосифу Сталину! Весь Иосиф-то по-итальянски как раз и есть Джузеппе, Пеппе!»

Квадрат ему ответил движениями головы, которые должны были выразить одобрение и торжественность, но Нино остался совершенно бесстрастен. По правде говоря, хотя Ниннарьедду ел и пил за двоих, вид он напустил на себя совсем расслабленный и за застольной болтовнею нимало не следил. Джузеппе Второй вернулся на свое место. Между тем сестра Мерчедес, со своей стороны, желая развеселить его, и совершенно забыв про всех других Джузеппе, имеющихся в комнате, говорила ему:

«А ведь и у вас то же самое имя, сор Джузеппе…»

Но он, почти в ужасе, широко развел руками, словно желая сказать:

«Ну уж увольте, я-то здесь при чем? Здесь даже и говорить не о чем…»

В этот момент упомянутые Пеппиньелло и Пеппиньелла, возможно, полагая, что уже настал день, изобразили несколько коленец. Карулина, чтобы поддержать праздничную атмосферу, проворно поставила джазовую пластинку, и, услышав эту музыку, девочки-близняшки, давно уже уснувшие на уголке матраца, проснулись и запищали. Карулина торопливо и порывисто бросилась к ним и принялась напевать:

Нинна-о, нанна-о,

спит Розина, спит Челеста,

на дворе у нас темно…

Нинна, нанна, о-о-о!

Но куда быстрее, чем на близняшек, ее колыбельная подействовала на Узеппе, который тут же сомкнул веки. Тогда Ида забрала его на руки, для этого ей пришлось придвинуться к Ниннарьедду:

«Как ты все-таки нас разыскал?» — тихо спросила она еще раз.

«Ай, ма, я же тебе говорил — я зашел к Ремо! Я сначала решил домой забежать, а потом увидел — на месте дома провал, и тогда я все разузнал у него!» — объяснил ей Нино, проявляя признаки нетерпения.

И тут же замолчал, нахохлившись — возможно, этот разговор снова напомнил ему о Блице.

Нинна-о, нанна-о,

спит Розина, спит Челеста,

Нинна, нанна, о-о-о…

Узеппе спал, Ида отправилась укладывать его на их матрац, скрытый занавеской из мешковины. А когда она вернулась, ее место оказалось занятым все теми же племянниками Карулины, которые сгрудились вместе и теперь вовсю изучали вблизи армейские ботинки Нино, сделанные в Германии. Они рассматривали шнурки, подошву и все прочее, любуясь ботинками, словно красивым пейзажем.

«Ты был в армии?» — спросил Нино.

Карло Вивальди поднял глаза. В них была диковатая меланхолия зверя, который выглядывает из своей норы, раздумывая, стоит ли идти в атаку. На протяжении всего этого вечера он больше налегал на вино, нежели на еду, и скованность, охватившая его поначалу, понемногу вымывалась вином.

«Да! Он был в солдатах! Он пешком пришел из Верхней Италии!» — ответили за него две или три женщины и среди них — Карулина, которая была рада оказаться такой сведущей.

Но при этом непрошеном вмешательстве Нино нетерпеливо свистнул. В его взгляде, упершемся в глаза Карло, больше не было надменности главаря, а только настойчивое желание пообщаться, обнаженное до наивности.

«Ты бежал из армии?»

Верхняя губа Карло задрожала.

«Нет, — честно признался он. — Это вот им я сказал, что был в солдатах, надо же было хоть что-то сказать… Но это неправда. Я не принадлежу ни к какой армии!» — с горечью уточнил он, и было непонятно, считает ли он это честью или, наоборот, бесчестьем.

Нино пожал плечами:

«Если не хочешь, не рассказывай, — сказал он бесстрастно. И с внезапным высокомерием добавил: — Мне эти твои дела по кочану».

Лицо Карло, увенчанное сросшимися у переносицы бровями, напряглось. «Чего же ты тогда спрашиваешь?» — произнес он с ноткой стыда и обиды.

«А что тебе, собственно, скрывать?» — возразил Нино.

«Хочешь знать, откуда я убежал?»

«Вот именно! Очень хочу знать».

«Я бежал из эшелона, полного арестантов, из закрученного проволокой вагона, нас везли к восточной границе».

Это была правда, но Карло сопроводил ее странной усмешкой, так усмехаются, когда рассказывают анекдоты.

«Ага-а-а! Слава тебе Господи, вот и наш басурман заговорил по-человечески!» — вмешалась со своим комментарием бабушка Динда, издав вздох облегчения.

«Да ну вас, бабуля! Молчали бы себе, а?» — тихо одернула ее Карулина.

Карло поглядел на ту и на другую, но он вряд ли их видел, глаза его были совершенно невыразительными.

«Тебя взяли при облаве?» — допытывался Ниннарьедду.

Карло Вивальди покачал головой.

«Я был в подполье, — пробормотал он, — занимался политической пропагандой! Попал на стукача… Немецкому командованию на меня донесли».

Тут он опять усмехнулся. Усмешка вышла почти непристойной, она исказила его лицо, на нем выступили как бы следы тяжелой болезни. Он как-то нескладно пошевелился, от этого Росселла, сидевшая у его ноги, издала особый клич — это был жалобный протест, звучавший как «ме-ме-мье! Ме-ме-мье!» И он, сконфузившись от того, что обеспокоил кошку, принял прежнюю позу, оглядевшись вокруг отрешенным сиротским взглядом. Но тут же он с неожиданной свирепостью и обращаясь исключительно к Нино, спросил у него:

«Ты знаешь, есть такие бетонные камеры вроде бункеров, их еще называют „предбанник смерти“?»

«Я примерно представляю, что это такое!»

Нино изменил позу — он вытянул ноги и положил их на импровизированный стол, опершись спиной о колени своего друга Квадрата, который охотно переместился так, чтобы дать опору этой спине.

«Товарищ, — сказал Нино, обращаясь к Карло, помяв и выбросив пустую пачку „Народных“, — угости-ка меня сигареткой».

Он явно претендовал на этакую развязность в стиле американского гангстера, прошедшего огонь, воду и медные трубы. Карло через стол кинул ему сигарету. Одновременно, с принужденной и как бы уклончивой улыбкой, он сообщил:

«А я там побывал. Я побывал там… Я там был…»

Он повторил это несколько раз, уйдя в отрешенную неподвижность, захлестнутый непонятным и неприятным вдохновением. И тут же, приняв тон невыразительный, как бы научный, лишь изредка перемежаемый диалектными словечками и непроизвольными гримасами, он стал описывать этот особый тип тюремных камер.

Если верить его описанию, речь шла о таких особых чуланчиках, похожих на бункеры, которые фабриковались путем заливки цементом арматурного каркаса, имеющего форму купола. Они были в большом ходу у немцев, оккупировавших Северную Италию, потому что строить их было легко и дешево. Внутренняя часть имеет площадь примерно метр девяносто на метр десять при высоте в метр тридцать, в ней впритирку помещается дощатый лежак, встать в полный рост там никак невозможно. Под потолком пристроена лампочка свечей в триста, она включена и днем, и ночью, ее свет прорезал ему даже закрытые веки, беспощадный, как дуга электросварки (тут Карло Вивальди инстинктивно прикрыл глаза ладонью). Единственное отверстие, сообщающееся со внешней средой, расположено на середине высоты окованной железом двери и представляет собой глазок, или, если угодно, дыхательный канал, имеющий диаметр чуть больше винтовочного дула. Приходилось постоянно припадать к нему ртом, пристраиваясь на корточках на лежанке, только так можно было добыть глоток воздуха. Таких бункеров во дворе спецкоманды СС, разместившейся на окраине города, было устроено штук пятнадцать, вплотную друг к другу, при них работала кремационная печь.

Как правило, ни один бункер не пустовал подолгу. Узников туда обычно помещали после допроса, когда их дальнейшую участь еще предстояло решить. Часто, и особенно по ночам, оттуда доносились голоса, эти голоса уже не были голосами разумных человеческих существ, а скорее бессознательными воплями терзаемой материи. Был там человек, еще сохранивший какой-то уровень сознания, он повторял, что сидит там уже тридцать пять дней, и непрестанно просил воды, но воды никто ему так и не дал. Бывало, что в ответ на просьбу дать воды через дыхательное отверстие просовывалось ствол винтовки. В ближайшем к нему бункере слева сидела женщина. Днем она молчала, но каждую ночь впадала в особый род помешательства, сопровождаемый воплями… Она взывала даже к эсэсовским часовым, называя их дети мои. Но как только к бункерам приближались шаги ночного патруля, все голоса тут же замолкали.

Дело в том, что стоило провизжать открываемому замку — и очень скоро во дворе раздавался выстрел. Бункеры получили свое название «предбанников смерти», потому что арестанты выходили из них — в основном, по ночам, — чтобы получить тут же во дворе пулю в затылок. Никогда нельзя было знать, кто будет следующим, и на каком основании отбирают людей для расстрела или отсылают их дальше по команде. При каждом выстреле собаки, бывшие при эсэсовцах, поднимали лай.

Здесь Карло Вивальди, как бы очнувшись от своего долгого вдохновения, снова принялся смеяться, играя под пьянчужку, который, чтобы сойти за нескладеху и неудачника, рассказывает чистосердечно о каком-то своем постыдном поступке.

«Я в этом „предбаннике“ просидел семьдесят два часа, — сообщил он, ни к кому в особенности не обращаясь. — Я каждый час высчитывал, сверяясь по перезвону колоколен. Семьдесят два. Я их сосчитал. Три ночи. За три ночи — десять выстрелов. Выстрелы я тоже считал».

Все сидевшие за столом испуганно помалкивали. Однако единственными людьми, слушавшими этот рассказ по-настоящему добросовестно, были Нино и Квадрат. Члены «Гарибальдийской тысячи», а вместе с ними и сам Джузеппе Второй, обменивались сокрушенными взглядами они были разочарованы подобным мрачным сюжетом, испортившим им праздник; между тем мальчишки уже дремали сидя, и Ида вместе с ними.

«Когда там сидишь, начинаешь постоянно считать… считаешь любую глупость, лишь бы не думать. Главное — сосредоточить мозги на каком-нибудь идиотском упражнении… Перечисляешь предметы, меры веса и длины… составляешь список столового белья…» При этой фразе сестра Мерчедес толкнула Карулину локтем. Карулина, хотя и была немало поражена таким оборотом дела, все же едва подавила судорожную вспышку веселья. «…Вычитаешь, складываешь, выдумываешь дроби, любые числа! Если тебе приходят мысли о матери, об отце, о сестре, о твоей девушке — сразу кидайся и вычисляй их возраст — в годах, месяцах, днях, часах… Будь машиной — только не думай… Семьдесят два часа… Три ночи и десять выстрелов. По выстрелу на человека, и конец. Один, два, три, четыре… потом десять. Говорили, что все они партизаны… что большинство из них бандиты… такое обвинение им предъявляли…»

«И что, ты тоже был партизаном?» — спросил Нино, спуская ноги на пол, объятый внезапным интересом, от которого он буквально просиял.

«Я не был! Я ведь тебе уже сказал: в боевых действиях я участия не принимал! — запротестовал Карло, почти возмущенно. — Я… работал в городе… в каком — неважно… Воззвания… листовки… пропаганда… Обвинения по политической линии. В итоге меня сунули в этот поезд! Я, правда, не знал, что там значится в приговоре… Рано утром, когда они пришли и вытащили меня из бункера, у меня проскочило: „Приехали! Номер одиннадцатый!“ Я заранее представлял, как я упаду… А они мне — „ходить… ходить“… Мама дорогая… Ходить! Ах, пропади оно все пропадом… Этот мир — мерзкая штука».

«Этот мир смердит!! Ты тоже это понял? — торжествующе подтвердил Нино. — Вот! А я давно понял! Он поганый, он воняет! И однако же, — добавил он задумчиво, шевеля ступнями, — в этой вони что-то есть… Бывают такие женщины, понимаешь, от них тоже пахнет… Чем пахнет? Да бабой пахнет, боже мой… И от этого бабьего запаха начинаешь сходить с ума! Вот и у меня голова кругом идет от этой вони, воняет-то ведь жизнь!»

«Ну, а дальше? Как тебе удрать-то удалось?» — осведомился он с интересом, все продолжая пританцовывать ступнями.

«Как удалось? А вот так удалось, что я просто выпрыгнул из окошка головой вниз… на остановке… где-то в Виллако… Нет, даже раньше… Я сам толком не знаю, где… В вагоне было двое покойников, старик и старуха… Хватит! Не стану я дальше рассказывать! Хватит!»

И здесь Карло Вивальди нахмурил брови, выражение его лица стало брезгливым, но при этом странно беспомощным и открытым. Это было лицо капризного мальчишки, который наконец-то рассказал все, как оно есть, и в изнеможении просит: а теперь оставьте меня, пожалуйста, в покое.

«Вот и молодчина. И не будем об этом говорить. Давайте, все это запьем! — пригласила его сестра Мерчедес. — Все равно оно вот-вот закончится. Еще немного и, если только Богу угодно, к нам пожалуют освободители!»

«Да когда же они явятся, эти долгожданные избавители?!» — тоскующе воскликнула жалобным голосом вторая бабушка Карулины, которая, в отличие от бабушки Динды, постоянно помалкивала.

«Явятся, бабуля, явятся, осталось несколько часов! Давайте, выпьем за это!» — общим хором уверяла «Гарибальдийская тысяча». И Карулина, которая, несмотря на взволнованность, подобающую моменту, все же надеялась дать выход своей предательской смешливости, воспользовалась этим призывом и выразила себя, зайдясь в припадке смеха, прозвучавшем, как трель фанфары. Услышав этот смех, Карло поднял на нее глаза и улыбнулся ей нежно-нежно, как могут улыбаться только дети.

Лицо его выглядело обессиленным, но оно разгладилось — так бывает с теми, кто выздоравливает после изматывающей болезни. Ушло бесследно выражение порочности, которое еще минуту назад так его искажало. И даже само возбуждение от выпитого вина, которое прыгало у него в глазах, теперь изменилось под влиянием только что погасшего внутреннего пламени, и стало трепетным светом, робким и понятным. Поджавшийся в неудобной позе, протянув одну ногу и приподняв другую, чтобы дать место Росселле, он казался посланцем какого-то разгромленного и рассеянного племени, и это племя, по-видимому, просило о помощи.

Следуя общему примеру, он налил себе еще, но сделал это неуклюже, и часть вина выплеснулась из стакана.

«Это к счастью, к счастью! — закричали все присутствующие. — Пролитое вино приносит счастье».

И наперебой бросились обмакивать пальцы в это вино и смачивать им кожу за ушами. Над теми, кто не пожелал сдвинуться с места, тоже была произведена эта маленькая процедура своеобразного крещения, об этом в основном заботилась Карулина. Она никого не обошла — ни Узеппе, сладко спавшего за занавеской, ни других ребятишек, заснувших в разных местах комнаты, ни Иду, которая, уснув только наполовину, реагировала на щекотку легкой бессознательной улыбкой. Единственным исключением остался Карло Вивальди, но, в конце концов, преодолев боязнь, Карулина позаботилась и о нем.

«Спасибо… спасибо… — повторял он, — большое спасибо!»

Осыпанная столь обильными благодарностями, она не знала, как за них отплатить, и испуганная их избытком, стояла перед ним, переминаясь с ноги на ногу, словно в каком-то церемонном балетном па.

«Тост за освободителей! Тост за партизан, дорогих наших товарищей! — прокричал Джузеппе Второй. И, чокнувшись с тем и этим, он приблизился к Карло. — Так держать, товарищ! — ободрил он его, чокаясь. — Теперь дело идет о двух-трех месяцах. Еще немного — и мы очистим и Север. Самое большее, к весне ты будешь дома!»

Карло Вивальди ответил неопределенной благодарной улыбкой; он не желал чересчур поддаваться надежде.

Внимательно в него всмотревшись, Джузеппе Второй почувствовал настоятельную и проникновенную необходимость вовлечь и его тоже в общее празднество, причем немедленно.

«Кстати говоря, товарищ, — сказал он с чувством, — я все хочу тебя спросить — вот ты сидишь у себя за занавеской и ждешь, а почему бы тебе, со злостью-то, которая тебя так и распирает… почему бы тебе не пойти и не ввязаться самому в вооруженную борьбу, рядом с товарищами-партизанами? Ты ведь человек верный, и не робкого десятка!»

По-видимому, Карло Вивальди давно ожидал подобного вопроса. В самом деле, еще до того как старикан его сформулировал, черты его лица напряглись в сознательном и могучем волевом усилии, тут же прогнавшем винные пары. Карло сурово сдвинул брови и с горькой озабоченностью заявил:

«Я не могу».

«Почему это ты не можешь?» — воскликнул Нино, который успел уже перейти на эту сторону стола.

Карло Вивальди покраснел, он словно бы собирался признаться в чем-то совершенно неуместном.

«Дело в том… — произнес он, — дело в том, что я не могу никого убивать».

«Не можешь убивать? Это как понимать? И немцев тоже? Это у тебя что, вроде церковного обета?»

Карло пожал плечами.

«Я атеист», — заявил он, улыбаясь почти презрительно.

Потом он уперся глазами в лицо Нино, и с нажимом произнося каждый слог коснеющими от выпитого вина губами, объяснил в том же наступательном тоне:

«Мои убеждения отвергают насилие. Все зло мира состоит в насилии!»

«В таком случае какой же из тебя анархист?»

«Подлинная анархия не может допустить насилия. Главный принцип анархии — это отрицание всякой власти. А власть и насилие — это одно и то же…»

«Но если отказаться от насилия, то как же ты построишь анархическое государство?»

«Анархия не признает государства… Если средством его построения должно быть насилие, тогда стоп. Это цена непомерная. В таком случае никакой анархии не будет».

«Ну, раз ее и построить-то нельзя, она мне не по вкусу. Мне нравятся вещи, которые можно сделать».

«Все зависит от того, как понимать деланье, — строптиво возразил Карло, понизив голос. Потом, снова раскрывшись, он убеждающе заявил: — Если цена достижения цели такова, что приходится предать саму идею, то цель становится фикцией еще до начала ее достижения! Идея… Идея — это не какое-то прошлое и не какое-то будущее… Она присутствует в действии, она вся в настоящем… А физическое насилие подсекает ее под самый корень. Насилие — это самое мерзкое, что только может быть».

Эта решительная защита своих убеждений как будто бы придала ему сил, но в то же время и заставила оробеть. Почти стыдясь естественно прорезавшегося блеска глаз, он опустил их, и теперь были видны одни только его ресницы, длинные и густые, заставлявшие вспомнить, что его отрочество едва минуло.

«Так стало быть, — не отставал от него Ниннарьедду, — если назавтра ты повстречаешь того немца, что засадил тебя в бункер, или другого, бросившего тебя в теплушку для скота, — что ты с ними сделаешь? Ты оставишь их в живых?!»

«Да…» — сказал Карло Вивальди, в то время как верхняя его губа поднялась в гримасе, снова исказившей его черты. Это выглядело как мимолетная судорога. И одновременно с этим в глазах Нино снова появился тот незрячий блеск, подобный блику на фотообъективе, который так удивил Иду еще в самом начале вечеринки.

«Анархисты, избегающие насилия, — в растерянности рассуждал тем временем Джузеппе Второй. — Как идея это штука любопытная… Однако же, когда насилие требуется, так уж оно требуется! Без насилия социалистической революции не осуществить».

«Лично мне революция нравится! — воскликнул Нино. — А в анархию без насилия я не верю! И, знаете, что я вам скажу? Вот послушайте: настоящую анархию осуществят коммунисты, а вовсе не анархисты!»

«Настоящая свобода придет с красным знаменем!» — одобрил Квадрат, и в глазах у него было удовлетворение.

«При коммунизме все станут товарищами! — продолжал Нино, разгораясь вдохновением. — Не будет больше ни профессоров, ни офицеров, ни героев, ни баронов, ни королей, ни королев… и фюреров, и дуче тоже не будет!»

«А товарищ Сталин как же?» — обеспокоенно спросил Джузеппе Второй.

«Сталин — это совсем другое дело! — решительно сказал Нино. — О нем речь не идет!»

И в его голосе вдруг пропала всякая высокомерность, и появились нотки личные, доверительные, словно он говорил о давнем и старом родственнике, у которого он, будучи еще ребенком, сиживал на коленях и играл с его усами.

«Его мы трогать не будем!» — с силой выговорил он, и на этот раз к личным ноткам прибавились и нотки гордые, они должны были дать всем понять, что подобные исключительные привилегии Сталину полагались не только за всем известные персональные заслуги, но главным образом за то особое покровительство, которое он оказывает Червонному Тузу.

В этот момент, вынырнув из-под ноги Карло Вивальди, Росселла предприняла шаг совершенно неожиданный — она прыгнула ему на живот. И глядя на него в упор, уважительно, но также и требовательно, она озадачила его фразой: «Ни-ан, ни-ан, ни-ан, ни-ан?!», которая в буквальном переводе означала: «Не кажется ли тебе, что пора ложиться спать?!».

Этот вроде бы незначительный кошачий поступок переключил интерес Нино с развернувшейся дискуссии, и в плане ментальном он занялся проблемой котов как таковых; в его понимании они представляли собою породу уморительно смешную, хотя, бесспорно, и не такую значительную, как собаки. Тут в его глазах заиграли было беглые озорные отблески. Но тут же он вспомнил, что ему предстояло встать чуть свет, и глубоко зевнул.

Это был сигнал к окончанию посиделок. Карло Вивальди поднялся из-за стола первым, слегка подрагивая коленями.

«Мамочки мои, все видно ушло мне в ноги», — ворчал он, вслед за Росселлой направляясь к своему углу.

Джузеппе Второй решил, что ляжет на пол, подстелив одеяло, и уступил гостям свой матрац. Нино принял это предложение совсем просто, безо всякой благодарности, он считал, что имеет на него право, и все тут логично. В согласии с привычкой, приобретенной на войне, он и Квадрат, укладываясь бок о бок на односпальный матрац, не стали раздеваться, только сняли ботинки. Потом они положили на пол возле подушки пистолет на широком ремне и карманный фонарик. А отвечая на инициативу Джузеппе, который предусмотрительно завел для них будильник, они уверили его, что они, если нужно, обойдутся и без будильника, потому что у Квадрата голова работает точнее любых часов.

Впрочем, задолго до того, как зазвенел будильник, часов около четырех по полу зашлепали босые ноги. Они торопливо, но вполне успешно перенесли своего владельца через погруженную во мрак комнату и остановились у подушки Нино. После чего тихий, но решительный и смелый голосок принялся твердить ему что-то на ухо, почти в самую ушную раковину.

Самым первым и непосредственным результатом этого зова для Нино явилось то, что сюжет снившегося ему сна пошел несколько в ином направлении. Действие вообще-то развертывалось в кино, и он сидел в партере среди прочих зрителей, но при этом он одновременно был и участником действия, происходившего на экране. Там он скакал галопом по прериям Дальнего Запада среди других ковбоев; гонка была бешеной. И вот его лошадь просит его почесать ей правое ухо, которое кто-то нестерпимо щекочет. Вот только почесывая это самое ухо, он вдруг замечает, что сидит он вовсе не в седле, он сидит верхом на спортивном самолете, а самолет летит; щекотание же теперь чувствует он сам, в собственном ухе, поскольку его срочно вызывают к телефону — кто-то звонит ему из Америки… «Переадресуйте этот звонок командиру манипулы!» Нино поворачивается на бок и продолжает мчаться на своем самолете, на высоте двадцать тысяч футов, под монотонное жужжание мотора. Но этот неизвестный американец продолжает тормошить его своими вызовами, более того, он дергает Нино за волосы и даже скребет по его руке ногтями… В этом месте Нино — благодаря новому и особому механизму, появившемуся в его нервной системе, который выручает его в трудной бандитской жизни, — Нино вздрагивает и поднимает голову, не просыпаясь окончательно; тут же хватается за фонарик. Следует вспышка, он различает синеву двух глазенок, прижмуренных от яркого света, но в них плутовское и праздничное выражение, словно сейчас рождественская ночь… Нино успокаивается, тут же валится как сноп и продолжает спать.

«Кто это?» — бормочет рядом с ним Квадрат голосом сонным и встревоженным.

«Никто».

«Ино… Ино… Это я!»

Прежде чем снова захрапеть, Нино успевает в ответ что-то понимающе проворчать — то ли «Хорошо…», то ли «Оʼкей!», а возможно, и ни то, и ни другое, а что-то совершенно противоположное. В его состояние, среднее между сном и бодрствованием, вклинилось смешное и занятное ощущение чьего-то едва заметного присутствия. Этот кто-то величиной не больше гномика, и Нино понимает, что с ним, как и встарь, можно отменно позабавиться, хотя имя его определить затруднительно… Может быть, это некий фантастический зверек, шустрее и очаровательнее всех прочих зверьков, он же ведь и раньше знался с Нино, он, в некотором роде, ему принадлежал. И он смешил его, выскакивая ему навстречу с радостными приветствиями, идущими со всех четырех сторон света. И больше не уходил… и сейчас вот не уходит, а топает прямо по нему.

И действительно, его братишка Узеппе, еще немножко помешкав возле матраца, решительно карабкается наверх и очищает себе местечко, проюркивая между коленкой Нино и ногой Квадрата. Он такой маленький, что ему совсем не трудно пристроиться в этой небольшой лунке. И вот он торжествующе смеется — и засыпает.

Таким-то вот образом весь остаток этой великой ночи Узеппе проспал голышом в обществе двух воителей, причем вооруженных.

На заре они проворно поднялись и обнаружили в своей постели непрошеного гостя. Это немало их удивило и рассмешило, это было похоже на комический сюрприз в кинофильме. Квадрат тут же понял, что нужно поскорее вручить его матери, и пока Туз, первый по очереди, пропадал в уборной, он сам отнес его по месту жительства, облапив малыша ладонями с крайней осмотрительностью. Прежде чем проникнуть за занавеску, он робко спросил: «Вы позволите?», ведь это сама Синьора, она достойна всяческого уважения; а между тем она, поднятая звоном будильника, уже выглянула наружу с какой-то дерюжкой на плечах, жмурясь от света свечи, которую успела зажечь; эта свечка прекрасно видна сквозь дыры в мешковине.

«Прошу прощения, синьора, вот ваш ребенок», — пробормотал Квадрат, не давая никаких других объяснений и слагая свою ношу на постель — осторожно, словно нянька. Но несмотря на столь осмотрительное обращение, Узеппе уже полуоткрыл слипающиеся глаза. А когда в поле его зрения появился брат, совершенно готовый к отбытию, он эти глаза широко распахнул.

Квадрат тоже, в свой черед, отлучился на минуточку в известный закуток, дабы привести себя в порядок. А Нино, который недолюбливал свечи, называя их кладбищенскими светильниками, тем временем дунул на крохотное пламя и поставил на пол вместо свечки свой зажженный фонарик. Потом он попросил у Иды хотя бы несколько лир на сигареты, поскольку был без гроша. И после того, как Ида, порывшись в известной нам сумке, набрала для него несколько десятилирных ассигнаций, он, как бы рассчитываясь с ней, задержался на несколько минут, чтобы поговорить.

Предметом беседы стал Карло Вивальди, который в данное время спал, и на которого Нино указал, не называя, просто ткнул локтем в направлении его занавески. Полушепотом он сообщил матери, что хорошенько подумал и пришел к выводу, что этот человек сказал неправду, что он вовсе не из Болоньи.

«Я хорошо чувствую болонский акцент. У меня была девушка из Болоньи, она все время приговаривала „ска… ска…“, а у этого никакого „ска… ска…“ я не слышал…»

«Этот» мог оказаться из Милана, или, там, из Фриули; в общем, по мнению Нино, то, что он из северной части Италии, скорее всего было правдой. А вот что он из Болоньи — это, извините, вранье. Но что он анархист — в это вполне можно поверить. Правда, кроме анархизма, там было еще много всякой всячины, и этот человек бесспорно что-то скрывает. Возможно, и имя, Карло Вивальди, было придуманным.

«Я пораскинул мозгами, и вот что я тебе скажу, ма… Этот субчик, по-моему, вполне мог бы быть одним из…» Тут Нино вроде бы был совсем готов сделать Иду своей тайной сообщницей. Но все взвесив, он, по-видимому, предпочел сохранить тайну своей личной связи с этим человеком, называвшимся Карло Вивальди. И разговор этот он оставил, не закончив его.

Ида была готова в свою очередь шепнуть ему: «Он такой же анархист, каким был в свое время твой дедушка…», но из робости так и не шепнула. С минувшего вечера известие, что Карло Вивальди является анархистом, и стало быть, мазан тем же миром, что и ее отец, успело уже расположить ее в пользу этого бедняги. А когда позже начался ужин, и она услышала (хотя и в полудреме) его рассказ о собственных злоключениях, она сказала себе, вспоминая неприятности, пережитые ее отцом, что анархисты, вне всякого сомнения, не пользуются в обществе особыми симпатиями. Кроме того, северный выговор Карло почему-то привел ей на память Нору, ее мать… В общем симпатии ее инстинктивно обратились к Карло Вивальди — гораздо более, нежели к кому-либо другому из присутствующих на вечеринке, словно некие узы солидарности и родства связывали ее с этим строптивым смуглым человеком. Но перед лицом сдержанности, проявленной Нино, она не стала настаивать, хотя и желала бы разузнать о нем побольше.

За окном рассветало, но их комната, защищенная здоровенными жалюзи, еще тонула в ночной мгле. И все вокруг продолжали спать, их не обеспокоил ранний звон будильника, он их не касался. Только с той стороны, где спал Джузеппе Второй, отмечался, с самого момента побудки, какой-то шум и озабоченная возня. Там плясал призрачный огонек коптилки (в этот час электричества не давали, а керосин с каждым днем становился все большей редкостью).

Квадрат вернулся в комнату, и Нино поднял с земли свой фонарик; Ида в это время отдыхала, сидя на постели, и не зажигая своего огарочка из соображений экономии. Тут Узеппе, увидев, что его брат направляется к выходу, быстренько добрался до края матраца и поспешно принялся одеваться.

За несколько мгновений он добежал до порога внутренней двери; двое уходящих, между тем, уже шагнули за порог и теперь удалялись. Он был совсем готов, он успел надеть штанишки и рубашонку и обуть чочи, и даже тащил на одной руке свой непромокаемый плащ — вроде как было договорено, что и он тоже уходит в дальний путь. Еще несколько секунд он стоял неподвижно и глядел на них двоих, отошедших от порога шагов на десять и шагавших по лужку, который кончался земляной кучей. Потом он молча пустился за ними.

Однако же из глубин помещения поспешал, между тем, и Джузеппе Второй, полностью одетый по своему всегдашнему обыкновению, в застегнутом пиджаке и со шляпой на голове.

«Одну минутку!» — в волнении воскликнул он, торопясь к ним и остановив их посреди тропинки. — «Вы уходите вот так, не выпив кофе? А я как раз готовил вам кофе, настоящий кофе!» — он извинялся с видом человека, который обещает райское блаженство. Да и в самом деле, в те времена предложение выпить чашку настоящего «Мокко» стоило многого. Тем не менее двое друзей, переглянувшись, ответили, что у них нет ни минуты лишнего времени. В условленном месте их ждет друг, и все вместе они должны вернуться на базу. Им нужно поторопиться, объяснил Ниннуццо не без искреннего сожаления. «В таком случае я не настаиваю. Только вот мне нужно поговорить с тобой… на личную тему. Полминуты мне хватит, это очень срочно!»

И Джузеппе Второй лихорадочно оттащил Ниннуццо в сторону, продолжая при этом на словах обращаться и к нему, и к Квадрату.

«Послушайте, товарищи, — сказал он, жестикулируя, тому и другому сразу, — я без долгой болтовни хочу сказать вам вот что: мое место рядом с вами! Я себе это говорил еще вчера, но ночью я принял твердое решение! Ну что мне здесь делать, скажите на милость? Мне нужно быть в самом центре борьбы! В общем берите меня с собой, в свои ряды!»

Он говорил тихо и торопливо, но достаточно торжественно, и во взгляде сквозила уверенность, что товарищи это предложение примут. Но Нино молча окинул его взглядом, яснее ясного говорившим: «Старая ты калоша, ну какой же из тебя партизан?», успев посмотреть при этом и на Квадрата, и как бы подмигнув ему — ну, мол, и забава… Квадрат при этом (он хоть и слышал, но скромно держался в сторонке) не моргнул и глазом, восприняв Джузеппе серьезно и с пониманием.

«Вы на внешность не смотрите, я жилистый, с любым быком могу потягаться! И рука у меня поправилась, работает, как новенькая!» Тут Джузеппе Второй, демонстрируя свои атлетические качества, принялся крутить своей правой рукой, пострадавшей в июльской бомбардировке. «Я и в военном деле разбираюсь, — продолжал он объяснять скептически настроенному Нино. — Я прошел Первую мировую. Не все же время я вытесывал статуи». После чего он поторопился сообщить, придав себе крайне важный вид: «К тому же у меня в надежном месте имеется наличный капиталец, и я почту за честь предоставить все, что имею, на службу общему делу!»

Эти последние сведения, должно быть, показались Нино весьма убедительными и достоверными. Он оглядел Джузеппе Второго уже более доброжелательно, потом взглядом спросил Квадрата, одобряет он или нет, и наконец энергично подытожил:

«Ты не знаешь, случайно, Ремо, того, что держит винный погребок на виа Дельи Экуи?»

«Еще бы! Это надежный товарищ!» — заверил его Джузеппе Второй, трепеща от удовольствия.

«Ну вот, ты обратись к нему, скажи, что по нашей просьбе. Он тебе даст все нужные указания».

«Спасибо тебе, товарищ! Тогда, значит, до скорого свидания! До очень скорого!!!» — Джузеппе Второй просто сиял от радости и нетерпения. Потом, жестом человека, который, прощаясь, торжествующе размахивает флажком, он заключил: «Ради воплощения идеи недостаточно просто существовать! Пришел час, когда можно по-настоящему пожить!»

И он попрощался с ними, подняв сжатый кулак. Квадрат ответил ему таким же приветствием, и лицо его выражало высочайшую степень ответственности. Но Ниннуццо торопился, он был рассеян и уже было повернулся спиной, трогаясь в путь. Тут он заметил Узеппе, который успел до него добежать много раньше, а теперь, таща по земле свой плащик, подбитый красной материей, неотрывно смотрел вверх, задрав голову, приняв позу птицы, пьющей воду.

«А, Узе, это ты! — сказал он. — Ну, чао! Что скажешь? Хочешь, небось, меня поцеловать, а?»

Поцелуй состоялся, но Узеппе, увидев, что брат удаляется, опять бросился его догонять.

Рассвет выдался сырым и темным, упали первые дождевые капли. Заслышав шаги Узеппе, пустившегося вдогонку, Ниннарьедду обернулся:

«Быстренько домой, — сказал он ему, — видишь, опять собирается дождь…»

И некоторое время постоял на расстоянии двух шагов от брата, прощаясь с ним взмахами ладони. Узеппе, в свою очередь, остановился, немного сбитый с толку. Плащ он уронил на землю и теперь освободившейся рукой он мог помахать в ответ. Но рука эта упала, маленький кулачок разжался, ладошка понемногу расправлялась — с неохотой и досадой.

«Узеппе-е-е!» — позвал изнутри голос Иды.

«Послушай, Узе! Ну чего ты ждешь? Ведь дождик же, разве ты не видишь?»

Тут, видя его оцепеневшим и онемевшим посреди тропинки, Нино охотно сделал несколько шагов назад, для самого-самого последнего поцелуя.

«Ну, что это с тобой, а? Ты никак хочешь пойти с нами?» — шутливо спросил Нино. Узеппе ничего не отвечал, он только смотрел. Из дома снова донесся голос Иды. Внезапно в глазах Ниннуццо запрыгал смех; поднятые к свинцовому небу глаза эти вдруг словно отразили безоблачную синеву: «Послушай, Узе, — начал он, наклонившись к брату, — послушай меня хорошенько. Я сегодня никак не могу захватить тебя с нами — ты же сам видишь, какая сейчас паршивая погода…»

«Узеппе-е-е!»

«Но ты мне скажи такую вещь, — продолжал Нино, оглядываясь вокруг и нашептывая брату на ухо, словно заговорщик. — Мама ведь по утрам всегда уходит, правда? Утром раненько-раненько?»

«Дя».

«А тогда слушай. Ты моему честному слову веришь?»

«Дя».

«Вот и славно. Ты маме ничего не говори, и другим тоже. А я тебе даю честное слово — как-нибудь утречком, в хорошую погоду, мама уйдет за покупками, а я заеду за тобой… У моих друзей найдется, на чем заехать… И мы повезем тебя поглядеть на нашу партизанскую базу. А потом быстренько отвезем обратно, и мама ничего не узнает».

7

В результате этого последнего разговора не проходило дня, чтобы Узеппе не выбегал посмотреть на небо, едва проснувшись; каждое утро он проделывал это несколько раз, иногда подолгу он ожидал погоды, усевшись на ступеньку у входной двери. Но прошло немало дней, и многие из них были погожими, прежде чем Нино сдержал обещание. А пока суд да дело, ход октября был отмечен другими событиями, весьма знаменательными для обитателей приюта.

Одним из таких событий было отбытие Джузеппе Второго на партизанскую войну. Как-то воскресным утром, всего через несколько дней после знаменитого вечернего банкета, он вернулся из очередной вылазки в город, объятый радостью и нетерпением. Впервые с тех пор, как они его узнали, он предстал перед ними без всегдашней шляпы. Он единым духом пролетел через комнату, уделив и присутствующим, и разговорам с ними самый минимум внимания. Затем он минуты за две собрал на скорую руку узелок с самым необходимым, попрощался со всеми, сказав, что вообще-то он еще зайдет, и заберет разные другие вещи, которые могут ему понадобиться. Но если получится так, добавил он, что он в ближайшее время лишится жизни, то он торжественно заявляет в присутствии свидетелей, что оставляет в наследство синьоре Иде Манкузо и ее малолетнему сынишке, здесь присутствующим, все свое имущество, которое после его кончины еще окажется в этой комнате, включая сюда двух канареек и кошку. Дойдя до живности, он не забыл вручить какую-то мелочь Карулине, наказав ей заботиться о птичках в его отсутствие. Что до Росселлы, сказал он, то она вполне может перебиться за счет помоек и мышей.

В этот час Росселла как раз охотилась где-то в окрестностях. Конечно же, по многим причинам, и в том числе из-за беременности (которая близилась к концу, хотя никто ее не замечал и даже не мог заподозрить), она в эту осеннюю пору мучилась непрестанным и яростным голодом и даже стала подворовывать, так что приходилось защищать съестное от ее клыков. Каждый раз, когда Карло выходил на улицу, она тоже, презирая всякую другую компанию, выбиралась на воздух вместе с ним и устремлялась на охоту. Таким образом, она не смогла сейчас попрощаться с хозяином, а тот, со своей стороны, не стал ее разыскивать и даже не расспросил о ней. Было ясно, что всевозможные семейные дела в глазах Джузеппе Второго теперь даже и окурка не стоили по сравнению с восхитительным и радостным событием, которое он теперь переживал.

Прежде чем уйти, он отвел Иду в сторонку и доверительным шепотом сообщил ей две вещи. Первая — при любой необходимости снестись со своим сыном, Червонным Тузом, а также при желании получить о нем какие бы то ни было известия, она всегда может обратиться к Ремо, хозяину винного погребка и старому ее знакомцу. Второе — с сегодняшнего дня и сам он, Джузеппе Второй, по фамилии Куккьярелли, становится настоящим партизаном, и ему присваивается боевая кличка Муха, которую он сам себе выбрал по доброй воле. Второе из этих двух известий, как старикан уточнил в разговоре с Идой, она, конечно же, может передать их общим друзьям, достойным доверия, а вот первое она должна хранить в себе вплоть до дня победы, когда все красные знамена смогут свободно развеваться на ветру свободы. Высказав все это, партизан Муха сощурил один глаз, в знак того, что теперь они политические сообщники, и вылетел из комнаты.

Да, он именно вылетел, иначе не скажешь. Джузеппе Второй в этот день пребывал в настроении столь радужном, что и тон принял какой-то заоблачный, подобающий разве что школяру, отпущенному на каникулы, даже когда допустил бы, что все это для него, не дай Бог, закончится плачевно. И Ида, которая с самого первого дня про себя окрестила его Сумасшедшим, лишний раз нашла тому подтверждение. Однако же, как только он отбыл, ее охватило чувство грусти, словно прощание Сумасшедшего с нею было его прощанием с жизнью, и им не суждено уже было увидеться. И в продолжение всего дня созерцание свернутого матраца и груды прочих вещей, принадлежавших Джузеппе Второму, вызывало у нее сердечную боль, несмотря на ее персональную заинтересованность возможной наследницы; в результате она избегала смотреть на его осиротевший угол.

Другое дело — кошка Росселла. Когда она вернулась домой около полудня, она, вроде бы, даже не заметила отсутствия хозяина, который обычно в эту пору дня возился со своими плитками и спиртовками и вскрывал консервные банки с осьминогами в собственном соку или фасолью быстрого приготовления. Сумрачно избегая контактов с людьми, Росселла, нагнув голову и держа хвост трубой — ни дать ни взять велосипедист на разгоне — побежала к занавеске Карло Вивальди и там по привычке устроилась возле него на матрасике, растянувшись во всю длину, чтобы дать отдых своему отяжелевшему животу. Она ничем не показала — ни теперь, ни в последующие дни — что помнит того, другого человека, который как-никак подобрал ее котенком на улице, дал ей имя и жилище.

На этой же неделе партизан Муха, как он и предупредил, и вразрез с грустными предчувствиями Иды, забегал к ним раза два. Он приходил забрать кое-какую мелочь, могущую пригодиться там — скажем, одеяло или кое-что из продуктов; заодно он запирался в уборной и ополаскивался, потому что там, объяснял он, воды для умывания не было, зато было сколько угодно доброго вина из виноградников Кастелли. И он объяснил, что забежал сюда по дороге, и что теперь он работает для своих товарищей связным: «С окраины в центр, а из центра опять на окраину».

Всеми своими морщинками, всеми порами он источал радость, и доверительные известия, которые приносил, были одно другого лучше — Ниннуццо и Квадрат, и все прочие товарищи совершали удивительные подвиги, и вершили историю, и чувствовали себя прекрасно. Команда девушек из Кастелли уже шила для них элегантные партизанские мундиры, которые они наденут на парад, посвященный дню Освобождения — синего цвета, с красной звездой на берете. Английские летчики, пролетая над полями, приветствуют их с самолетов, и двое беглых английских военнопленных, которые целые сутки гостили у Ниннуццо и его компании, предсказали, что Рим будет освобожден, самое позднее, в конце этого месяца (ходили слухи, что штурм планируется на двадцать восьмое октября). Сообщив эти ободряющие новости, скромный герольд поприветствовал всех дружескими взмахами ладоней и отбыл на манер доброго домового.

Теперь, когда даже Джузеппе Второй (когда-то настроенный по этому поводу весьма скептически) предсказывал скорое освобождение, члены «Гарибальдийской тысячи» начали собирать пожитки и готовиться отбыть в Неаполь сразу, как только союзники войдут в Рим. Было договорено, что и Карло Вивальди отправится вместе с ними; однако же Карло, дав себе роздых на банкете, снова ушел в изоляцию и сделался еще более диким и подозрительным, чем раньше, как будто стыдился того краткого момента, когда он дал себе забыться. На основании его рассказов женщины из клана «Гарибальдийской тысячи» среди всего прочего выдвинули также и предположение, что он еврей. Но эта догадка высказывалась в их большой комнате скрытно, с большой осмотрительностью и полушепотом — действовал некий инстинктивный обет молчания всех обитателей комнаты в отношении парня, попавшего в беду. Считалось, что подобные вещи, даже если говорить о них вполголоса, способны навлечь на человека неприятности и сыграть на руку всеми ненавидимой полиции германцев.

Как-то раз в воскресенье Торе, брат Карулины, вернувшись из города, где он занимался своими таинственными операциями, показал Иде газету «Мессаджеро». Там сообщалось, что школы возобновят занятия восьмого ноября. Торе среди «Тысячи» был наиболее грамотным, и ему нравилось щеголять своей культурой, комментируя газетные заметки, в особенности спортивную хронику. В это воскресенье он, среди прочих комментариев, заметил, что в «Мессаджеро» ничего не говорилось о событии, которое было у всех на устах, и о котором даже передавали по радио из Бари:[12] вчера, в субботу, 16 октября, все евреи Рима были арестованы на заре германскими спецкомандами, которые прочесали дома, погрузили арестованных на грузовики и увезли в неизвестном направлении. Кварталы гетто, где от евреев не осталось и следа, теперь пустуют; но и в других районах и кварталах все евреи, одинокие или с семьями, были взяты эсэсовцами, у которых были точные списки. Арестовали всех — не только молодых и здоровых, но и пожилых, и больных, в том числе тяжелых, и женщин, включая и беременных, и даже грудных младенцев. Говорили, будто бы их всех отвезли и заживо сожгли в печах, но это, скорее всего, было преувеличением…

Пока Торе все это рассказывал, граммофон играл что-то танцевальное, мальчики прыгали вокруг него — таким образом, все эти комментарии утонули во всеобщем шуме. А потом, в ходе этого воскресного дня тема о злоключениях евреев как-то сама собою была замята членами «Гарибальдийской тысячи» — обсуждались уже совсем другие новости, которые поступали ежедневно — прямиком или окольными путями, подхваченные в городе, или пересказанные теми, кто слушал радио Бари или радио Лондона. На своем пути, как бы короток он ни был, эти новости искажались, обрастали преувеличениями и становились с ног на голову. И Ида научилась от них защищаться, полностью их игнорируя, словно страшненькие народные сказки; но эту новость она игнорировать не смогла — хотя бы оттого, что уже давно ожидала чего-то подобного, хотя сама себе в этом не признавалась. Едва она об этом услышала, как страх принялся ее терзать, он был подобен бичу, усаженному шипами, и даже корни волос — каждого волоса в отдельности — причиняли ей мучительную боль. Она не осмелилась требовать от Торе дальнейших разъяснений, да и вряд ли они были возможны; не знала она и к кому обратиться, чтобы узнать, занесены ли в списки виновных и полукровки (именно этим термином она пользовалась в мыслях). Потом она легла в постель, и наступила темнота, и тогда страх еще больше усилился. Когда наступил комендантский час, вернулся Карло Вивальди — он в эти дни бродил по городу с особой охотой. Ида хотела было встать и расспросить его. Но она услышала, как он кашляет, и в этом кашле ей померещилось что-то ненормальное, почти ужасное. Да, кое-кто — и чуть ли не Нино! — поговаривал, что он еврей, но были и такие (этим мало кто верил), что считали его пацифистским стукачом. Насчет Карло, да и насчет всех остальных тоже, она почти была уверена — едва она произнесет слово евреи, как ее сокровенный секрет отпечатается у нее прямо на лбу, и прочитавшие его завтра же донесут на нее в гестапо.

Она легла не раздеваясь, и Узеппе она тоже не стала раздевать. Снотворного она на этот раз не принимала — немцы, если ночью придут за ней, не должны застать ее врасплох. Засыпая, она прижала к себе Узеппе, решив, что если с улицы донесутся шаги военных (эти шаги узнаются сразу!), а потом раздастся стук в дверь, она попробует бежать через луга, спустившись с крыши вместе с сыном; если за ней погонятся, она пустится бегом, добежит до болота и утонет в нем вместе с Узеппе. Страхи, что накапливались годами, теперь собрались воедино под влиянием ужаса, охватившего ее этой ночью, и выросли до размеров фантастического и безысходного кошмара. Подумывалось ей, что неплохо бы выйти наудачу на римские улицы со спящим Узеппе на руках, не обращая внимания на комендантский час — ведь когда земной ужас доходит до апогея, ночные бродяги становятся невидимыми… Можно вот еще пуститься бегом к горам Кастелли, разыскать там Сумасшедшего и умолить его спрятать их с Узеппе на тайной партизанской явке… Но отраднее всего была для нее мысль пойти вместе с Узеппе в гетто и лечь спать в одной из опустевших теперь квартир. Снова, как и в далеком прошлом, ее противоречивые страхи летели вслед за таинственной кометой, манившей ее прийти к евреям — там, в глубине глубин, ей было обещано материнское стойло, согретое дыханием животных и взглядом их расширенных глаз, в котором нет осуждения, а одно только сочувствие. И даже эти несчастные евреи, собранные со всего Рима и загнанные немцами в грузовики, в эту ночь приветствовали ее — они были блаженными, и они не знали, как и сами эти немцы, что их везут навстречу восхитительному обману, в несуществующее восточное царство, где все обратились в детей, у которых нет ни сознания, ни памяти…

Не смотрите, что смуглокожа,

что меня опалило солнце!

Милый мой белокож и румян,

у него золотые кудри.

Голос милого слышен, он в дверь стучится:

«Отвори мне, голубка моя дорогая!»

Поднялась я и стала ему отворять, но его не нашла,

я искала его, но найти не могла.

Набрела на ночные разъезды, что чистили город —

не приметили ль вы моего дорогого?

Не смогла уберечь я свой виноградник,

он отнес меня в дом,

пред очами моими знамена любви он развесил!

Я его не нашла ни на улицах, ни на площадях,

я взывала к нему, но он мне, увы, не ответил.

Раньше чем день истечет и окончится ночь,

вернись, мой козленок, вернись, мой олень быстроногий!

Ах, будь ты мне братом родным,

у сосцов моей матери вскормленным вместе со мной,

я, на людях тебя повстречав, целовала б тебя,

и никто порицаньем меня б не обидел…

Я в теле его отдохнула привольно,

он губами меня смаковал и меня он резцами ощупал,

приходи же, мой названый брат,

любоваться цветеньем лозы!

Я прошу и молю вас: коль встретите вы моего дорогого,

вы скажите ему — я нынче любовью больна…

Где она успела выучить эти стихи? Может быть, в школе, когда была маленькой девочкой? Она их никогда не вспоминала, она даже не знала, что знает их, и вот сейчас, в смутном бодрствовании, ей мерещилось, что ее собственный голос, только детский, ей их читает — в томной манере, жеманно и трагически.

Около четырех она задремала. Ей снова приснился привычный сон, посещавший ее довольно часто, с некоторыми вариациями, с прошлого лета: сон, где отец укрывает ее своим изношенным плащом. На этот раз плащ укрывал не только ее одну. Под ним был еще и Узеппе, совсем голенький (меньше, чем в натуре), и Альфио, ее муж, тоже обнаженный, но весьма в теле. И сама она была тоже голой, но не стыдилась этого, хотя была уже состарившейся, в точности как сейчас, и все на ней обвисало. Улицы Козенцы перемешивались с неаполитанскими и римскими, и с улицами еще каких-то больших городов, как обычно и бывает во сне. Шел проливной дождь, однако у отца на голове была просторная широкополая шляпа, и Узеппе развлекался, шлепая по лужам голыми ножонками.

Дождь шел только во сне — после пробуждения оказалось, что стоит солнечное утро. Ида торопливо встала, помня, что сегодня понедельник, и она хотела купить Узеппе новые ботиночки (на талоны промтоварных карточек), поскольку его почти уже никуда не годились, а на носу, между тем, была зима. И она, и Узеппе собрались очень быстро, поскольку спали не раздеваясь. Тут же в голове у Иды мелькнула было экстравагантная мысль — отправиться за этой покупкой к знаменитому обувщику в гетто… Но она вовремя одумалась, вспомнив, что гетто выселено, от него остались лишь коробки домов, об этом рассказал Сальваторе. И тогда она решилась пойти в обувной магазин, что находился в Тибуртино, — в прошлые времена она в него захаживала частенько, он был по соседству с ее домом. Она рассчитывала, что найдет там среди нераспроданной обуви маленького размера башмачки из настоящей кожи еще довоенных времен — она их приметила весной. А заодно она собиралась зайти и к кабатчику Ремо (он, благодаря намекам Сумасшедшего, стал в ее глазах чем-то вроде серого кардинала) с мыслью выудить у него какие-нибудь сведения насчет того, виновны ли теперь полукровки, или все еще нет…

Сначала они довольно долго шли пешком, потом больше получаса ждали автобуса, идущего в Тибуртино. Зато им повезло при покупке обуви. Правда, те башмачки, что присмотрела Ида, были проданы всего несколько дней назад, но после долгих поисков им удалось найти пару высоких сапожек, каких у Узеппе никогда еще не было. Верх казался кожаным, подошва была каучуковая. К величайшему удовлетворению мамаши, предпочитавшей все покупать на вырост, сапожки были на два номера больше, чем носил Узеппе. Но ему больше всего понравились шнурки, которые были ярко-пунцового цвета и красиво выделялись на фоне светло-коричневой кожи верха. Даже сам продавец подтвердил, что это не сапожки, а настоящая фантазия.

Узеппе захотел надеть их прямо сейчас, и это оказалось весьма кстати, потому что, едва они вышли из лавки и повернули к станции, вокруг замелькали губительные следы бомбежек. Но мальчик, внимательно смотревший на свои новые сапожки, на эти следы не обратил никакого внимания.

Намереваясь теперь заглянуть и к кабатчику, Ида свернула в поперечные маленькие улочки, избегая по двум причинам пугавшей ее улицы Тибуртино с длинной стеной кладбища Верано. Она начинала чувствовать изнеможение после ночи, проведенной почти без сна; подходя к таким знакомым ей строениям квартала Сан Лоренцо, она бездумно ускорила шаг, повинуясь тому слепому стимулу, что гонит в родной хлев кобыл и ослиц. Но ручонка Узеппе, зажатая в ее ладони, оказывала сопротивление, и это ее придерживало. Внезапно она очнулась, и мужество продолжать путь, по которому она некогда возвращалась домой с работы, ей изменило. И тогда, отказавшись от визита к Ремо, она вернулась назад.

В сущности-то говоря, она просто не знала, куда ей податься. Ночное подозрение, что немцы ее ищут, все росло и росло в ее обессиленном мозгу, оно готово было отсечь ей пути возвращения в желанную общую комнату в Пьетралате. Все же она следовала за Узеппе, который, вышагивая мелкими шажками, вел ее к автобусной остановке, вел убежденно и радостно, хотя и неравномерно — сапожки были слишком просторны и он еще к ним не привык. Где-то возле площади Крестовых Походов их обогнала женщина среднего возраста — она, как безумная, неслась в одном с ними направлении. Ида ее узнала — это была еврейка из гетто, жена некоего Септимо Ди Сеньи, который держал лавочку подержанных вещей за церковью Святого Ангела в районе Пескериа. В предыдущие годы Ида не раз бывала у него, предлагая для продажи разную домашнюю мелочь и собственные безделушки. Иногда ей приходилось вести переговоры и с женой, которая становилась за прилавок в отсутствие мужа. Бывали дни, когда в малюсеньком помещении их магазинчика она замечала и кое-кого из их многочисленных детей и внуков: они ведь жили все одной большой семьей, занимая две комнаты прямо над лавкой.

«Синьора! Синьора Ди Сеньи!»

Ида звала ее по имени, все ускоряя шаги; в голосе ее звучало удивление и ликование. И поскольку женщина, по-видимому, ее не слышала, Ида подхватила Узеппе на руки и побежала за ней, желая непременно догнать. У нее не было никаких точных намерений, но она боялась потерять женщину из виду, цеплялась за эту неожиданную встречу, словно землянин, заблудившийся среди лунных пустынь и вдруг натолкнувшийся на собственного же близкого родственника. Но женщина не оборачивалась и не слышала ее. Когда Ида с нею поравнялась, она едва на нее взглянула — враждебно, угрюмо… Так выглядят умалишенные, отвергающие любые связи с нормальными людьми.

«Синьора!.. Вы меня не узнаете?! Я ведь…» — не сдавалась Ида. Но женщина более не обращала на нее внимания, более того — казалось, что она не видит ее и не слышит, хотя в то же самое время она ускорила шаг, как поступил бы человек, объятый подозрениями и желающий освободиться от докучной встречи. Женщина потела (она была довольно тучной); коротко подстриженные волосы, седоватые и тронутые желтизной, прилипли ко лбу, левая рука с «патриотическим» обручальным колечком из стали судорожно сжимала потрепанный маленький кошелек. Больше у нее ничего не было.

Ида бежала рядом с ней, ее объяла паническая тревога; Узеппе, сидящий у нее на руках, раскачивался на ходу.

«Синьора, — вдруг сказала Ида почти полушепотом, подойдя вплотную, обращаясь к ней, словно к своей личной наперснице. — Я тоже еврейка».

Но синьора Ди Сеньи не поняла ее и даже не прислушалась. В этот самый миг, вздрогнув от толчка какой-то внутренней тревоги, она прянула вперед и бросилась бежать, словно спугнутый зверек через маленькую площадь, направляясь к расположенной напротив товарной станции.

Станция после ряда бомбежек была наскоро восстановлена для движения, но ее низенький прямоугольный фасад грязно-желтого цвета оставался опаленным и зачерненным дымом разрывов. Поскольку это была второразрядная окраинная станция, там никогда не бывало много пассажиров, в особенности по понедельникам; и тем не менее сейчас там было как-то по-особенному безлюдно. В эту военную пору, в особенности же после начала немецкой оккупации, тут частенько происходила погрузка или разгрузка войск. Но сегодня военных не было видно, и лишь несколько людей в штатском неторопливо прохаживались туда-сюда. В это позднее понедельничное утро здание имело вид заброшенный и какой-то временный.

Но Узеппе все равно взирал на него, как на монумент мирового значения — возможно, он смутно припоминал тот день, когда они явились сюда вместе с Ниннуццо поглядеть на поезда. Он помалкивал и озирался вокруг с любопытством, позабыв на время о собственном великом нетерпении — в самом деле, он ведь так торопился попасть в Пьетралату, а приходилось раскачиваться из стороны в сторону на руках у матери; он не чаял той минуты, когда сможет, наконец, возвестить Карулине и всем прочим, что у него новые сапожки!

Ида между тем очень торопилась, чтобы не потерять из виду одинокую фигуру синьоры Ди Сеньи, притягивавшую ее к себе, словно фата моргана. Женщина направилась ко входу для пассажиров, потом повернула обратно — в ореоле одиночества, ярости, неприкасаемости, не ожидающая ни от кого помощи. Теперь она уже не бежала, раскачиваясь, она ковыляла в своих сношенных летних туфлях на толстенной ортопедической подошве… Она шла, оставив за спиной фасад станционного здания, вдоль наружного бокового прохода, потом повернула налево, двинулась к дебаркадеру, подошла к служебной будке багажного отделения. Ида перешла через площадь и двинулась за ней.

Калитка была открыта, не было видно никакой охраны, и даже из полицейской будки ее никто не окликнул. Она прошла шагов, вероятно, десять и стала различать какой-то наводивший ужас не то гул, не то жужжание… Было совершенно непонятно, откуда все это исходит. Этот участок станционного пространства сейчас казался опустевшим и никчемным. Не было движения поездов, не сновали тележки с грузами. Единственными людьми в поле зрения были двое или трое подсобников, со спокойным видом стоявших в конце грузового дебаркадера, на солидном расстоянии от магистрального пути.

Около наклонного склона, ведущего к рельсовым путям, беспокоящий ее шум стал громче. Вначале Ида рассудила, что это, вероятно, блеяние и мычание животных, доносящееся из переполненных товарных вагонов — отголоски этого мычания порой приходилось слышать вблизи станции и раньше. Но это было совсем другое. Это голосила человеческая толпа; звуки исходили, вроде бы, прямо из-под платформ, и Ида пошла вперед, ориентируясь на них, хотя никаких признаков скопления людей нельзя было увидеть среди запасных и маневровых путей, перекрещивающихся на фоне галечной подсыпки справа и слева от нее. В этом своем переходе, который ей показался километровым и был омыт ручьями пота (на самом деле там набиралось от силы шагов тридцать), она никого не повстречала, кроме одинокого машиниста, который что-то ел из кулька, стоя возле обездвиженного паровоза, и ничего ей не сказал. Скорее всего, немногочисленные охранники тоже отлучились перекусить. Только что начался перерыв на обед.

Непонятный человеческий гомон приближался, он звучал все громче, хотя и оставался необнаруженным, словно исходил из какого-то засекреченного и зачумленного места. Он был похож на все те звуки, которые можно слышать в приютах для престарелых, лазаретах и местах заключения, однако эти звуки были перемешаны без разбора, как осколки разных материалов, брошенные в общую дробильную машину. В конце пешеходной дорожки, на прямом тупиковом пути стоял поезд, он показался Иде бесконечно длинным. Гомон голосов исходил оттуда.

Там было, вероятно, десятка два вагонов для перевозки скота. Некоторые стояли порожняком с открытыми дверьми, двери других были задвинуты и заперты длинными железными штангами. Согласно общему стандарту, в вагонах этого типа не имелось никаких окон, только маленькое зарешеченное отверстие где-то у самой крыши. У некоторых из этих решеток виднелась пара рук, вцепившихся в прутья, чьи-то глаза, уставившиеся в одну точку. В этот момент около поезда не было никакой охраны.

Синьора Ди Сеньи была там, она бегала взад и вперед по открытой платформе, перебирая своими ножками без чулок, коротенькими и худыми, болезненно белыми… Демисезонный пыльник, развевающийся за спиной, окутывал ее деформированное тело. Она носилась вдоль всей этой цепочки вагонов, выкрикивая голосом почти непристойным: «Септимио! Септимио!.. Грациелла! Мануэле!.. Септимио!.. Септимио!.. Эстерина!.. Мануэле!.. Анджелино!..» Из недр состава до нее долетел незнакомый голос, он кричал ей, чтобы она уходила прочь, иначе эти, которые вот-вот вернутся, заберут и ее тоже. «Не-е-е-т! Нет, никуда я не уйду! — прокричала она в ответ яростно и грозно, стуча кулаками по обшивке вагонов. — Здесь моя семья, позовите их! Ди Сеньи! Семья Ди Сеньи! Септимио! Септимио!» — завопила она вдруг и подбежала к одному из вагонов; вся устремившись вперед, она схватилась за штангу, крепившую дверь, в бессильной попытке выломать ее. За решеткой верхнего отверстия появилась маленькая голова, это был старый Ди Сеньи. Было видно, как сверкают его очки на фоне зиявшей за ним темноты, оседлавшие его массивный нос; были видны и миниатюрные кулачки, вцепившиеся в железные перекладины.

«Септимио! Где все остальные? Они здесь, с тобой?»

«Уходи, Челеста, — сказал ей муж. — Говорю тебе — уходи сейчас же, эти сейчас вернутся…»

Ида узнала его голос, неторопливый и рассудительный. Тот же голос, который в былые времена, в тесном закутке, заваленном старинными вещами, говаривал ей мудро и взвешенно: «Ваша вещица, синьора, не стоит даже того ремонта, который здесь придется сделать…» Или же: «За все это чохом я могу дать вам шесть лир…»

Вот только сегодня этот голос звучал тускло, отрешенно, словно он доносился из какой-то дальней обители, у которой нет адреса, и закон в ней — жестокость.

Внутренность вагонов, разогретых солнцем, светившим еще совсем по-летнему, была полна этим неумолчным гомоном. В беспорядочном звуковом потоке поднимались всплески плача, чьи-то упреки, обрывки обрядовых молитв, бессмысленный говорок, старческие восклицания, призывающие мать; одни голоса, словно уйдя в себя, вели церемонную беседу, другие разражались саркастическим смехом. По временам над всей этой звуковой массой вздымались безнадежные, леденящие душу крики; слышались и другие, по-животному насущные — тут выкрикивались слова самые простые — «Пить!», или «Воздуха!». Из одного из хвостовых вагонов, перекрикивая все другие голоса, доносился голос молодой женщины это были вопли, поделенные на конвульсивные душераздирающие порции, типичные вопли женщины, у которой начались родовые схватки.

Иде этот разноголосый хор вдруг показался родным. Нисколько не меньше, чем полупристойные выкрики женщины или назидательные фразы старого Ди Сеньи, весь этот жалобный гвалт, исходивший из вагонов, манил ее к себе, возбуждал в ней щемящую нежность. Он действовал через какую-то извечную память, которая опиралась не на время, а совсем на другой источник на тот самый, где звучали калабрийские колыбельные, что напевал ей отец, или безвестные стихи, что всплыли предыдущей ночью, или эти легчайшие поцелуи, сопровождавшиеся словами: «Милая, милая…». Это была точка полного покоя, она утягивала ее вниз, в общую нору, где обитала единая бесчисленная семья.

«Я все утро вас искала…»

И синьора Ди Сеньи, подавшись навстречу этому очкастому лицу, возникшему у решетки, принялась торопливо рассказывать. Ее монолог походил на лихорадочно сообщаемую сплетню, вот только манера говорить была семейная, можно сказать, обиходная манера супруги, которая отчитывается перед мужем в том, как она потратила свое время. Она рассказала, что сегодня около десяти она, как и рассчитывала, вернулась из пригорода с двумя бутылями масла, которые ей удалось раздобыть. Во всем квартале не было ни души, все двери настежь, и в домах никого, и на улице тоже никого. Совсем никого. Она бросилась наводить справки, спрашивала там и сям, у хозяина кафе, арийца, и у продавца газет, тоже арийца, спрашивала, где могла. Синагога тоже была пуста.

«Я туда побежала, я сюда, и к тому, и к этому… Кого в военном министерстве разместили, кого — на вокзале Термини… И на улице Тибуртино тоже…»

«Уходи, Челеста».

«Да никуда я не уйду! Я тоже еврейка! Пусть и меня тоже посадят на этот поезд!»

«Resciüd,[13] Челеста, именем Бога заклинаю, уходи, пока эти не вернулись».

«Не-е-е-т! Нет! Септимио! А где остальные? Где Мануэле? И Грациелла? А маленький? Почему они не хотят показаться?» Внезапно ее снова прорвало, и она, как безумная, принялась вопить:

«Анджелино! Эстерина! Мануэле! Грациэлла!»

Внутри вагона началось какое-то скрытое движение. Непонятным образом добравшись до решетки, немного позади старика, возникла кудрявая головка, пара черных глазенок: «Эстерина-а-а! Эстерина-а-а-а! Грациелла-а-а! Откройте мне! Почему здесь никого нет? Я еврейка! Пусть меня тоже везут! Откройте! Фашисты! Фа-ши-сты! Открывайте!»

Она кричала «фашисты!», не вкладывая в это слово ни обвинения, ни оскорбления, для нее это была естественная разговорная характеристика, так можно было бы сказать: «Синьоры присяжные» или «Синьоры офицеры», обращаясь, в случае нужды, по инстанциям. И она становилась все неистовее в своей бесполезной попытке выломать штангу, запиравшую дверь.

«Уходите прочь! Синьора! Не смейте здесь стоять! Будет лучше для вас! Уходите сию минуту!»

Какие-то люди возле входа в дирекцию, на другом конце платформы — то ли носильщики, то ли служащие — быстро двигались по направлению к ней, торопя ее жестами. Однако к поезду они не захотели приближаться. Получалось, что они его избегают, словно комнаты, где лежит покойник или чумной больной.

Присутствие Иды, оставшейся несколько позади, у начала платформы, еще никого не заинтересовало. Да и она сейчас словно бы забыла о себе. Она чувствовала невероятную слабость, и, хотя здесь, на платформе, жара вовсе не была чрезмерной, она покрылась потом, словно у нее была сорокоградусная температура. Но она с готовностью отдавалась этой телесной слабости, как последней мыслимой милости, которая позволяла ей как бы раствориться в толпе, затолканной в эти вагоны, смешать свой пот с их потом.

Она услышала звон станционного колокола; в голове у нее мелькнуло, что надо бы, не мешкая, обойти магазины и закупить продукты на день, магазины вот-вот закроются на перерыв. Потом она услышала глубокие и ритмичные удары, которые раздавались где-то совсем рядом с нею. В первый момент она сочла, что это пыхтение паровоза, что поезд, вероятно, сейчас тронется. Но вдруг она поняла, что эти удары сопровождали ее с тех пор, как она ступила на платформу, и она просто не обращала на них внимания, и раздаются они совсем близко от нее, рядом с ее телом. В самом деле — это было сердце Узеппе, оно билось вот так.

Ребенок сидел спокойно, уютно устроившись у нее на руках, прижимаясь левым боком к ее груди, но голова у него была повернута в сторону поезда. По-существу он не изменил позы в течение всего этого времени. И, скосив глаза, чтобы на него взглянуть, она увидела, что он продолжает неотрывно смотреть на поезд. Лицо его было неподвижно, рот полуоткрыт, глаза расширены, в них стоял неописуемый ужас.

«Узеппе…» — позвала она его шепотом.

Узеппе обернулся на ее зов, но взгляд его остался таким же неподвижным, и даже когда они встретились глазами, в нем не выразилось никакого вопроса. В безграничном ужасе, засевшем в его глазах, какая-то доля принадлежала страху, или, скорее, ошеломленному удивлению; но это было удивление, которое не требовало никаких объяснений.

«Пойдем отсюда, Узеппе! Скорее пойдем отсюда!»

В тот момент, когда она уже поворачивалась, чтобы скорее поспешить прочь, за ее спиной отчетливо послышался мужской голос. Он звал:

«Синьора, погодите! Послушайте меня! Синьора!»

Она обернулась — да, эти призывы относились именно к ней. Между прутьев одной из маленьких решеток, замаячило чье-то испуганное лицо и лысина. Глаза были внимательными, как бы больными; протянулась рука и бросила ей записку.

Наклонясь, чтобы подобрать ее, Ида заметила, что на земле вдоль вагонов (от них уже шел тяжелый запах), среди отбросов и нечистот лежит множество таких же записок, сложенных на разный манер, но у нее не было сил, чтобы остановиться и все их подобрать. И, убегая прочь, она сунула в карман, даже не взглянув, тот исписанный клочок бумаги, а в это время незнакомец из-за решетки повторял: «Спасибо… Спасибо…» и кричал ей вслед какие-то неразборчивые наставления.

А всего с момента ее появления на станции прошло не более десяти минут. На этот раз итальянские полицейские у входных ворот энергично шагнули ей навстречу.

«Что вы здесь делаете? Уходите прочь, быстрее, быстрее, уходите!»

Они торопили ее гневно и нетерпеливо; казалось, они в одно и то же время выносят ей порицание и хотят спасти от неведомой опасности.

В то время как она выходила из ворот с Узеппе на руках, со стороны улицы подъехал коричневый автофургон; из него исходил смутный гул, который можно было принять за эхо того хора, что она слышала возле поезда. Но груз этого фургона был скрыт внутри, увидеть его было невозможно. Единственными его видимыми пассажирами были молодые солдаты-эсэсовцы, сидевшие в кабине. Вид у них был самый нормальный, они ничем не отличались от обычных муниципальных рабочих, которые привозили на эту грузовую станцию мясные туши с бойни. Их чистенькие лица, здоровые и розовые, были заурядными и глупыми.

Ида совсем забыла, что ей нужно было закончить закупку продуктов, и спешила она теперь разве что на автобус. Ею овладело настойчивое желание опять очутиться за своей занавеской из мешковины, такое сильное, что она забыла и об усталости и предпочла не отпускать Узеппе на землю. Чувствовать, что он на руках, совсем близко от нее — это доставляло утешение, давало иллюзию укрытия и защиты; во все то время, пока они шли к остановке, у нее не хватало смелости взглянуть сыну в глаза.

На остановке автобуса скопилось уже много ожидающих; автобус оказался перегруженным, устоять в нем на ногах было нелегко. Не будучи в состоянии при своем малом росте дотянуться до поручней, Ида, как всегда в таких случаях, была вынуждена выделывать совершенно балетные упражнения, балансируя среди напиравших пассажиров — ей ведь нужно было оградить от толчков и тряски не столько себя, сколько Узеппе. Она увидела, что его головка клонится вниз, и осторожно пристроила ее себе на плечо. Узеппе, оказывается, уже спал.

В их большой общей комнате все было по-прежнему. Граммофон играл «Выходной марш варьете Биффи-Скала». Золовки Карулины яростно ругались из-за какой-то большой кастрюли; однако этот семейный бедлам так и не потревожил сна Узеппе. Ида тут же прилегла рядом с ним и закрыла глаза крепко-крепко, словно на них кто-то давил кулаком. Потом вдруг все ее мышцы едва приметно затрепетали, и тут же все шумы и сцены этого мира исчезли из ее сознания.

Всякий, кто оказался бы сейчас рядом с ней, скорее всего счел бы ее мертвой — так она была недвижна и бледна; но возможно, что у него не хватило бы времени, чтобы заметить этот ее непродолжительный обморок — он длился всего несколько секунд. В следующее мгновение ее веки расправились, двинулись вверх и вниз, словно два маленьких неторопливых крыла. Из-под них медленно показались прояснившиеся глаза. Рот разошелся в спокойной и простодушной улыбке, она стала похожа на ребенка, который видит сон.

Почти тотчас же она провалилась в глубокое забытье, в котором не было сновидений, а только молчание, начисто отгородившее ее от шума и криков, наполнявших комнату. Проснулась она только через несколько часов. Дело шло к вечеру. Немедленно она стала искать возле себя Узеппе, но вдруг узнала музыку его смеха, доносившуюся из-за занавески, — эту музыку ни с чем нельзя было спутать. Узеппе проснулся раньше нее; теперь он сидел посреди комнаты на полу и легкомысленно хлопал глазенками, в восторге демонстрируя свои новые сапожки известному нам обществу: Пеппе Третьему, Имперо, Карулине и прочим. Карулина оказалась наиболее практичной — она тут же заметила, что сапожки, нареченные «фантазией», были слишком велики; но она без проволочек подогнала их ему по ноге, вложив внутрь две стельки, вырезанные из мягкой дамской шляпы, оставшейся у них со времен июльского визита дам-благотворительниц. Остаток дня Ида прожила в некоем подобии рассеянного ошеломления. Но ночью она вдруг вскинулась, заслышав рядом с собою в маленькой кроватке тихий стон, проникнутый режущей душу тревогой. Узеппе вздрагивал во сне; после паузы он снова принялся стонать, что-то судорожно при этом бормоча. Тогда она окликнула его, засветила все тот же драгоценный огарок, вконец уже растекшийся, и увидела, что он весь в слезах. Ручками он отталкивал ее от себя, словно отказываясь от всякой помощи. В полусне он продолжал свое непонятное бормотание, в котором можно было опознать слово «лошадь», а также «дети» и «дяди». Несколько раз окликнув его по имени, Ида попыталась вытащить его из сна, буквально захлестнувшего его; в конце концов она стала показывать ему новые сапожки с красными шнурками, приговаривая:

«Ну-ка, Узеппе! Посмотри-ка, что у нас есть?»

И только тут, наконец, глаза ребенка засветились, все еще залитые слезами.

«Это мои! — заявил он с улыбкой. Потом он добавил: — Типоги!» И вздохнув коротко и удовлетворенно, он снова заснул.

Утром он снова был веселым, как и всегда, он начисто забыл все, что случилось минувшим днем, а затем и ночью, да и Ида с ним об этом не говорила, как, впрочем, ни с кем другим. В кармане плаща у нее все еще лежала записка, брошенная ей тем евреем из поезда, и она, отвернувшись, стала рассматривать ее при дневном свете. Это был клочок из тетради в клеточку, истрепанный и грязный. Карандашом, пляшущим почерком, там было написано крупными и нескладными буквами:

«Если увидите Эфрати Панчифико я сопщаю мы тут фсе в добром здравие Ирма Реджина Ромоло идругие Уежжаем в Германию фсей симьей Вам привет по тому щету пусть Лазарь заплатит ище сто дваццать лир в долк так как…»

Это было все — ни подписи, ни адреса. Из осторожности они были опущены, или просто не хватило времени? Фамилия Эфрати для гетто была одной из самых распространенных; впрочем, в гетто теперь никто не жил. Тем не менее Ида положила эту депешу в одно из отделений сумки, хотя у нее и не было никаких точных намерений искать адресата.

О евреях, как и об их участи, в комнате больше уже не говорили. Почти ежедневно Сальваторе, если только он оказывался дома, читал последние новости из «Мессаджеро», скандируя каждый слог. В городе был убит один из фашистов, и коммюнике полицейских сил Открытого Города (таким был провозглашен Рим, начиная с августа) угрожало применить крайние меры. Говорилось также и о пресловутых гвоздях с четырьмя остриями, которые наносили большой вред немецким автосредствам, а также и о том, что немцы стали арестовывать слесарей, механиков и многих других. Воссоздавались фашистские «Отряды действия», и так далее, и тому подобное. Однако самое сенсационное известие, которое в газете не публиковалось, но ходило по городу как абсолютно достоверное, было известие, уже сообщенное партизаном Мухой, и гласившее, что 28 октября, в юбилейный для фашизма день союзные войска войдут в Рим.

Тем временем нацифашисты Рима стали задумываться о неких группах вольных стрелков, которые действовали в пригородных поселках, в том числе и в Пьетралате. Сигналы тревоги, передаваемые хозяином винного погреба, становились все чаще, и все чаще случалось, что Карулина или кто-нибудь еще из «Гарибальдийской тысячи» предупреждал остальных, крича во все горло: «Зажигай плиту!» или «Мама, я какать хочу!». В такие дни молодежь старалась не находиться дома. Карло тоже большую часть времени отсутствовал, пропадая неизвестно где, но он регулярно возвращался к началу комендантского часа — конечно же, оттого, что не знал, куда еще податься. И всегда к этому часу появлялась Росселла, она входила в комнату несколько раньше Карло, чтобы встретить его за занавеской своим особым мяуканьем.

22 октября завязалось настоящее сражение между немцами и толпой людей, собравшихся возле форта Тибуртино. Уже много раз, начиная с самого сентября, голодная толпа, состоявшая из жителей квартала, нападала на форт, унося из него не только провиант и медикаменты, но и оружие с боеприпасами. Немногочисленные итальянские солдаты, осажденные в форту безоружным населением, предпочитали не оказывать сопротивления. Но на этот раз там были выставлены немецкие караулы, они подняли на ноги свое командование. Отряд войск СС при всей боевой выкладке был тут же послан для ликвидации смуты, и сигналы, оповещавшие о присутствии немцев в этом районе, своевременно докатились до поселка и его окрестностей.

Как раз в эту пору бабушка Динда выбралась на воздух, чтобы набрать в лугах травы для салата. Она поспешно вернулась обратно и принесла сенсационную новость, почерпнутую неизвестно где — вроде бы немецкие войска идут маршем против американских, наступавших вдоль больших автострад, и до начала решительного сражения остаются буквально минуты, и сражение развернется прямо здесь, на прилегающих лугах, перед окнами их комнаты.

Пока присутствующие, лишенные иной информации, спрашивали себя, стоит ли верить бабушке Динде, до них донеслось эхо выстрелов. Лелея надежды на избавление, но объятые страхом, женщины попрятались по углам, словно по траншеям, а в это время дедушка, Джузеппе Первый, заботливо обкладывал окна мешочками с песком. Он работал обстоятельно и медленно и был похож на старенького подагрического генерала. Карулина, со своей стороны, постаралась покрыть тряпкой клетку с канарейками, доверенными ее попечению. Все происходящее совершенно опьянило присутствующую при сем мелюзгу — мальчишки подняли головы и приготовились быть героями, испуг женщин их только веселил. Шустрее всех, разумеется, был Узеппе — он лазал на груду парт, бегал взад и вперед, прятался и бросался на пол с возгласами: «спим! пум! нам!» Хотя Ида раз навсегда велела ему дома ходить в старых чочах, приберегая новую обувь для выходов на улицу, он об этом и слышать не хотел. И теперь его шаги в нескончаемом сновании по комнате можно было узнать по новому и совсем особому призвуку — плоф, плоф, плоф… Этот звук производили сапожки — они все еще были велики, а подошва у них была и вправду каучуковой.

Перестрелка длилась недолго; несколько позже в их бараке появились немцы. Они, по-видимому, искали убежище кое-кого из местных вольных стрелков, избежавших ареста после стычки в форте. Удивленный их эффектным снаряжением — у них были огромные каски, спускавшиеся до самого носа, и автоматы они держали навскидку — Узеппе, который из всего происходящего не понял ничего, кроме шума, во всеуслышанье осведомился, были ли пришедшие ламимиканцами. К счастью, немцы не могли знать, что этот термин на языке Узеппе означает «американцы». Кроме того, Карулина тут же знаком велела Узеппе молчать.

Немцы вытолкали людей на улицу и принялись рыться во всех углах, дойдя до крыши и даже до уборной. К счастью, в тот день в уборной не висели куски говядины, а другую продовольственную кладовую, находящуюся под одеялом, окутывающим сестру Мерчедес, они не потрудились осмотреть. Опять же к счастью, все взрослые парни, проживающие в комнате, в этот момент отсутствовали. Таким образом, прокричав на немецком какие-то непонятные предупреждения, вооруженные солдаты ушли прочь и больше здесь не показывались.

Прошло несколько дней, и в Пьетралате, тоже на стенах, появился манифест, написанный на немецком и итальянском:

«22 октября 1943 года итальянские гражданские лица, состоящие в коммунистической банде, стреляли по германским войскам. После короткой перестрелки они были взяты в плен.

Военный трибунал приговорил к смерти десять членов этой банды за вооруженное нападение на воинский контингент германской армии.

Приговор приведен в исполнение».

Приговор действительно был приведен в исполнение на следующий день после стычки, в поле близ Пьетралаты, а трупы были немедленно захоронены в яме. Но когда впоследствии яму раскопали, трупов в ней оказалось одиннадцать, а не десять. Одиннадцатым стал ни в чем не повинный велосипедист, проезжавший через эту местность, и расстрелянный вместе с остальными только потому, что случайно тут оказался.

8

Погода была и такой, и этакой; несколько раз даже и утро выдавалось солнечным, но Нино еще не сдержал обещания, данного Узеппе. Помнил ли о нем сам Узеппе, сказать трудно. Он часто останавливался на пороге и глядел на дорогу, залитую солнцем, словно ожидая чего-то. Но не исключено, что в его уме со временем (а прошло уже около двух недель) обещание Нино постепенно смешивалось вместе с ощущением утра и солнца в один расплывчатый мираж. А пока суд да дело, то прежде, чем мираж воплотился в реальность, судьба принялась стремительно уменьшать количество людей, проживавших в их общей комнате.

Примерно двадцать пятого октября сразу после двенадцати дня к ним в дверь постучался некий монах. В этот момент дома были только Карулина, мальчишки, сестра Мерчедес. Деды вышли посидеть в остерии, Ида сидела за своей занавеской, золовки поднялись на маленькую террасу, которой было снабжено это строение, им нужно было побыстрее собрать какие-то вещи, которые они там развесили после стирки.

И действительно, на улице начинало накрапывать. Монах закрылся капюшоном, у него был тот озабоченный и осанистый вид, который отличает служителей религии. Он приветствовал присутствующих ритуальной формулой «Мира вам и добра» и спросил о Карло Вивальди. Узнав, что Карло нет, он уселся на ящик, собираясь его подождать; монаха тут же окружили мальчуганы и стали на него сосредоточенно глазеть, точно смотрели некий фильм. Но, подождав несколько минут, монах встал — ему нужно было торопиться по другим делам. Сделав знак мизинцем, он отозвал в сторонку Карулину (она, видимо, внушала ему наибольшее доверие) и тихонько ей сказал: нужно поскорее и без огласки сообщить синьору Карло Вивальди, чтобы он безотлагательно отправился он сам знает — куда, потому что есть важные новости. Потом он еще раз пожелал всем «Мира и добра» и ушел.

Золовки, вошедшие как раз в тот момент, еще успели заметить его, когда он выходил. Однако же Карулина доблестно выдержала их допрос и не сообщила им цели прихода гостя. Это молчание далось ей с огромным трудом, от усилий у нее на шее надулись вены. Правда, этому испытанию ее подвергали не слишком долго. Примерно через четверть часа после отбытия монаха Карло Вивальди, руководимый, вероятно, каким-то предчувствием, пожаловал в комнату вопреки всякому расписанию. Тут же Карулина прянула ему навстречу, крича во все горло:

«Тут один капуцин приходил, он спрашивал вас…»

Карло явственно вздрогнул. С волосами и лицом, влажными от дождя, он в эту минуту был похож на воробья, потрепанного бурей. Не говоря ни слова, он тут же повернулся и зашагал к шоссе.

В его отсутствие произошел оживленный разговор между бабушками и золовками Карулины. В ту пору любые перипетии дешевого лубочного романа могли вдруг оказаться реальностью. Случалось, что офицеры в больших чинах или известные политические воротилы самыми разнообразными способами маскировались, чтобы сбить со следа разведку оккупантов. И женщины решили, помимо всего прочего, что монах — это вовсе не монах, а какой-нибудь переодетый анархист, или важный генерал из самых верхов.

А ведь на самом-то деле речь шла именно о простом и бедном монахе, посланце одного из римских монастырей, в котором сейчас скрывался младший двоюродный брат Карло. Самому Карло его убеждения не позволяли укрываться за церковными стенами. Он предпочитал не иметь постоянного крова, и таким образом почта и известия с Севера доходили до него через этого кузена. Те новости, которые ему сегодня передали, были самого трагического свойства. Но всю правду мы узнаем лишь много позже.

Между тем наступил и комендантский час, а молодого человека все еще не было видно. И обитатели комнаты рассудили, что Карло после визита таинственного монаха ушел от них навсегда. В их глазах Карло Вивальди и по сию пору оставался подозрительным и странным искателем приключений. Не был ли он связан с какой-нибудь иностранной державой? Может быть, с Ватиканом? Мать Коррадо и Имперо даже выдвинула предположение, что он аристократ, живущий инкогнито, возможно, из свиты Его Величества Короля и Императора, и что он в эту минуту, чего доброго, летит в Бриндизи или Бари на специальном самолете, предоставленном самим Папой..

Но Карло Вивальди был совсем близко от них, даже в том же самом районе или в каком-то другом неустановленном квартале города; он в одиночестве бродил по мокрым улицам, погруженным во мрак затемнения, рискуя попасть в руки сторожевого патруля. С того самого момента, как его юный кузен передал ему пресловутое известие, неотложное и конфиденциальное, он до глубокой ночи блуждал, не разбирая направления, не зная, который теперь час, забыв о комендантском запрете. Непонятно, каким образом удалось ему избежать опасностей, связанных с такой вот безалаберной прогулкой. Возможно, его защищал тот непроходимый барьер отчуждения и бреда, который порой формируется вокруг людей, впадающих в отчаяние. Более чем вероятно, что вооруженные патрули, прочесывающие улицы, не однажды оказывались на его пути, но все они сворачивали, не доходя до него, и окрик «Стой, кто идет!» так и не раздался ни разу, ибо солдатам он казался лишь тенью человека.

Он и сам не смог бы сказать, куда его занесло это бескрайнее многокилометровое и многочасовое путешествие — оно, возможно, продлилось девять или десять часов. Не исключено, что он пересек весь город из конца в конец, но в то же время он мог и кружить по какому-то небольшому пятачку. Глухою ночью он вернулся в Пьетралату и забился в единственное прибежище, ему доступное — на матрасик за тряпичной занавеской. Все спали, и только Ида слышала, как он вошел — в эти ночи она, несмотря на снотворные, засыпала с трудом и вскидывалась при малейшем шорохе. Сначала она услышала шарканье его шагов по камням тропинки, потом протяжное мяуканье Росселлы, которая приветствовала его перед входом. А потом, в оставшуюся часть ночи, Иду тревожил его непрестанный кашель, глухой и бухающий, похожий на удары кулаком по стене.

Но это ей не только казалось — поутру костяшки его пальцев оказались ободранными и кровоточили, вот только никто из обитателей комнаты не удосужился этого заметить. Получилось так, что около восьми опять забежал на минутку Джузеппе Второй. Вошел он, как всегда, похохатывая — он и сегодня принес преотменные известия: Червонный Туз чувствует себя отлично, и Квадрат тоже, как и все товарищи, составляющие их славный отряд… Их заслугами еще несколько центнеров нечестивой гитлеровской требухи теперь удобряют поля Кастелли… Неделей раньше немцы устроили на партизан облаву, и были потери, но у них, в Свободном отряде (такое ему было присвоено название) народ был боевой, он этим сволочам не дался… Что же касается видов на будущее, то близкий конец войны неминуем, это каждому ясно. Разумеется, 28 октября союзники в Рим не войдут, на это рассчитывать нечего…

«Это, конечно, было бы здорово, мы бы тогда устроили немчуре тот еще праздничек!»

Но на то, что это произойдет еще до Нового года, можно вполне полагаться, заключил Джузеппе Второй.

Поделившись подобными радужными откровениями, этот развеселый человек минуты две рылся в своих пожитках, потом, раздав приветствия направо и налево, устремился к двери. В этот момент тряпочную занавеску порывисто отодвинули, из-за нее рывком вынырнул Карло, он разразился смехом.

«Я тоже с тобой!.. С вами!» — проворно поправился он.

На плече у него уже висела сумка, то есть весь его багаж. При косо падающем свете из полуоткрытой двери глаза его, окруженные черными кругами бессонницы, выглядели ввалившимися и более угрюмыми, чем обычно. Раздался раскат смеха, от которого в воздухе повисло эхо почти что непристойное; смутная маска порочности, по временам возвращающаяся на лицо Карло, теперь его совершенно изменила, а точнее, искривила. Но зато все мышцы тела у него вдруг налились словно бы весельем, раскованным, почти спортивным. Джузеппе Второй на секунду оторопел, потом просиял ликующей улыбкой, от которой по всему его лицу побежали морщинки.

«Ну что же! Давно пора!» — воскликнул он, и больше не добавил ничего.

Выходя вместе с ним, Карло Вивальди небрежно махнул ладонью назад, что должно было изображать ироническое приветствие; оно означало, что теперь эта комната со всеми ее обитателями погружалась для него в пену отжившего своего прошлого. Росселла внимательно следила за ним с матрасика, но он начисто забыл с нею попрощаться.

Обложные облака успели порваться на мелкие клочья, но свежий ветерок, который их разорвал, по временам еще веял почти весенним теплом. У Джузеппе Второго опять не было на голове его знаменитой шляпы, но он защищался от непогоды зонтиком, и, увидев это, остающиеся прыснули за его спиной, уж очень занятное было зрелище — партизан с зонтиком. Таким вот образом двое мужчин и прошли вместе через забрызганный грязью луг; старик, проворно семенящий под защитой своего зонта, и молодой, шагавший впереди него развинченной, нескладной походкой — такой походкой ходят обычно молодые негры.

Когда они выходили, Росселла подбежала к двери. Теперь, неподвижно утвердившись на своих четырех лапках у ступенек крылечка, она смотрела, как они удаляются, вытянув мордочку с выражением удивления и тревоги — словно понимая, что в эту минуту прозвучал сигнал, определяющий ее будущую судьбу. Тем не менее, в последующие часы она не удержалась от того, чтобы не поискать Карло, хотя одновременно она знала каким-то кошачьим чутьем, что никогда больше его не увидит. И стараясь не дать себя застукать за этими смехотворными поисками, она ходила возле занавески уклончиво и неопределенно, возмущенно порская прочь, как только кто-то проходил близко от нее. Потом она забралась под штабель парт и пробыла там весь остаток дня, распластавшись между двух столешниц в дальнем углу, где никто не мог до нее добраться, и устремив свои настороженные зрачки в комнату с ее обычной людской суетой.

Когда стало смеркаться, и все напрочь о ней забыли, она вдруг издала странное, полное беспокойства мяуканье, вышла из-под штабеля и принялась слоняться вокруг, продолжая стенать, как бы взывая о помощи. Ее одолевал позыв, набравший силу необыкновенную, такого она никогда еще не испытывала. И тогда она залезла на солому за занавеской, и там через некоторое время родила котенка.

Никто этого не ожидал, поскольку никто не заметил, что она была беременна. Оно и понятно — у нее родился единственный и порядком заморенный детеныш, такой маленький, что его скорее можно было отнести к мышиному, чем к кошачьему племени. Хотя это были ее первые роды, и сама она была кошкой совсем молодой, она тотчас стала хлопотать, обгрызая околоплодный мешок нетерпеливыми и почти яростными укусами, как делают и более опытные кошки-матери. Потом она принялась торопливо облизывать новорожденного, опять-таки подобно всем кошкам-матерям, и лизала, пока котенок не издал своего первого мяуканья, — тоненького, под стать комариному писку. Тогда она улеглась, подставив котенку живот, возможно, полагая, что даст ему молока. Но, видимо, она слишком много голодала, да и сама еще не вступила в зрелую пору, и соски у нее оказались сухими. Она вдруг отстранилась от котенка, поглядывая на него задумчиво и с любопытством. Потом улеглась уже отдельно, на определенном расстоянии, и некоторое время лежала вот так, в покое, глядя перед собою сознательно и грустно, и не отвечая на тоненький и одинокий писк. Потом внезапно навострила уши, уловив голоса братьев Карулины, которые возвращались домой. Как только входная дверь открылась, она бросила на котенка последний равнодушный взгляд и проворно выскочила из-за занавески прямо на улицу.

Ни в тот вечер, ни на следующий день она больше на глаза не показалась, а котенок меж тем агонизировал на соломе, на которой его можно было разглядеть лишь с трудом из-за рыжеватого цвета шкурки, унаследованной от матери. Каждый раз, когда шум в комнате стихал хотя бы на краткий миг, было слышно его тихое и непрерывное мяуканье. Казалось странным, что этот бессильный писк (единственный сигнал, который он мог послать миру) был таким упорным — в этом едва заметном зверьке, обреченном с самого начала, сидела невероятная воля к жизни. Узеппе не решался оставить брошенного котенка, исходящего своим сиротским писком; сидя около него на полу и не осмеливаясь его коснуться, он тревожно следил за малейшими его движениями. Поминутно он высовывался на крыльцо и отчаянно звал: «Осселла! Осселла!». Но Росселла не отзывалась; возможно, она уже блуждала бог знает где, совсем забыв, что только что родила сына. С каждым часом, между тем, мяуканье за занавеской становилось все более слабым. Наконец оно прекратилось, а через некоторое время одна из золовок Карулины зашла поглядеть, взяла котенка за хвост и, браня на все корки беспутную мать, выкинула его в уборную.

Узеппе в этот момент играл во что-то шумное со своими приятелями в углу, где квартировала «Гарибальдийская тысяча». Когда он снова прибежал за занавеску взглянуть на котенка и его не обнаружил, он не стал ничего спрашивать. Он молча сидел за занавеской и расширенными серьезными глазами смотрел на соломенный тюфячок, испачканный кровью Росселлы. Об этом он тоже не стал говорить — ни с матерью, ни с кем-либо другим. Через минуту, отвлеченный какой-то мелочью, он снова кинулся в игру.

Росселлы не было дома целых три дня; на третий день, около полудня, гонимая скорее всего голодом, она вновь появилась в комнате.

«Ах ты дрянь, мерзавка, прощелыга! — завопили на нее женщины. — И не стыдно тебе сюда являться! Бросила своего младенца и дала ему умереть!»

Росселла не вошла, а вбежала — мрачно, решительно, ни на кого не глядя. Кто знает, в какие переплеты пришлось ей попасть за эти дни. Мех у нее потерся, пожелтел, был в грязи, кошка как бы постарела. Тело так осунулось, что вместо боков — теперь, после родов — у нее зияли две дыры. Хвост превратился в бечевку, морда стала треугольной, уши казались огромными, глаза были расширены, полуоткрытый рот ощерен. Она сделалась еще миниатюрнее, чем раньше, и выражением морды походила на карманника, вышедшего в тираж, который, постарев, остерегается всех прочих, потому что за всю свою жизнь он не видел ничего, кроме ненависти. Сначала она распласталась под одной из парт, но поскольку мальчишки старались ее оттуда выкурить, она выскочила, одним броском своего исхудавшего тельца оказалась на вершине штабеля и там уселась в позе совы. Она была настороже, уши отведены назад, глаза, налитые кровью, грозно следили за тем, что происходит внизу. Время от времени она шипела, полагая, что это делает ее страшной, и теперь весь мир от нее попятится. Вдруг ее привлекло то, что двигалось внизу над полом, в направлении угла, принадлежавшего «Гарибальдийской тысяче». Она заметила это раньше других, в следующее мгновение было уже слишком поздно, чтобы ее опередить. Она метнулась с такой скоростью, что у смотревших на это осталось впечатление рыжего луча, косо прорезавшего воздух. Вместо двух канареек, порхавших над полом, вниз свалились два окровавленных комочка.

Почти с той же фантастической скоростью она, испуганная воплями и бранью, которые на нее обрушились, выбежала на улицу — туда, откуда явилась. Три или четыре человека побежали за ней в крайнем возмущении, чтобы побить ее палками, но не догнали, а лишь разглядели вдалеке ее тощий рыжий хвост, который тут же и исчез. С тех пор ее больше никто не видел. Очень возможно, что, несмотря на крайнюю свою худобу, она попала в руки какого-нибудь охотника за кошками, каких много слонялось по их району в те голодные дни. Если сама она с голодухи потеряла былое проворство, то вполне могла сплоховать и закончила свой век на тарелке, от чего ее в свое время предостерегал хозяин, Джузеппе Второй.

В том, что канарейки были растерзаны, женщины, ворча, обвиняли также и Карулину. В самом деле, именно она случайно оставила открытой дверцу клетки, отвлеченная неожиданным появлением Росселлы как раз в тот момент, когда сосредоточенно чистила клетку. Пеппиньелло и Пеппиньелла, возможно, впервые за свою жизнь вспомнили своих свободных предков, оставшихся на Канарах, и решили устроить себе приключение. Но, отвыкнув летать, поскольку родились в неволе, они смогли лишь неуклюже барахтаться в воздухе, словно были двумя птенцами-слетками.

«А что теперь скажет сор Джузеппе? Ведь он тебе даже заплатил, чтобы ты о них заботилась!» — ругали Карулину все остальные; та, поглядывая на мертвых канареек, заливалась горючими слезами. Между тем Узеппе, увидев эти два шарика из перьев, сочащихся кровью, побледнел, подбородок у него затрясся.

«Ма, они больше не летают? — тихо повторял он, пока Ида тащила его прочь, в их угол. — Не летают, мама, да? Они больше не летают!»

Женщины побрезговали касаться крови и не стали подбирать их с пола; они выбросили их на улицу метлой. В следующее утро оказалось, что канарейки исчезли, и вовсе не исключается, что и их тоже съело какое-нибудь млекопитающее — кот, собака или даже человек. В эту пору становилось все больше людей, искавших себе пропитание среди отбросов, а для человека, который считал большим везением найти немного картофельных очисток или прелых яблок, пара жареных канареек могла считаться лакомым блюдом.

Как бы там ни было, Ида сказала Узеппе, что канарейки просто улетели.

Солнце в это утро светило так ярко, что казалось, будто вернулось лето. Ида отправилась за обычными покупками, и тут, наконец, явился Нино, чтобы выполнить свое обещание.

Он сиял и был не менее воодушевлен, чем Узеппе.

«Я возьму братишку, и мы немного прокатимся! — заявил он присутствующим. — Перед обедом я закину его обратно». Потом он написал карандашом записку и положил ее Иде на подушку: «За 4 часа я обернусь туда и обратно. Узеппе. Под гарантию Нино».

Под этими фразами он изобразил собственный герб: Червонного Туза на фоне двух скрещенных мечей.

Он посадил Узеппе верхом себе на шею и вприпрыжку пустился по пустырям, избегая приближаться к строениям. Он добрался до заросшей травой площадки у обочины проселка; там его ожидал грузовичок, в кабине сидели мужчина и женщина средних лет. Узеппе сразу же их узнал — это был кабатчик Ремо и его жена (у них имелось разрешение на грузовик и на перевозку продуктов). В кузове находились бутылки с вином, корзины и мешки — как полные, так и пустые.

Переезд длился около часа и произошел без сучка без задоринки. Никто их не остановил. Узеппе впервые в жизни путешествовал на автомобиле и видел поля. До нынешнего дня он из всего мира знал только квартал Сан Лоренцо, район Тибуртино и его окрестности — Портоначчо и все прочее, а также поселок Пьетралату. Волнение его было так велико, что добрую половину пути он молчал, а потом от переполнявшего его праздничного настроения начал болтать сам с собою и с другими, пытаясь комментировать, в выражениях немыслимых и непонятных, свое открытие мира.

Если бы мимо не проезжали иногда немецкие грузовики и фургоны, и если бы не попадались им остовы машин на обочине проселка, нельзя было бы подумать, что идет война. Роскошные краски осени созревали среди удивительного покоя. Даже там, где землю накрывала тень, солнце светило прямо из воздуха, образуя в нем золотистую вуаль, которая тихо разливалась по небу.

На небольшом перекрестке посреди полей Ремо и его жена высадили двух своих пассажиров и дальше поехали одни, условившись, что приедут на это же место через несколько часов. Снова Нино закинул Узеппе на плечи и вприпрыжку пустился с ним через рытвины, бугры и тропинки, покрытые грязью, идущие среди рядов виноградных лоз и ирригационных каналов, взблескивавших на солнце. Проделав примерно две трети пути, они остановились у домика и увидели девушку, которая, взобравшись на оливковое дерево, трясла ветки, в то время как женщина, стоявшая внизу, подбирала маслины и укладывала их в деревянный ушат. Девушка эта была любовницей Нино, но в присутствии женщины, которая приходилась ей матерью, не хотела этого показывать. Женщина, однако же, это прекрасно знала (да и им было известно, что она знает) и при появлении Нино адресовала ему восторженную улыбку. Девушка в это время слезла с дерева и, бегло посмотрев на прибывших, направилась в домик, надменно при этом приосанившись. Она вышла из него почти сразу же и протянула Нино сверток в газетной бумаге.

«Добрый день!» — церемонно сказал ей Нино.

«Добрый день», — пробормотала она, насупившись и глядя в сторону.

«Вот это мой братишка!» — сообщил ей Нино.

«Ах, вот как?» — нахально сказала она вместо комплиментов, давая понять: если это твой брат, то он, наверняка, такой же пройдоха, как и ты сам.

Нино знал ее достаточно хорошо; он только рассмеялся в ответ и затем сказал:

«Чао!»

«Чао», — буркнула девушка и снова направилась к дереву — неохотно, вразвалочку.

«Ну, и что ты о ней скажешь? — спросил Ниннуццо у Узеппе, снова пускаясь в путь; он считал, что брат вполне годится ему в наперсники. — Ее зовут Мария, — продолжал он. — Мамаша у нее вдова, отец погиб. Как только кончится война, я тут же на ней женюсь, — заключил он шутливо и чуточку цинично. И снова обернувшись к оливковому дереву, он позвал: — Мариулина! Мариулина!»

Девушка, которая сидела на дереве, даже не потрудилась обернуться. Но было видно, как она оперлась подбородком в грудь и тихо усмехается, не в силах сдержать ревнивого удовольствия.

Когда они прошли еще немного, Узеппе, которому не терпелось побегать собственными ногами, начал стучать пятками по груди Нино. Нино спустил его вниз. Даже и на этом последнем участке дорога была испещрена рытвинами, и Нино от души любовался спортивными качествами Узеппе, веселился нисколько не меньше его, ведя его по этим непредсказуемым полям. Выбрав момент, они остановились помочиться, и это тоже стало предметом для веселья, потому что Нино сделал то, что он когда-то вытворял вместе со всеми приятелями-сорванцами: показывая Узеппе, какой он молодец, направил струю высоко в небо, и Узеппе, со своей маленькой струйкой, добросовестно пытался ему подражать. В полях никого не было видно — Нино нарочно свернул в сторону с конской тропы, там можно было нарваться на немцев. Домов не встретилось, только несколько хижин, крытых соломой. Чуть подальше одной из хижин, скрытой в извилине холма, они увидели мула, щиплющего траву.

«Лошадка!» — сразу закричал Узеппе.

«И вовсе не лошадка, — ответил изнутри хижины знакомый голос, — это мул».

«Эппе Второй!» — в восторге закричал Узеппе.

В хижине, низенькой и не очень просторной, сидел партизан Муха и чистил картошку, роняя кожуру в тазик. Когда они вошли, он улыбнулся им губами, глазами, морщинками и даже ушами. Кроме него в хижине были двое молодых парней; они, сидя на земле, отчищали ржавые и заляпанные грязью винтовки, орудуя тряпками, смоченными керосином. Вокруг них валялись в полном беспорядке армейские одеяла, пучки соломы, лопаты, кирки, вещмешки, пузатые бутылки с вином и картошка. Из-под одного одеяла торчали несколько винтовочных стволов. Возле двери стоял автомат, прислоненный к стене; тут же на земле лежала кучка ручных гранат.

«Знакомьтесь, это мой братишка!»

Тот из двух бойцов, что был постарше, низенький крепыш лет двадцати, с круглым лицом и жесткой щетиной, одетый в грязное тряпье (даже на ногах у него вместо ботинок были накручены тряпки) с трудом поднял глаза от работы, которая поглощала его целиком. Но второй адресовал Узеппе широкую дружескую улыбку, простодушную и радостную. Вполне развитый телесно, и ростом под метр девяносто, он розовым лицом выдавал свой шестнадцатилетний возраст. У него был низкий лоб, широко раскрытые глаза молочно-голубого цвета смотрели мимо из-за некой робости, свойственной этому незрелому еще возрасту и контрастировавшей с напускной миной крутого парня. На нем был беловатый грязный френч, надетый на голое тело, армейские брюки и ботинки (брюки ему были коротковаты). На запястье у него красовались немецкие часы, которыми он, наверняка, невероятно гордился, потому что то и дело подносил их к уху, желая убедиться, что они идут.

«Это Дечимо, а это Тарзан, — представил их Червонный Туз. — Держи», — добавил он, бросая тому, что помоложе, то есть Тарзану, сверток, полученный от Мариулины, в котором был листовой табак. И Тарзан, прекратив на минутку чистку оружия, вытащил из кармана френча нож с лезвием на пружине и принялся крошить эти массивные коричневые листья, чтобы тут же наделать из них сигарет-самокруток при помощи газетной бумаги.

«У вас все нормально?» — осведомился Червонный Туз, который отсутствовал в расположении с предыдущего вечера, поскольку провел ночь в Риме с другой девицей, старой своей пассией. Одновременно он, с видом хозяйским и знающим, рассматривал винтовки, подлежащие ремонту, которыми разжился во время последней своей операции. Да, именно он обнаружил их днем раньше на опушке рощи, в которой разбили лагерь немцы, и вчера же, едва стемнело, он, вместе с двумя другими товарищами, отправился за ними, сумев обойти немецких часовых. Правда, он принял участие только в первой фазе операции (впрочем, наиболее опасной) и оставил другим самую трудоемкую работу (то есть транспортировку похищенного оружия на базу) — ему непременно нужно было поспеть на последний трамвай и не опоздать на свидание.

«Как видишь…» — ответил на его вопрос Дечимо, весь, однако, поглощенный своей работой и демонстрируя прилежание почти угрюмое. Дечимо был новичком, он только что прибыл в отряд и не успел еще обзавестись ботинками. Он даже не знал, как обращаться с оружием, и Туз объяснял ему устройство автоматов фирмы «Бреда» и как разбирается затвор карабина, и все остальные вещи. Новые винтовки, только что к ним поступившие, — всего их набиралось штук десять — были итальянского производства, они попали в руки немцев после того, как распалась национальная армия. Нино к итальянскому оружию относился с пренебрежением — дрянь они делают, говаривал он, типичный брак. С другой стороны, для него возиться с оружием было всегда любимым занятием.

«Тут одного керосина мало, — задумчиво заметил Дечимо. — Нужно попробовать еще что-нибудь».

«Думаю, что Квадрат и Петр уже об этом позаботились», — сказал Тарзан.

Петр была боевая кличка Карло Вивальди.

«А куда они запропастились?» — осведомился Туз.

«Пошли в селение насчет продуктов. Да только вот они запаздывают. Им давно пора вернуться».

И Тарзан воспользовался ситуацией, чтобы лишний раз взглянуть на часы.

«В котором часу они ушли?»

«В семь тридцать».

«Что они взяли с собой?»

«У Квадрата свой „П-38“, а Петр взял английский автомат у Гарри».

«А где сам Гарри?»

«Он тут рядом, загорает голышом в винограднике».

«Еще бы, надо же ему отдохнуть, — вмешался Муха, чтобы поддеть Туза, — он же ночью отстоял в карауле две смены подряд. И это после того, как навкалывался вчера вечером — его бросили на половине дороги и велели тащить всю эту артиллерию…»

«Иначе я упустил бы последний трамвай! А он, между прочим, был не один. Там был еще и Дикая Орхидея. Они были вдвоем».

«Орхидея — это зряшный номер. Ты сначала его найди… Тот еще помощничек».

«А сейчас он где?»

«Кто, Орхидея-то? Тоже ошивается где-нибудь в саду…»

«А командир?»

«Он ночевал в селении, вернется после обеда. Кстати, Туз, ты еще не знаешь последней новости… Мы с ним вчера ночью оприходовали этого типа из „Итальянского действия“».

Сообщая эту новость, Тарзан сложил губы в жесткую и презрительную гримасу. Но в то же самое время щеки его покрыл совершенно детский румянец.

«Ага, — сказал Ниннуццу. — Давно пора было. И где вы его сделали?»

«В нескольких метрах от его дома. Он сигарету закуривал. По огоньку зажигалки мы и целились. Он был один. Темно — хоть глаз выколи. Никто ничего не видел. Мы стояли за углом. Выстрелили разом. На все ушло две секунды. Мы были уже на безопасном расстоянии, когда жена завопила».

«Жена теперь в трауре», — заметил Червонный Туз.

«Сдается мне, — воодушевленно заметил партизан Муха, — сдается мне, что не очень-то она рыдала, эта самая супружница, когда немцы устроили облаву по доносу ее благоверного».

«Мерзкий стукач, что и говорить. Поделом ему», — заключил Нино, словно подводя черту.

Одновременно он пристально изучал винтовки, разложенные перед ним на полу, с видом капиталиста, взирающего на собственное имущество.

«Теперь у нас восемь винтовок, и еще шесть штук девяносто первых», — подсчитал за него Тарзан, готовясь запечатать слюной свою самокрутку.

Партизан Муха тоже периодически вмешивался в ревизию арсенала с обстоятельностью заправского эксперта.

«Эти вот штучки они немецкого производства», — сообщил он Дечимо, носком ноги указывая на гранаты.

«Они годятся на взрывчатку, — сказал Червонный Туз. — Я тебе потом покажу, как их разбирать…»

«Да дело известное — сначала вынимаешь запал, потом выталкиваешь тол. Если подмешать к нему пороха…»

«Эппе Второй! А это какая лошадка?» — вмешался в этот момент Узеппе, которого мул продолжал живо интересовать.

«Я же тебе уже сказал — это совсем не лошадка. Это мул».

«Дя! Дя! Он мул, мул! А какая он лошадка?»

«Ну вот, приехали! Мул — это совсем не лошадка. Мул — он наполовину лошадь, а наполовину осел».

«А это как?»

«У него мать лошадка, а отец — осел».

«Или наоборот», — решил вмешаться Тарзан, который был человеком городским, но считал, что все понимает в сельской жизни.

«Нет. Если наоборот, тогда это не мул. Тогда это лошак».

Тарзан принудил себя кисло улыбнуться.

«А где теперь его мама?» — настойчиво допытывался Узеппе у Мухи.

«Ну, где же ей еще быть? Она, наверное, дома, вместе с мужем».

«А ей хорошо?»

«Еще как хорошо! Лучше просто не бывает».

Узеппе рассмеялся, ему тоже стало совсем хорошо.

«А что она делает, играет, да?» — продолжал он выяснять.

«Играет. Она прыгает и пляшет», — заверил его Муха.

Узеппе снова засмеялся — этот ответ полностью отвечал теплившейся в нем зыбкой надежде.

«А мул почему не играет?» — спросил он, указывая на мула, который одиноко пасся на лугу.

«Ну… ему некогда! Ему поесть нужно! Ты же видишь, что он траву щиплет».

Этим Узеппе, вроде бы, удовлетворился. Но на языке у него висел еще один важный вопрос. Он смотрел на мула и размышлял. В конце концов он спросил:

«А мулы тоже летают?»

Тарзан засмеялся. Муха пожал плечами. А Ниннуццо сказал брату:

«Дурачок ты, дурачок!» Он, конечно же, не знал, что именно сообщила Узеппе в день бомбежки давешняя монументальная синьора из Анделы. Но, видя, что на лице брата появилась неуверенная и грустноватая улыбка, он ошарашил его вот такой новостью: «Кстати, ты знаешь, как зовут этого мула? Его зовут Дядя Пеппе!»

«Так что здесь собралось целых три Джузеппе — я, ты и мул! — торжественно возвестил Эппе Второй. — И даже четыре», — поправился он, плутовски глянув на Дечимо.

Тот покраснел, словно только что была выдана государственная тайна. И по румянцу, которым он залился, стало видно, насколько этот парень еще остается ребенком несмотря на отпущенную бороду. Да, настоящее его имя было вовсе не Дечимо, а Джузеппе, и однако же причин, чтобы скрываться под таким псевдонимом, у него было целых две. Во-первых, он теперь был партизаном, но имелось и «во-вторых»: римская полиция давно его разыскивала за воровство и незаконную торговлю сигаретами.

Узеппе широко раскрыл глаза при мысли, что на свете существует столько всевозможных Джузеппе. В этот момент снаружи, совсем недалеко от хижины, раздался взрыв. Все переглянулись. Туз выглянул в дверь.

«Ничего страшного, — сообщил он, обернувшись внутрь. — Это Орхидея, он от большого ума опять охотится на кур с ручными гранатами».

«И хоть бы одну ухлопал! — вздохнул Муха. — Швыряет гранаты в кур, а не добыл еще даже яйца!»

«Пусть только придет, мы ему гранату в задницу заколотим». Ниннарьедду вооружился биноклем и вышел из хижины. Узеппе побежал за ним.

По ту сторону небольшого заросшего лесом клина, который скрывал хижину из виду, открывалась долина, засаженная оливковыми деревьями и виноградником; вся она была испещрена канавами с водой, отражающей солнечные лучи. По воздуху из дальних полей доносились голоса людей и животных; время от времени пролетали самолеты, оставляя за собою звук, подобный звучанию гитарных басов.

«Это англичане», — объявил Нино, рассматривая их в бинокль. За полями, на самом дальнем плане просматривалось Риттенское море. Узеппе моря никогда раньше не видел, и эта фиолетово-голубая полоска была для него просто чужеродным мазком на фоне неба. «Хочешь тоже посмотреть в бинокль?» — предложил ему Нино.

Узеппе потянулся к нему, привстав на цыпочки. Такой случай предоставлялся ему впервые. Нино, поддерживая бинокль своей рукой, приложил его к глазам брата.

Сначала Узеппе увидел фантастическую красно-бурую пустыню, всю испещренную тенями; эти тени ветвились, переходя куда-то вверх, а там, вверху, плавали два восхитительных золотых шарика (на самом деле это был отросток лозы, находящийся довольно близко от них). Потом, поведя биноклем, он увидел небесно-голубую поверхность воды, та пульсировала и трепетала, давая множество разноцветных бликов; на ней зажигались и гасли пузырьки света, потом вдруг выше нее победно побежала череда облаков.

«Ну, что ты там видишь?» — спросил у него Ниннуццо.

«Там море…» — несмело прошептал Узеппе.

«Да», — подтвердил Нино, опускаясь рядом с ним на колени, чтобы попасть в его поле зрения. — «Ты, старик, угадал. Это и есть море».

«А каляблик? Он где?»

«Сейчас там кораблей нет. И все-таки, Узе, как-нибудь мы, знаешь, что сделаем? Мы сядем с тобой на пароход и махнем в Америку!»

«В Америку?»

«Ну да. Ты что, не согласен? То-то, раз согласен, целуй меня, живо!»

Из низины, что начиналась у подошвы холма, появился Дикая Орхидея. У этого паренька было угловатое и тощее лицо, на глаза ему спускались черные пряди волос, на голове красовалась феска авангардиста, какую носили члены фашистских отрядов, но на феску эту он налепил красные звездочки, серпы и молоты, а также цветные галуны и прочие украшения в этом роде. Под красной жилеткой, испещренной дырами, он носил комбинезон механика — совсем ветхий, перехваченный в талии ремнем, на котором висели ручные гранаты. Ноги у него были обуты в ботинки светлой бычьей кожи, какие носили тогда итальянские солдаты; ботинки были почти новые.

Он не принес с собою ни курицы, ни какой-нибудь другой добычи. Направление он держал на хижину; Нино кинул ему вслед: «Дерьмо!» и более не обращал на него внимания. В сопровождении Узеппе, который не отставал от него ни на шаг, Нино обшаривал окрестные поля, водя по ним биноклем, и вдруг возле гор заметил нечто, возбудившее его живой интерес. Не более чем в шестистах или семистах метрах от них, если считать по прямой, трое немецких солдат, выйдя из-за оливковой рощицы, направлялись вверх по козьей тропе, которая, пересекая несколько деревень, соединялась с проселком по другую сторону горы. Один из этих троих, голый по пояс, нес на плечах мешок, в котором, как оказалось позже, сидел живой поросенок, по всей вероятности, реквизированный в одном из крестьянских домов. Эти трое карабкались вверх не торопясь, словно находились на прогулке. Более того, судя по походке, они явно были навеселе.

Еще до того, как они исчезли за поворотом тропы, Нино, изрядно возбужденный, вернулся в хижину и объявил, что пойдет наверх посмотреть, как там дела, и поищет двух задержавшихся, Петра и Квадрата — они, мол, сейчас должны быть где-то на спуске… В адрес Узеппе, остававшегося на лужке в обществе мула, он крикнул, чтобы тот пока что поиграл на воздухе и подождал его, Нино, а вернется он совсем быстро. Всем остальным он торопливо дал множество указаний на тот случай, если задержится.

Тарзан решил пойти вместе с ним. Пробираясь через заросли, вероятно, тем же самым путем, по которому спустились с горы Петр и Квадрат, они рассчитывали, будучи легки на ногу не хуже коз, опередить трех немцев на подъеме, изготовиться и поджидать их на наблюдательном пункте, оборудованном у вершины, а там захватить их врасплох на крутом повороте тропы.

В то время как оба они весело и лихорадочно договаривались о деталях этого плана (на это ушло не более минуты), со стороны горы в спокойном воздухе донеслись выстрелы — сначала несколько винтовочных, за ними автоматные очереди, потом опять два или три одиночных. Торопливый осмотр с помощью бинокля, направленного в ту сторону, не позволил никого обнаружить ни на тропе, ни около нее. Они заторопились. Выходя вместе с Тузом из хижины, Тарзан засунул себе под френч автомат, что был прислонен к стене возле двери.

Тем временем Узеппе послушно приготовился ждать Ниннуццо. Прежде всего он придирчиво осмотрел маленькую площадку вокруг хижины. Он попробовал поговорить с мулом и неоднократно назвал его по имени — Дядя Пеппе, но мул ничего не ответил. Потом он обнаружил голого человека; у него росли рыжие пучки на голове, в паху и подмышками. Человек лежал на лужайке среди виноградных посадок, раскинув руки, и храпел. Потом, когда Узеппе стал обследовать, встав на четвереньки, маленький заросший молодым леском участок у подножия холма, он среди прочих занятных и даже чудесных вещей увидел что-то вроде мыши — у зверька была гладкая шерстка, крохотный хвостик, очень большие передние лапки и очень маленькие задние. Он выбежал мальчику навстречу с невероятной скоростью, уставился на него сонными маленькими глазками, затем, глядя на него все так же пристально, побежал так же быстро, но уже назад, и вдруг исчез в земле!

Однако же все это были события второстепенные по сравнению с событием главным, важности чрезвычайной, которое с ним приключилось в эту минуту.

Среди одинаковых деревьев немного позади росло одно дерево иной породы (возможно, ореховое) со светлыми, очень красивыми листьями, отбрасывающими пеструю тень, куда более темную, чем тень от олив. Проходя возле него, Узеппе увидел двух птичек, которые переговаривались, оживленно щебеча, и при этом целовались. И, разумеется, он с первого взгляда признал в них Пеппиньелло и Пеппиньеллу.

На самом-то деле эти две пичужки вряд ли были канарейками, а скорее всего чижами — птичками скорее лесными, нежели комнатными, которые возвращаются в Италию только на зимовку. Но по форме, а также и по желто-зеленой расцветке перьев их можно было вполне спутать с канарейками из Пьетралаты; у Узеппе по этому поводу не возникло никаких сомнений. Ясно было, что эти двое певунов утром вылечились от своей болезни, заставившей их обрызгать пол кровью, и прилетели сюда прямо за их грузовиком.

«Калалейки!» — окликнул их Узеппе. Птички не улетели, более того: в ответ они затеяли музыкальный диалог. Вообще-то говоря, это был даже не диалог, а скорее песенка, состоящая из одной-единственной фразы, которой чижи перебрасывались попеременно. Тот, чья очередь наступала, перепрыгивал на верхнюю ветку и начинал щебетать, оживленно потряхивая головкой, а закончив, спрыгивал вниз. Песенка состояла всего-то из дюжины слогов, которые распевались на две или три ноты все одни и те же, за исключением едва заметных вольностей и вариаций, и высвистывались они в темпе аллегретто нон брио — веселого и с блеском. А слова, которые Узеппе слышал совершенно ясно, звучали примерно так:

Это шутка, это шутка, это просто шутка!

Пичужки, прежде чем взлететь и раствориться в воздухе, повторили эту свою песенку по меньшей мере раз двадцать — они, конечно же, старались научить Узеппе. И Узеппе, действительно, с третьего повтора усвоил ее наизусть, и впоследствии держал в своем репертуаре, так что мог напевать ее или насвистывать. Однако же, не объясняя причин, он эту знаменитую песенку, сопровождавшую его в течение всей жизни, так никому и не сообщил — ни тогда, ни позже. И только в самом конце жизни — это мы еще увидим — он познакомил с ней двух своих друзей — мальчугана по фамилии Шимо и собаку. Но Шимо, по-видимому, тут же эту песенку забыл — в отличие от собаки.

Из хижины Муха позвал Узеппе — он хотел угостить его вареной картошиной. В дополнение к картошине и Дикая Орхидея, закончивший обход виноградников, преподнес ему гроздь винного винограда — кожура там была толстенная, и ее следовало выплевывать, зато мякоть оказалась несказанно сладкой. Тем временем Узеппе все повторял: «Калалейки! Калалейки!», стараясь объяснить что-то Джузеппе Второму и воодушевленно дергая его за рукав. Но поскольку Муха, поглощенный своими мыслями, не уделял ему должного внимания, Узеппе так и не смог рассказать ему историю о чудесном воскрешении канареек. И после этого он никому уже ни словом не обмолвился о своей встрече с парой оживших пичужек.

В хижине трое оставшихся партизан совещались насчет возникшей чрезвычайной ситуации; они полагали, что Туз не так-то уж и скоро вернется из своей вылазки в горы. Речь шла о том, следовало ли отрядить кого-нибудь, чтобы посоветоваться с Очкастым (это был их командир); ведь если стычка с тремя немцами произойдет на ближнем отрезке тропы, да еще и с непредсказуемым исходом, то следует опасаться, что немцы тут же начнут прочесывать всю эту зону… Кроме того, нужно было побыстрее освободиться от Узеппе, вручив его верному человеку, который вовремя доставит его к проселку и передаст шоферу грузовичка.

Между тем после тех первых выстрелов больше ничего не было слышно.

Среди всякого снаряжения, которое было у Мухи, имелся и бинокль. Он, однако, не был военным трофеем, этот небольшой прибор принадлежал лично ему. В прошлом он брал его с собой в театр и с галерки наслаждался всевозможными спектаклями — в частности «Тоской» с Петролини и Лидией Джонсон, к которым он питал особую слабость. Сейчас, ведя эту дискуссию, Муха то и дело выходил за дверь и водил своим биноклем по горам. И для всех них явилось большим сюрпризом, когда, опережая все их прогнозы, в окулярах бинокля возникла вся группка отлучившихся в полном составе. Она вышла из кустов не более чем в ста метрах от тропы и, пройдя через долину, стала подниматься к хижине. Впереди шли рядком Туз и Квадрат, за ними следовал Тарзан, тащивший порванный и забрызганный кровью мешок, перевязанный веревкой. Сзади всех, на некотором отдалении шагал Петр. Кроме битком набитых вещевых мешков, каждый из них тащил какой-то добавочный груз. По прибытии они сложили все это в хижине, кроме погибшего в перестрелке поросенка, которого Тарзан вызвался освежевать в лесу. Они принесли керосин и продукты — кукурузные лепешки, сыр, соль. Кроме того, в вещмешках оказались высокие армейские ботинки, плащ-палатки, два немецких пистолета вместе с портупеями, зажигалка и фотоаппарат «Контакс». Тотчас Дечимо лихорадочно засуетился и стал примерять немецкие ботинки. В хижину вошел и тут же к ним подключился Гарри. Он в восторге повторял:

«Велье-ко-льепно! Велье-ко-льепно!»

Он еще не вполне проснулся. «Великолепно» — это было одно из немногих итальянских слов, которые он успел выучить. Он ведь и в самом деле был англичанином, бежавшим из-под стражи при обстоятельствах, которые были под стать эпизоду из фильма — при побеге он умудрился забрать обратно даже собственное личное оружие! К отряду он присоединился совсем недавно. Ему тут же были выданы трофейные часы.

В это время тела трех немцев, забросанные ветками и землей, лежали в яме на обочине тропы, в двух третях пути к вершине. Квадрат и Петр вдвоем выполнили эту невеселую работу. И когда они, двигаясь напролом, пробрались через заросли и встретились с Тузом и Тарзаном, все уже совершилось. Однако же никто из двух триумфаторов не имел охоты разговаривать о случившемся. У Петра глаза были совсем безжизненные, лицо осунулось и подурнело от неимоверной усталости. Едва сняв с плеч вещевой мешок, он ушел в рощицу за хижиной, рухнул на траву и в то же мгновение заснул, дыша широко раскрытым ртом, словно наркоман, накурившийся опиума. Квадрат уселся на пол в углу хижины и сжался в комочек, жалуясь на упадок сил и на то, что не чувствует ни рук, ни ног. Лицо у него было необычно бледным, казалось, его вот-вот стошнит; глаза у него были воспалены. Он сказал, что есть ему не хочется, и говорить тоже неохота, и в сон его не клонит. Он просто отдохнет немного, посидит вот так в сторонке, и недомогание тут же пройдет.

Лишь много позже он поделился с Тузом обстоятельствами происшедшей стычки, в ходе которой Карло, ставший теперь Петром, совершил поступок ужасный, до того ужасный, что сам Нино был потрясен рассказом друга.

«И подумать только, — тихонько заметил Нино, слушая Квадрата, — ведь в тот вечер, за ужином… Ты помнишь? Там, в Пьетралате, он говорил, что отвергает насилие…»

Но оба согласились, что Петр имел полное право действовать так, как действовал. В самом деле, как Нино и предчувствовал с самого начала, Петр, он же Карло, не просто подвергался политическим преследованиям, но был еще и евреем (и звался он совсем не Вивальди и не Карло), а в отряд он решился вступить, получив известие, что его родители, и дед с бабкой, и сестренка, скрывавшиеся под вымышленными именами на Севере, были раскрыты (здесь, конечно, не обошлось без доносчика) и депортированы немцами. Но даже несмотря на все это, Квадрат, припоминая сцену стычки, весь холодел так, что на голом его предплечье высыпали мурашки.

Известие, что трое немцев бродят по горе, дошло до Квадрата и Петра в самом начале дня, когда они зашли к знакомому крестьянину, чтобы перехватить съестных припасов. Все крестьянские дворы, передавая новость из уст в уста, получили наказ прятать скот и продукты и держать ухо востро, потому что трое фрицев «вышли на охоту за жратвой» и шарят по домам с обычной бесцеремонностью, свойственной нацистам; она вызывала к ним ненависть всюду, где они появлялись. Квадрату и Петру было совсем нетрудно выйти на их след, тем более, что Квадрат родился в этих краях и знал здесь каждый куст и каждого человека. Они решили, что укроются в засаде и в нужный момент захватят немцев врасплох. Ждать им пришлось дольше, чем они рассчитывали, потому что эти трое, раздраженные убогостью улова, пошли по чужим домам совсем уж широко, и при этом подбадривали себя вином. Наконец, из своего убежища среди зарослей Квадрат и Петр увидели, как немцы появились на тропе, а еще раньше услышали их хмельные голоса. Они пели по-итальянски, немилосердно коверкая слова, модную тогда песенку:

Море, зачем

ты мне шепчешь вечерние грезы…

Они пели хором, они веселились, щеки их разрумянились, кители расстегнулись сами собой… Более того, самый молодой из них, бывший и самым толстым, нес на спине мешок, и по этому случаю снял и китель, и рубашку, оставшись по пояс голым. Квадрат выстрелил первым, с ближнего расстояния, метя в грудь тому, что был постарше остальных — статный, крупный, лет тридцати… Он поднес обе руки к груди, вскрикнув хрипло и удивленно, как-то диковинно крутнулся в воздухе и рухнул лицом вниз. Мгновенно его приятели инстинктивным и судорожным жестом бросили руки к пистолетам, но вытянуть их из кобуры они не успели — хлестнули две очереди, выпущенные из своего автомата Петром, который сидел в кустах чуть поодаль. На неуловимую долю секунды их взгляды и взгляд Квадрата перекрестились. Один упал на колени и на коленях же прополз с полметра вперед, бормоча что-то нечленораздельное. Третий, тот, что был без кителя, левой рукой держал некоторое время свой мешок, обвитый веревкой, затем со странной медлительностью он его отпустил. Внезапно издав панический крик, он сделал шаг в сторону и взялся рукой за низ живота. Но прошло всего несколько мгновений, раздалась еще одна очередь — и оба они упали совсем недалеко от первого немца.

От трех тел, распростертых на тропе, не исходило больше ни звука: но вот эту камнем нависшую паузу разорвала леденящая душу мольба, похожая на плач новорожденного. Она исходила из куста, росшего у откоса тропинки. Это кричал захваченный в плен поросенок. Задетый последней автоматной очередью, он то ли откатился в заросли, то ли сумел туда дотащиться, и там залился спазматическим визгом, похожим на человеческие крики — так визжат все его собратья, когда им приходит конец. Потом наступила полная тишина, и Квадрат вышел на тропинку. Из трех подстреленных немцев двое, по-видимому, были уже мертвы, и только самый старший, тот, которого подстрелил он сам, еще слегка вздрагивал. Вдруг он попытался поднять лицо от земли, отплевываясь кровавой слюной и бормоча: «Mutter… Mutter…».[14] Квадрат прикончил его револьверным выстрелом в голову. Потом он перевернул второго и увидел, что тот выкатил глаза и не дышит. Однако последний немец, тот, что был без кителя и рубашки, лежал на спине закрыв глаза и казался мертвым, но при его приближении немец передернулся в лице и с трудом поднял руку.

Квадрат готовился выстрелить и в этого, но тут Петр выпрыгнул из кустов на тропу и, криво усмехаясь, проговорил:

«Не надо, не стреляй. С этим я сам разберусь».

Квадрат протянул ему револьвер, решив, что тот хочет лично прикончить немца. Но Петр револьвер оттолкнул; изнемогая от ярости, он своим тяжелым ботинком нанес ужасающий удар в запрокинутое лицо солдата. Выждав несколько мгновений, он повторил это движение несколько раз, все с той же безумной энергией. Квадрат отошел на шаг, отвернул лицо, чтобы не видеть, но он поневоле слышал звуки этих ударов, их грубую увесистость, регулярность интервалов между ними, создававшую какую-то неслыханную ритмическую последовательность в замершем вселенском пространстве. На первый удар немец реагировал хриплым подавленным воплем, в котором еще был оттенок протеста; но тут же эти вопли ослабли и в конце концов перешли в тихие, чуть ли не женские постанывания, почти вопросы, в которых звучала непонятная стыдливость. Удары продолжались; после прекращения жалоб их ритм участился. Внезапно Петр, сделав несколько крупных шагов своей развинченной походкой, оказался перед Квадратом.

«Он подох», — объявил Петр, переводя чуть сбившееся дыхание, как человек, только что закончивший полезную физическую работу. Взгляд его все еще выражал остервенение, лоб лоснился от пота. Подбитый гвоздями ботинок был обрызган кровью.

Теперь оставалось только снять с мертвецов оружие и все пригодное снаряжение — так требовали законы партизанской войны; потом следовало спрятать тела. Когда они в самом начале выбирали место, то оба учли, что на соседнем поле, начинавшемся сразу за тропой, имеется широкая и длинная яма, дно которой еще было покрыто жидкой грязью после недавних дождей. И первым, волоча его за ноги, они забросили в эту яму немца, разгуливавшего без кителя. Лица у него больше не было, было что-то бесформенное, сочащееся кровью; с ним контрастировала необычная белизна его мускулистого торса; все выглядело как-то нереально. Кровь, обильно капающая из ран в животе, пятнами впитывалась в штаны серо-голубого мундира. А вот ботинки кровью намазаны не были, но все же снимать их они не стали. Оставили они на мертвеце и пистолет, и все остальное — даже часы. Но с другими телами они обошлись согласно обычным правилам, потом швырнули их в яму поверх первого и забросали землей и ветками. В заключение Квадрат забрал и трофейного поросенка, бездыханно валявшегося за кустом. Всего, от первого выстрела и до самого конца, акция заняла считаные минуты.

Сразу же после возвращения в хижину Туз и все прочие принялись снаряжать мула. Очень скоро появилась девушка Мария, та самая, которую Туз называл Мариулиной. Она, помимо всего прочего, взялась доставить Узеппе на муле на тот самый проселок, где была назначена встреча с грузовиком. Туз не мог сопровождать брата, поскольку был занят разными неотложными приготовлениями; кроме того, он ждал пресловутого Очкастого. Он посадил Узеппе на мула, махнул ему рукой и пообещал, что они очень скоро увидятся. Подмигнув ему украдкой, как товарищу по борьбе, Нино шепнул, что в одну из ближайших ночей он будет принимать участие в большой акции на виа Тибуртина, а потом, скорее всего, придет отсыпаться к ним в Пьетралату.

Мул Дядя Пеппе тронулся в путь нагруженным свыше всякой меры. Кроме Мариулины и Узеппе, он нес на себе огромный тюк с ветками и кольями; под ними на самом-то деле было скрыто оружие, гранаты и боеприпасы, которые Мариулина должна была доставить одному крестьянину, поддерживавшему связь с другим отрядом. Узеппе обосновался впереди, спиной он прислонялся к груди Мариулины, которая сидела на муле, раскорячив ноги, как заправский наездник. На ней было коротенькое черное платьишко и черные чулки домашней вязки, подвернутые над коленями. На ходу были видны — и справа, и слева — ее голые ляжки, округлые и привлекательные; они, как все, что было у нее обнажено, имели цвет розовеющего персика, к которому примешивался легчайший коричневатый тон. Лицо ее сохраняло обычное хмурое выражение. В течение всего путешествия (подъем и спуск по тропе и крюк к проселку) она разговаривала только с мулом, покрикивая ему то «Ха-а-а!», то «Хи-и-и!». На многочисленные вопросы она, самое большее, отвечала «Ну, да» и «Ну, нет», очень часто совсем невпопад. Дядя Пеппе шествовал вперед не спеша, отчасти из-за тяжести груза. На некоторых участках пути Мариулина спешивалась и тянула мула за уздечку, сердито восклицая «Хи-и-и!». Огненно-рыжие волосы падали ей на глаза; Узеппе в это время крепко держался за упряжь, чтобы не свалиться.

Узеппе эта поездка понравилась чрезвычайно. Он тоже держал ноги, как Мариулина — одну справа, другую слева, подобно бывалому всаднику. Перед глазами у него была темно-коричневая грива Дяди Пеппе и пара стоящих торчком ушей, не совсем лошадиных: и не совсем ослиных, между которыми в качестве украшения колыхался растрепанный зеленый султанчик из перьев, и для Узеппе эта, а также и все другие особенности мула, пусть даже самые мелкие, были достопримечательностями, достойными самого живого интереса. Вокруг него, как самое увлекательное на свете зрелище, тянулись поля, освещенные совсем иначе чем утром. А если он оборачивался и глядел вверх, то встречал глаза Мариулины, желто-апельсинового цвета, с черными бровями и ресницами, и ее лицо, которое на солнце все покрылось сеткой веснушек, словно у нее на голове была большая шляпа с вуалью. Узеппе заключил, что Мариулина — невероятная красавица и любуясь ею, можно все забыть.

Когда кончился спуск, мимо них проследовало несколько немцев, и они тоже вели в поводу мула с наваленной на него поклажей. «Мул! Это мул?!» — воскликнул Узеппе, радостно приветствуя проезжавших.

«Ну, нет…» — отозвалась Мариулина, которой уже надоело отвечать.

«Это акличани?» — опять воскликнул Узеппе, повторяя слово, которое слышал от брата при пролете самолетов.

«Ну да», — нетерпеливо ответила она.

Грузовичок уже ждал их у перекрестка. Она передала Узеппе хозяину кабачка, который выбранил ее за опоздание.

«Ты с утра глупая, или уродилась такой?» — спросил он.

Она, никого не удостоив ни приветом ни ответом, тут же крикнула мулу: «Хи-и-и!» и покинула их. Обратно она вернулась пешком, шагая рядом с мулом.

9

На этот раз Ниннарьедду не сдержал обещания. Прошел почти год, прежде чем он появился снова. За восхитительным солнечным утром, которое Узеппе провел, путешествуя по партизанским краям, последовали дни холодные и дождливые. Предместье Пьетралата превратилось в грязное болото.

В их большой комнате, где дверь была теперь плотно притворена, стояла ужасная вонь еще и потому, что близняшки из-за холода и паршивой пищи заболели поносом. Они похудели, пребывали в плохом настроении, плакали и непрестанно ерзали в своих запачканных пеленках.

Членам «Гарибальдийской тысячи» было холодно, и они перестали на ночь раздеваться. Они спали, натянув на себя все что могли, да и большую часть дня проводили, сидя на матрацах, закутавшись в одеяла и прижавшись друг к другу. Мужчины и женщины занимались любовью во всякий час дня, не обращая ни на кого внимания. Между ними пошли интриги, ревность, бурные сцены, в которых принимали участие и старики. Общий свальный грех сделал их всех драчливыми. К звукам граммофона постоянно примешивались вопли, оскорбления, звуки оплеух, плач женщин и ребятишек. Порою разбивалось вдребезги то или другое стекло, его как-то чинили, наклеивали бумажные полоски. Ночь спускалась рано, из-за беспорядков в городе немцы передвинули комендантский час на семь вечера. Ездить на велосипедах запрещалось уже после пяти, а общественный транспорт — штука весьма редкая — переставал работать в шесть.

Таким образом, все они по вечерам становились пленниками барака. Одним из привычных занятий в такие вечера стала охота на мышей и тараканов. Однажды Доменико ногами прикончил мышь на глазах у Узеппе, который кричал «Не надо! Не надо!».

Мыши, которые и в прошлом забредали в эту большую полуподвальную комнату, после бегства Росселлы почувствовали себя совсем вольготно. Теперь они так и кружили вокруг съестных припасов, запасенных «Тысячей», возможно, предчувствуя повальное бегство с корабля. Дело в том, что члены «Тысячи», которым осточертело ждать освобождения, никак не желавшего наступать, начали понемногу переселяться в разные другие убежища. Первой ушла семья Сальваторе, вместе с сыновьями Коррадо, Имперо и прочими — после того, как произошла бурная ссора, закончившаяся полной размолвкой. Впрочем, довольно скоро сам Сальваторе пригласил всех оставшихся разделить с ним некое жилье, которое было гораздо удобнее, никем не занято и стоило сущие пустяки — его присмотрели какие-то его знакомцы из Альбано. После чего и Доменико с семьей, вместе с бабушкой Диндой, сестрой Мерчедес, Карулиной и всеми прочими выехал и присоединился к остальной части династии.

Прощальное утро осталось во всеобщей памяти, ибо ознаменовалось хаотическим беспорядком. Карулина была взвинчена, то и дело плакала, бегала туда и сюда, потому что близняшки все время пачкались, понос у них обострился. Пеленок имелось немного, Карулина героически стирала их и перестирывала при помощи всякого рода самодельного мыла и отвратительных стиральных порошков, а они никак не желали сохнуть. Развешанные на веревках, натянутых через всю комнату, испещренные желтыми пятнами, эти пеленки роняли воду на пол, на еду и на свернутые матрацы. Со всех сторон на Карулину обрушивались укоры и вопли, а от золовки ей достался даже подзатыльник. Откуда-то издалека доносился гул бомбежки; старенькие бабушки, напуганные уханьем разрывов, взывали к Папе Римскому, и к предкам, почившим в Бозе, и ко всем святым, стараясь перекричать друг друга, Доменико же клял вслух все и вся. Насколько я помню, в те времена ездить на частных машинах запрещалось, но молодежь «Гарибальдийской тысячи» какими-то левыми путями сумела раздобыть автофургончик скаутского общества юных фашистов со всеми необходимыми разрешениями, вдобавок и Сальваторе прислал некое мотосредство на трех колесах. К сожалению, на практике оказалось, что этот транспорт не способен вместить всех отбывающих и их имущество. Дело в том, что члены «Тысячи» решили увезти с собою и матрацы, которые в свое время им выдала взаймы окружная больница — как эвакуированным; они и теперь, переезжая на другое место, все еще оставались эвакуированными — так они считали… Упаковка вещей и погрузка их в конце концов обернулись какой-то маразматической свистопляской. На полу лежали раздувшиеся до невероятия свертки из матрацев, в которые были засунуты котлы и посуда. Доменико, доведенный до бешенства, принялся эти матрацы пинать. Пеппе Третий, Аттилио и их мамаша хором орали и визжали. И тогда самый старенький из дедушек, супруг молчаливой бабули, расплакался, как младенец, умоляя, чтобы его оставили здесь и дали ему спокойно умереть, и похоронили непременно бы здесь, в Пьетралате, в крайнем случае просто опустив в болото.

«Похороните меня, — повторял он, — похороните меня, и этой ночью я спокойно буду спать на небесах!» А бабуля, жена его, слушала и пронзительно восклицала: «Иисус! Иисус!»

Наименьшее волнение выказывала сестра Мерчедес. До самого последнего мгновения она сидела на своем табуретике, по пояс закутанная в одеяло, из-под которого на этот раз все съестные припасы были извлечены. Она лишь повторяла нараспев:

«Да угомонитесь вы хоть немного, креста на вас нет!»

Ее муж, Джузеппе Первый, сидел возле нее в импровизированном шерстяном колпаке, заходясь в приступах катарального кашля.

Было решено, что часть этой компании, и в том числе Карулина с дочерьми, доберется до нового местожительства на трамвае. Прощаясь, Карулина подарила Узеппе на память пластинку с комическими песенками, каковую, увы, без граммофона, уже уложенного в багаж, теперь нельзя было слушать. Впрочем, пластинка была так заезжена, что давно уже издавала лишь скрип и треск. И еще она оставила ему на память, подмигнув в знак полной доверительности, мешочек, забытый ее родней, в котором было около килограмма плоского гороха — овоща, похожего одновременно и на фасоль, и на чечевицу.

В момент их отбытия на небе слегка проглянуло солнце. Последней в череде выходящих была Карулина, перед ней в дверь прошла ее римская золовка, несшая на руке Челестину, а на голове — битком набитый чемодан, не желавший закрываться. Сама же Карулина несла на руках Розинеллу, а на голове — сверток с мокрыми пеленками. И если бы не отчаянный плач, исходивший из двух кулей, то весьма нелегко было понять, что эти два куля, несомые бережно на руках, являются младенцами. В самом деле, Карулина, в качестве крайнего средства, упаковала малышей во все мыслимые тряпки, которые только смогла найти. В ход пошла занавеска Карло Вивальди и остатки даров дам-благотворительниц, и даже оберточная бумага — Карулине заранее было невероятно стыдно, что в трамвае, идущем в Кастелли, пассажиры учуют запах и поймут, что ее дочери страдают поносом.

Окликаемая другими, шедшими впереди нее, которые то и дело оборачивались и грубо поторапливали, она спешила, но с трудом преодолевала жидкую грязь в своих летних туфлишках, стоптанных до состояния домашних тапочек. Поношенные дамские чулки, которые она натянула, были ей чересчур велики и на пятках собирались пузырями, а из-за груза, заставлявшего ее перекашиваться на сторону, походка ее была даже более сбивчивой, чем обычно. Вместо пальто на ней был криво скроенный жакет, переделанный из пиджака ее брата Доменико. Из-под свертка с пеленками виднелся аккуратный пробор, деливший ее волосы на две крупных пряди вплоть до самого затылка, и кончавшиеся двумя косичками по бокам, которым поклажа не давала торчать.

Прежде чем миновать поворот тропинки, она обернулась и попрощалась с Узеппе, улыбнувшись своим большим ртом, обращенным кверху. Узеппе стоял, не двигаясь, по эту сторону земляной кучи и смотрел, как она уходит. Он ответил ей тем своим особым приветствием, которое употреблял лишь иногда. Это было прощание наперекор сердцу, он медленно-медленно раскрывал и снова сжимал поднятый кулачок. Он был серьезен, легкая и смутная улыбка едва проступала на его лице. На голове у него была шапочка велогонщика, которую сама же Карулина для него и приспособила, а на теле все те же штаны в стиле Чарли Чаплина, заправленные в сапоги, нареченные «фантазией», и плащик, доходивший до пят, который во время прощания раскрылся, демонстрируя свою красную подкладку.

Несколькими месяцами спустя страшная бомбежка обрушилась на район Кастелли. Она почти разрушила городок Альбано. Услышав это известие, Ида подумала о «Тысяче» — уж не уничтожено ли безвозвратно их многочисленное племя? Но нет, они остались целы и невредимы. Следующим летом получилось так, что Нино, проворачивая какие-то свои дела, попал в Неаполь и там повстречался с Сальваторе, который тут же зазвал его к себе домой. Они жили в уцелевшей части особняка, полуразрушенного налетами, в помещении бывшей великосветской гостиной, в которую теперь — поскольку лестница обрушилась — нужно было входить через окно, пользуясь чем-то вроде подъемного моста, сколоченного из досок. Там же жила и Карулина, которая, в силу естественной логики судьбы, теперь якшалась с солдатами союзной армии. Немножко прибавив в росте, она была еще худощавее, нежели в бытность в Пьетралате, и на ее совсем уж миниатюрном личике глаза, подведенные тушью, казались теперь огромными. Рот, и без того большой от природы, теперь был подчеркнут помадой и выглядел вдвое шире. А шаги ее худеньких ног, приподнятых высокими каблуками, теперь казались еще нескладнее. Но ее манера смотреть на собеседника, и все ухватки, и говорок — все это ни капли не изменилось.

Никакого следа девочек-близняшек не наблюдалось, а спросить о них Ниннуццо как-то позабыл. За то короткое время, что он у них пробыл, появился американский солдат-негр, любовник Карулины, он был очень доволен, ибо на следующий день отбывал в свою Америку.

В качестве подарка он, по выбору самой Карулины, притащил ей одну из тех на весь мир известных шкатулочек — их делают в Сорренто, — которые, если покрутить ключиком, начинают фальшиво наигрывать какую-нибудь песенку. На наборной крышке шкатулки красовалась целлулоидная кукла, одетая в жилетку и фиолетовый нейлоновый комбинезончик, и каждый раз, когда пружину заводили, кукла под песенку начинала кружиться на крышке. Карулина была очарована этим танцем под музыку; едва кончался завод, она тут же подкручивала пружину с важным и озабоченным видом собственницы. При всем этом присутствовала и бабушка Динда, и она, желая оправдать перед гостем фанатическую увлеченность Карулины, пояснила, что это ее первая кукла. Потом бабушка Динда сама принялась напевать, уже со словами, старинную ариетту, заложенную в шкатулку, помогая себе ужимочками в кафешантанном стиле. В качестве угощения гостям предложили виски и жареную картошку.

Однако же Ниннуццо впоследствии об этой встрече не вспомнил и Иде о ней не сказал; Ида же, зная, как велик Неаполь, и какая бездна народу там живет, даже и не подумала спросить у него, не встречал ли он в этом бедламе кого-нибудь из «Тысячи». В итоге у Иды навсегда осталось подозрение, что вся «Гарибальдийская тысяча» погибла под развалинами Альбано.

После того, как последние члены «Тысячи» обогнули поворот, Узеппе вернулся и обнаружил, что комната теперь стала огромной. Его маленькие шажки порождали эхо, а когда он позвал: «Ма!», и Ида ответила ему: «Да?», то оба их голоса прозвучали совсем иначе, чем раньше. Все было неподвижно. Среди мятой бумаги и отбросов сейчас не было видно ни мышей, ни тараканов. В глубине тупого угла осколки лампадки для поминовения усопших, разбитой в суматохе, лежали на полу вместе с фитильком в лужице разлившегося масла. Посреди помещения так и остался упаковочный ящик, служивший близняшкам колыбелью и выстланный старыми газетами со следами детского поноса. В углу Эппе Второго лежал его смотанный матрац, а в углу, что возле двери, так и лежал другой матрасик, еще измазанный родильной кровью кошки Росселлы.

Ида растянулась на собственном матраце, решив несколько минут отдохнуть. Но организм ее привык, должно быть, к шуму и гаму, как привыкают к наркотику, и теперь та невероятная тишина, которая разом установилась, лишь обостряла напряжение ее нервов, вместо того, чтобы их успокоить. Тем временем снова пошел дождь. Одиночество и шелест дождя вместе с раскатистыми отзвуками далеких бомбежек лишь подчеркивали тишину, окружившую барак, наполовину утонувший в полужидкой грязи, где теперь оставались только она и Узеппе. Ида спрашивала себя, понимает ли Узеппе, что «Тысяча» ушла навсегда и больше не вернется. Она слышала звук его легких шажков — он обходил помещение, подробно все осматривая, словно проводил инспекцию. Потом вдруг медленные его шаги возбужденно участились, и тут же объятый какой-то лихорадкой, он пустился бегом. В углу валялся тряпичный мяч, который в хорошую погоду другие мальчишки, из уже подросших, гоняли на лугу, подражая настоящим футболистам. И вот теперь он, в свою очередь подражая этим мальчишкам, принялся остервенело пинать этот убогий мячик, вот только футболистов больше не было, и судьи не было, и вратаря тоже. Тогда Узеппе запальчиво бросился на штабель парт, вскарабкался по нему наверх и спрыгнул вниз, совершив один из своих полетов.

Шлепнули об пол его ноги, обутые в известные нам сапожки, и после этого установилась полная тишина. Через некоторое время Ида вышла из-за занавески и увидела, что он сидит в позе бесприютного эмигранта на куче песка и рассматривает пластинку, оставленную ему Карулиной, водя пальчиком по ее бороздкам. Ида подошла, Узеппе поднял на нее большие глаза, в них стояла потерянность. С пластинкой в руках он метнулся к ней:

«Ма, а как ее сыграть?»

«Э, теперь ее не сыграть. Для этого граммофон нужен».

«А зачем?»

«А затем, что пластинка без граммофона играть не может».

«Без граммофона не может…»

Дождь припустил сильнее. В воздухе что-то остро звенело, звук напоминал сирену. Ида вздрогнула. Но нет, скорее всего это был просто какой-нибудь грузовик, проезжавший по виа Монти. Тут же звук и заглох. Наступала темнота. В комнате было холодно и полно мусора, она казалась изолированной в каком-то нереальном пространстве, вокруг пролегала граница, и жизнь была отнесена за ее пределы.

В ожидании, пока хоть чуть-чуть развиднеется, Ида стала подыскивать, чем бы занять Узеппе. И в тысячу первый раз она спела ему историю про кораблик.

Крутится кораблик, вертится кораблик…

…Пришли три львенка, сели на три корабленка…

«Еще», — попросил Узеппе, когда она умолкла. Она рассказала всю историю с самого начала. «Еще», — сказал Узеппе. И пока она рассказывала, он с многозначительной легкой улыбочкой, предвестницей сюрприза, которому она наверняка не поверит, сообщил ей: «Ма, а я видел море!»

Это в первый раз он намекнул на свои приключения в полях вокруг партизанского лагеря. Обычно-то он, даже если его спрашивали, помалкивал и соблюдал всю надлежащую секретность. Увы, Ида истолковала его не совсем понятную фразу просто как фантазию и ни о чем не стала спрашивать.

Крутится кораблик, вертится кораблик…

В течение какого-то времени они вдвоем оставались единственными квартирантами. Шел ноябрь, школы, хотя и с опозданием, все же открылись. Но оказалось, что здание Идиной школы реквизировано войсками, а ее классы переведены в другое место, еще дальше, чем первое, и давать уроки ей придется после полудня, поскольку теперь ввели две смены, и практически ей вообще туда не добраться из-за проблем с транспортом и раннего комендантского часа. В результате Ида как пострадавшая при авианалете получила временное освобождение от уроков. Все же ей приходилось каждый день отлучаться из дома, чтобы раздобыть продукты; у нее, особенно в ненастные дни, не было иного выхода, как оставлять Узеппе одного, поручая его самому себе и запирая на ключ в огромной комнате. Тут-то Узеппе и научился проводить время в размышлениях. Он клал на лоб оба кулачка и принимался думать. О чем он думал, нам знать не дано. Но не подлежит сомнению, что в ту пору, когда он предавался своим размышлениям, время в обычном понимании для него сжималось почти до нуля. Живет же в Азии маленький зверек, по имени «панда малая», что-то среднее между белкой и медвежонком, живет он на деревьях в горных непроходимых лесах, и время от времени спускается на землю в поисках съедобных кореньев. Об одной из этих малых панд говорили, что она проводит в задумчивости на своем дереве целые тысячелетия и спускается с него лишь раз в триста лет. А ведь в действительности-то расчет всех этих сроков — вещь очень относительная: триста лет проходит на земле, а на дереве, где малая панда предается своим размышлениям, за это время едва набирается минут десять.

Часы, что Узеппе проводил в одиночестве, хотя и не часто, но все же прерывались кое-какими неожиданными визитами. Однажды его навестил полосатый кот, столь худой, что казался призраком кота. Тем не менее отчаяние придало ему сил, он умудрился прорвать бумагу, вставленную в окно вместо стекла, и проник в комнату в поисках пищи. Мыши, разумеется, при его появлении предпочли не показываться, а Узеппе смог угостить его только остатками вареной капусты. Но кот, движимый той аристократической гордостью, которая сохраняется даже у котов, дошедших до самого бедственного положения, понюхал угощение и, не попробовав его, ушел высоко подняв хвост.

В этот же самый день явились трое немецких военных. Вероятнее всего, они, как и в прошлые разы, были простыми солдатами, не принадлежавшими ни к военной полиции, ни к войскам СС, и не имели никаких зловредных намерений. Однако, согласно привычке, распространенной в германских войсках, вместо того, чтобы просто постучать, они принялись громко дубасить в дверь прикладами карабинов. И поскольку Узеппе, будучи закрыт на замок, не мог им отворить, они совсем оторвали от окна бумагу, уже прорванную котом, и через дыру осмотрели внутренность помещения, дотошно и придирчиво. Узеппе подошел к окну, очень довольный тем, что кто-то к ним пришел, а они, не видя никого, кроме него, обратились к нему на своем языке. Какого рожна им было надо, так и осталось неизвестным; Узеппе, не понимая их остготской тарабарщины, но предполагая, что они, как и кот, пришли сюда в поисках еды, попытался и им предложить остатки капусты. Тем не менее они, совершенно так же, как и кот, отвергли подношение; более того, они, со своей стороны, предложили Узеппе карамельку. Увы, карамелька оказалась мятной, ее вкус Узеппе не понравился, и он ее тут же выплюнул. Выплюнув же, он добросовестно попытался возвратить ее дарителю, с улыбкой сказав: «Держи!». В ответ немцы громко рассмеялись и ушли прочь.

Третьим визитером, совершенно неожиданным, был Эппе Второй; он располагал своим ключом и смог войти в комнату. Вместо давешней шляпы он разжился кепкой, какую тогда носили американские гангстеры; ею он защищал голову от холода. Он был, как всегда, весел, хотя в руке, после перелома, случившегося и залеченного прошлым летом, у него развился артроз. Он, тем не менее, не хотел никому говорить, что рука у него болит — боялся, что партизаны отошлют его прочь, сочтя инвалидом и стариком. Этими опасениями он поделился с Узеппе. Кроме того, он принес ему известия с полей сражения; он сообщил их так, словно говорил с товарищем по борьбе. Все боевые друзья поживают очень хорошо, они совершили много новых славных дел. Однажды ночью их отряд, называвшийся «Свободным», и еще несколько других отрядов разбросали шины, согнутые из гвоздей, по всем дорогам, ведущим в Рим, договорившись перед этим с английской авиацией. Самолеты, своевременно устроив налет на обездвиженные немецкие грузовики, обстреляли их из пулеметов, сбросили фугасы и зажигательные бомбы — в общем устроили мясорубку, так что все подъездные улицы Рима превратились в кровавую кашу. И была еще одна ночь, когда Туз и его товарищи, совершив несколько мелких акций дорожного саботажа, в конце концов взорвали динамитом целый воинский эшелон, набитый немецкими солдатами, который в секунду обратился в пылающую груду металла.

Отряд «Свободный» оставил прежнюю хижину, база теперь была перенесена в другое место, в добротный каменный дом. Туз, Квадрат и все прочие шлют Узеппе привет и множество поцелуев. Наперекор непогоде и холоду, сильно осложнявшим жизнь партизан, все пребывают в хорошем настроении и в наилучшей форме. За исключением, правда, одного лишь Петра, который в первые дни участвовал в операциях со всем пылом, по потом впал в полное безволие, не желает ничего делать и коротает время пьянством. Если говорить все как оно есть, то товарищ Петр как боевая единица сейчас никуда не годен, и остальные бойцы всерьез обсуждают, не следует ли отправить его куда подальше, а может, и просто пустить его в расход выстрелом в затылок. Но пока суд да дело, они его еще терпят — во-первых, они все еще надеются, что эта черная полоса у него пройдет, и он станет молодцом, как и прежде, а во-вторых, они входят в его горькое положение гонимого еврея. Есть еще и в-третьих — Туз относится к нему очень дружески, с доверием и уважением, и всегда защищает его от глухой враждебности остальных товарищей, считая Петра настоящим храбрецом.

Хотя Узеппе мало что понимал, он выслушал все эти важные известия с тем же пылким вниманием, с каким до этого внимал песенке о кораблике; более того, в конце доклада Мухи он даже сказал ему: «Еще!», но «еще» так и не последовало.

К сожалению, основная причина прихода Эппе Второго обернулась для того горьким потрясением. Пришел-то он с намерением отнести в лагерь последние запасы консервов, которые хранил в этой комнате — сардины, мидии и кальмары в банках. Увы, он убедился, что все это унесено, и из его имущества на месте остался только матрац да пустая клетка. Все остальное, само собой разумеется, отбыло вместе с «Гарибальдийской тысячей»; теперь, обрушив на ее членов целый набор проклятий, из которых самыми доступными для понимания были «сукины дети» и «мерзавцы», Эппе Второй сделал широкий жест и собственноручно расстелил свой матрац на матраце Иды — пусть, мол, он хоть кому-то пригодится, поскольку сам он теперь партизан и преспокойно может выспаться и на соломе. Кроме того, здесь, в этой комнате значительно менее уютно, чем в их каменном доме, куда теперь перенесена база отряда «Свободный» — там, по крайней мере, всегда можно разжечь печку и согреться. А в этом затрапезном бараке никакой печки нет, тут зуб на зуб не попадает, и от сырости на стенах пятна. Это была правда — Узеппе, бледненький и щуплый, ходил, завернутый во множество шерстяных обносков, принесенных еще дамами-благотворительницами, и его можно было принять за ходячий тюк.

«Теперь ты, по крайней мере, будешь спать не на одном, а сразу на двух матрацах, — сказал ему Эппе Второй, прощаясь. — И смотри, никому не давай его уносить, он шерстяной! И от мышей береги, а то сожрут!»

Пустая клетка осталась в остром углу в качестве сувенира.

В эти дни, когда Узеппе столь часто оставался в одиночестве, его стали навещать воробьи — они садились на выступ зарешеченного окна, попрыгивали туда-сюда и чирикали. И поскольку дар понимать язык животных и птиц посещал Узеппе лишь в редкие дни, он слышал самое обычное «чирик-чирик-чирик». Все же ему не стоило большого труда уразуметь, что и эти гости пожаловали в поисках съестного. К несчастью, хлебная норма по карточкам была теперь так урезана, что лишь с большим трудом можно было раздобыть крошку-другую, чтобы угостить еще и этих бедолаг.

10

«Направляется всем главам провинций для немедленного исполнения следующее распоряжение полиции:

1. Все евреи, в том числе и евреи, уже подвергавшиеся ограничению в правах, к какой бы нации они ни принадлежали, проживающие на итальянской территории, должны быть отправлены в специальные концентрационные лагеря. Любое их имущество, движимое или недвижимое, должно быть подвержено немедленному секвестру для последующей конфискации в интересах Итальянской Социальной Республики, каковая обратит его в пользу бездомных, пострадавших от налетов вражеской авиации.

2. Все те, кто, будучи рожден от смешанных браков, получил благодаря применению существующих уже расовых законов признание в своей принадлежности к арийской расе, должны быть поставлены под особый надзор органов полиции.

Рим, 30 ноября 1943 года».

Это двойное распоряжение, санкционировавшее с итальянской стороны, «Окончательное решение еврейского вопроса», уже реализуемое немцами, относилось к Иде Рамундо, вдове Манкузо, как в первой своей части (она была бездомной, пострадавшей от налетов), так и во второй (она была рождена от смешанного брака, но пока что признана арийкой). Тем не менее из этого не следует, что для Идуццы распоряжение принесло какой-либо практический эффект. Никакой пользы от конфискованного у евреев имущества она не получила. Что же касается второй статьи этого декрета, то после начала следующей весны, когда она уже переселилась в новое временное жилище, какие-то полицейские приходили и интересовались ею у привратника. Но привратник-осведомитель приберег это конфиденциальное событие для собственного пользования, и, если кому-нибудь о нем рассказал, то это произошло под грифом секретного расследования. Она так ничего и не узнала. Очень возможно, что ее досье в конце концов потерялось — этому способствовал вихрь надвинувшихся событий.

Однако же двухстатейный этот декрет, попавшийся ей на глаза в первых числах декабря, означал, что с этого момента она состоит под особым надзором полиции. Ее вина отныне была сформулирована законом недвусмысленно и бескомпромиссно и объявлена миру на всех стенах:

Разыскивается некая Ида, называемая также Идуцца, смешанной расы, мать двоих детей, первый из которых — дезертир, ушедший в партизаны, второй же — незаконнорожденный, родившийся от неизвестного отца. За Ниннарьедду она особенно не волновалась — едва она успевала о нем подумать, как он возникал перед ее взором, со своей балетной поступью, длинными прямыми ногами и ступнями, вывернутыми наружу, он, сметавший любые препоны, выходивший из любых переделок, этот ее неуязвимый сын. Но ее мучили разные навязчивые страхи за судьбу Узеппе. Было известно, что во время облав на евреев немцы хватали младенцев, даже сидящих на руках у матерей, и швыряли их в свои скорбные фургоны, словно свертки с тряпками, а также, что в некоторых деревнях, то ли устрашения ради, то ли просто упившись, то ли для собственного удовольствия, они порою убивали детей, давя их танками, сжигая заживо или разбивая им головы о стены. Таким известиям в то время мало кто верил, считая их совсем уж невероятными, и только много позже они были исторически подтверждены, и тогда оказалось, что являются лишь малой частью того, что происходило на самом деле. Но Иде не удавалось прогнать от себя подобные видения, и теперь улицы Рима, да и всего мира тоже, были для нее переполнены возможными палачами ее Узеппетто, этого маленького парии, не относящегося ни к какой расе, недоношенного, недоедающего, этой бедной посылки, отправленной миру и не имеющей никакой объявленной ценности. Иногда не только немцы, или фашисты, но и все взрослые мужчины представлялись ей убийцами; в полной растерянности носилась она по улицам, чтобы в конце концов в изнеможении и с вытаращенными глазами добраться до своего барака; при этом она еще с улицы принималась звать: «Узеппе! Узеппе!» и смеялась тихо и счастливо, как смеются больные дети, когда его тонкий голосишко отвечал: «Ма, я тут!»

Нацифашисты, по правде говоря, до сих пор не осмеливались показываться в их поселке. Октябрьских расстрелов оказалось недостаточно, чтобы запугать население этих жилмассивов, состоящих из лачуг, утопающих в грязи и недоедании. С наступлением зимы налеты на пекарни и на грузовики с продуктами стали происходить все чаще. Отряды боевиков образовывались прямо в самом поселке, и поговаривали, что в гротах, бараках и даже в комнатах, где спали целые семьи по десять человек, прямо под кроватями хранилось оружие, похищенное еще в сентябре из укрепленных пунктов и казарм. И даже молодые парни, которые в остальных районах города все больше прятались, опасаясь облав, здесь ходили вызывающе открыто, с лицами жесткими и гневными, свободно пересекая дворики и злачные места этого периферийного гетто, окруженные отощавшими и растрепанными матерями, до времени отцветающими девушками и завшивевшими младенцами, пузатыми от недоедания. Ида избегала слишком уж удаляться от поселка, она боялась оставлять Узеппе надолго; но нужно ведь было чем-то его кормить, и это толкало ее на отчаянные шаги. Заветный сверточек со сбережениями, подшитый к чулку, понемногу растаял, поглощенный закупками на черном рынке, и у Узеппе, как и у других ребятишек, животик стал выпучиваться. Каждый раз, когда она направлялась в стипендиальную кассу за своей месячной получкой, она чувствовала, как ее ноги становятся ватными — она ждала, что чиновник объявит ей с негодованием: «Выплата прекращена, подлым полукровкам вроде тебя никакого жалованья не полагается».

Только несколько дней их неказистая комната оставалась без жильцов. С начала декабря, едва распространился слух, что в Пьетралате, в этом грязевом болоте, закиданном отбросами, есть помещение, куда можно поселиться, началось настоящее нашествие новых бездомных, в которых Ида, напичканная неосознанными предрассудками, видела скорее угрозу, нежели возможность покровительства. Теперь она гораздо больше боялась оставлять Узеппе с этими людьми, чем прежде боялась оставлять его одного.

Среди прочих многочисленных пришельцев оказалась и семья мелкого лавочника из Дженцано, совершенно измотанная страхом перед бомбардировками. Вроде бы сюда их направил кто-то из «Гарибальдийской тысячи». Глава семьи, тучный человек с красным лицом, страдавший повышенным кровяным давлением, показался на глаза только при их прибытии и тут же помчался опять в Дженцано, где его магазин был уже разрушен налетами, но дом еще кое-как держался. Дело было в том, что в какую-то там стену этого дома он замуровал, желая их спасти, все деньги и ценные вещи, что у него оставались, и поэтому он хотел быть там, чтобы за ними присматривать. Дело кончилось тем, что в один прекрасный день началась очередная бомбежка, она не затронула его дома, его же самого хватил удар, и он умер от страха. Какой-то родственник явился из Дженцано и принес эту печальную весть семье, сплошь состоящей из женщин. Комната наполнилась воплями и причитаниями. Но потом среди рыданий и всхлипываний они посовещались, и женщины, которые тоже панически боялись бомбежки, поручили этому родственнику похоронить мертвого и присматривать за домом; сами же они остались там, где были, то есть в этой большой трапецеидальной комнате.

Женщины тоже были дебелыми, но бледными; у матери ноги были испещрены узлами вен. Они проводили день, собравшись вокруг самодельной жаровни — отмечали траур, сидели в полном бездействии, в животном молчании. Все ждали прибытия союзников, те, по общему мнению, стояли у ворот Рима. Тогда можно было бы вернуться в Дженцано; правда, теперь у них там не было лавки, и мужчины не было, а было только это предполагаемое сокровище, замурованное в стене. О будущем освобождении они говорили потухшими голосами, похожие на больших кур, примостившихся на насесте, пригорюнившихся, распушивших перья и покорно ожидавших прибытия хозяина, который запихает их в мешок и понесет неизвестно куда.

Если Узеппе приближался к жаровне, они его отгоняли, приговаривая плаксивыми голосами:

«Иди к маме, маленький…»

Попала к ним и женщина здешняя, из Пьетралаты, мать одного из парней, расстрелянных 22 октября. Эта тетка, пока сын был жив, ела его поедом, когда он возвращался поздно ночью, и случалось, что сын, доведенный до ручки, ее поколачивал, и она даже заявляла на него в полицию. А теперь, едва наступал вечер, она начинала блуждать от дома к дому, потому что боялась спать у себя в комнате — она говорила, что каждую ночь призрак сына появляется там и начинает ее лупить. Сына ее звали Армандино, и немцы арестовали его прямо у нее на глазах после того, как она вместе со всеми остальными ворвалась в форт, надеясь поживиться там мукой. Очень часто по ночам она бормотала: «Нет, Армандино, нет… Я же твоя мама, не бей меня…»

Днем она нередко хвалилась красотой своего Армандино, славившегося на всю Пьетралату сходством с актером Россано Брацци. И действительно, сама она смолоду наверняка была красива — у нее и сейчас были прекрасные длинные волосы, только вот в них пробрызнула седина и завелись вши.

Все эти новые поселенцы принесли собственные матрацы; кроме того, на полу валялись груды технической ваты, которую мог брать любой желающий — ее оставили всевозможные случайные временные жильцы. Матрасик Карло Вивальди занял какой-то молодой человек — его Ида особенно боялась, словно он был оборотнем. Правда, он внес некие бытовые улучшения и, в частности, починил окна, заменив бумагу кусочками фанеры. Но во всем остальном он походил не на человека, а на оборотня, или на какое-то странное млекопитающее, вечно голодное и выходящее на промысел по ночам. Он был высок и мускулист, но очень сутул, и лицо у него было бескровное, как у мертвого, а зубы так и торчали изо рта. Неизвестно было, откуда он здесь появился, и кем он работает, и почему он сюда попал; выговор у него вроде бы был римский. Он тоже, стоило Узеппе приблизиться, отгонял его прочь, приговаривая:

«Мотал бы ты отсюда, парень…»

Да, прошло время «Гарибальдийской тысячи»! Единственным человеком, который время от времени уделял Узеппе внимание, была мать расстрелянного: когда становилось темно, она при необходимости сопровождала его в уборную, держа при этом за руку, как делала когда-то Карулина. Однажды вечером, помогая ему натянуть штанишки и чувствуя наощупь его тощие, лишенные плоти ребрышки, она ему сказала:

«Бедная ты птичка мамкина, сдается мне, не успеешь ты вырасти, веку у тебя с гулькин нос. Проклятая война, жрет она младенцев одного за другим».

Она же развлекала его одной игрой, или, лучше сказать, сказочкой, которая сопровождалась неким мимическим лицедейством; ее она, бывало, рассказывала собственным ребятишкам, когда те были маленькими. Сказочка была все время одна и та же, и состояла в следующем: для начала она щекотала Узеппе ладошку и приговаривала при этом:

Угадай-ка, угадай-ка,

проскакал безумный зайка…

А потом, потягивая его пальчики один за другим, начиная от большого пальца и дальше, она продолжала:

Вот этот его схватил,

вот этот его застрелил,

а этот его сварил,

а этот его схарчил.

И дойдя до мизинца, она заканчивала:

А этому малышке — вот жалость!

Совсем ни кусочка не осталось.

«Еще», — просил Узеппе в конце истории; и она начинала сначала, а Узеппе смотрел на нее внимательно-внимательно, надеясь, что рано или поздно безумный зайка улизнет от преследователей и оставит охотников с пустыми руками. Но сказочка шла себе своим путем безо всяких изменений и всегда кончалась одинаково.

…1944

Январь

В городах Италии, оккупированных немцами, и в первую очередь в Риме создаются специальные полицейские подразделения, использующие профессиональных садистов, как немцев, так и итальянцев — им разрешается арестовывать, подвергать пыткам и казнить людей по собственному усмотрению, в соответствии с гитлеровской системой «Ночь и туман».

В Вероне фашистский трибунал «республики Сало» приговаривает к смерти иерархов, виновных в том, что они голосовали против дуче на июльской сессии Большого Совета. Среди приговоренных фигурирует и Чиано, зять дуче. Приговор приводится в исполнение немедленно.

Попытка союзников осуществить высадку возле Анцио пресекается превосходящими силами немцев. Линия фронта в Италии замораживается в районе Кассино.

Февраль–апрель

За новыми распоряжениями итальянской полиции следует, по инициативе фашистов, которым помогают осведомители, розыск и арест тех евреев, которые сумели избежать немецких преследований.

В Риме, в ответ на нападение партизан на колонну войск СС (32 убитых), немецкое командование в отместку распоряжается расстрелять и бросить в каменоломни (так называемые «Адреатические пещеры») 335 гражданских лиц.

Военный потенциал Красной Армии постоянно возрастает благодаря растущей производительности советской военной промышленности и поступлению военных материалов из союзных стран. После серии наступательных операций, предпринятых по всему фронту (знаменитые десять сталинских ударов) советские войска победоносно продвигаются на запад и на южном фланге выходят к чехословацкой границе.

Июнь–июль

Осуществив высадку в Нормандии, которая кладет начало открытию нового Западного фронта против немцев, союзники приступают к освобождению Франции.

В Италии, прорвав фронт у Кассино и возобновив наступление, союзники входят в Рим.

Итальянские силы Сопротивления в той части страны, что еще оккупирована нацистами, организуются в единую армию (Корпус Волонтеров Свободы); в это же самое время в операциях союзников принимают прямое участие регулярные итальянские части Итальянского Освободительного Корпуса, созданного по указу короля и маршала Бадольо.

С востока русские войска продолжают наступление, нацеленное на территорию рейха.

В самом рейхе терпит неудачу попытка покушения высших немецких офицеров на фюрера. Дело кончается казнью заговорщиков и других лиц, подозреваемых или попавших под доносы (таких около пяти тысяч).

Август–октябрь

На Западном фронте продолжается наступление союзников, которые входят в Париж; в Италии они закрепляются на новом рубеже, проходящем к северу от Флоренции («готическая линия»).

На Восточном фронте отчаянное контрнаступление, предпринятое немцами, на время останавливает советские войска на Висле; по ту сторону Вислы — Варшава. Город поднял восстание против нацистов. На Варшаву обрушиваются репрессии — она подвергается разрушению, а остатки ее сжигаются. Практически Варшава перестает существовать, 300 000 варшавян уничтожены.

На Тихом океане имеют место периодические массовые атаки камикадзе (японские пилоты-самоубийцы) — так осуществляются напрасные попытки уничтожить американский военный флот. Морское сражение при Лейте, возле филиппинских берегов, заканчивается ужасающим разгромом японского флота.

В Германии по приказу фюрера проводится повальная мобилизация всех мужчин, способных носить оружие, от шестнадцати до шестидесяти лет.

Ноябрь–декабрь

В Италии, оккупированной немцами, остается никем не услышанным призыв английского командования демобилизовать силы Сопротивления в виду неизбежной победы союзников. Координация действий Сопротивления теперь переходит в руки КНО (Комитета Национального Освобождения), составленного из представителей шести оппозиционных партий, выживших в условиях подполья при фашистском режиме. Поддержанные живейшим народным участием, партизанские формирования вовлекают немцев в изнурительную борьбу. Партизанам удается в ряде зон отбросить фашистов. Эти зоны объявляются самостоятельными и становятся маленькими временными республиками.

Осенью и зимой союзные операции на итальянской территории целиком сосредотачиваются на «готической линии»…

1

Грохот бомбежек вокруг Рима становился все более частым, придвигался все ближе, и женщины из семьи покойного лавочника из Дженцано всякий раз, слыша его, вскакивали на ноги, испуганно, почти истерически кричали. После высадки союзников в Анцио 22 января из поселка стали доноситься песни и крики радости, словно война была уже совсем закончена. Немногочисленные фашисты, жившие в поселке, все попрятались, а молодежь вышла на улицу, и некоторые открыто ходили с оружием, словно ожидая начала революции. Хлеб, мука и любой провиант захватывались силой — и в лавках, и всюду, где они могли оказаться; на улице раздавали внеочередные выпуски подпольной газеты «Унита».

Ида отлучалась из комнаты как можно реже и постоянно держала Узеппе в поле зрения. Она боялась, что немцы, отвечая на провокации, займут поселок и убьют или депортируют всех мужчин, не пощадив и такого мужчину, как ее Узеппе. В эти дни Оборотень куда-то исчез, и она даже подумала, не соглядатаем ли он является, и не побежал ли он доносить на население Пьетралаты немецкому командованию. Как бы там ни было, этот буйный народный праздник кончился еще одним горьким разочарованием. Прошло всего несколько дней, и немцам удалось блокировать высадку, заперев союзные войска на побережье Анцио. Женщины из семьи лавочника держались друг за дружку, они больше не кричали и даже не осмеливались дышать; губы у них пожелтели от страха, и немудрено — грохот бомбежек вокруг Рима теперь не умолкал ни днем, ни ночью. К этому грохоту примешивалось рычание тяжелых грузовиков, которые колесили по автострадам, и вовсе не с целью отступления — они питали подкреплениями все новые немецкие атаки. Высадка союзников при Анцио понемногу становилась малоудачным эпизодом войны. Реальная линия фронта прочно держалась на прежнем месте, у Кассино. Близкое освобождение пока что было очередной уткой. Война оканчиваться не желала.

В последних числах января Иду неожиданно навестил кабатчик Ремо. Он отозвал ее в сторонку и даже вывел на улицу, поскольку должен был ей сообщить срочные новости, касающиеся ее сына Нино. Червонный Туз в смысле здоровья чувствует себя лучше некуда, он посылает ей бессчетное количество приветов, а также поцелуев для Узеппе. Однако последние военные эпизоды — приближение линии фронта, разрушение мелких селений и непрекращающиеся немецкие облавы вынуждают его подразделение прекратить борьбу в этой зоне. Отряд «Свободный» распущен, некоторые его бойцы сложили головы, другие просто ушли. Туз и Петр, то есть Карло, двинулись в путь вместе, решив добраться до Неаполя через линию фронта, и можно быть уверенными, что они, будучи ребятами проворными и храбрыми, преуспеют в этом деле. Муха и Квадрат отбыли в лучший мир — по этому поводу кабатчик должен передать ей посмертное сообщение от Джузеппе Куккьярелли. Некоторое время тому назад Муха попросил его — конфиденциально и строго секретно — в случае его смерти известить синьору Иду, что в матраце, который он уже передал ей в безусловное наследство, имеется для нее сюрприз. Между слоями шерсти, в углу, который снаружи помечен узелком из красной нитки, хранится нечто, которое ему, если он умрет, не сгодится даже на подтирку, но ей и малышу оно как раз может прийтись очень кстати.

Со своей стороны кабатчик Ремо принес Иде в подарок большую фьяску вина, полулитровку масла и две свечи. Он почему-то не счел необходимым рассказывать ей об обстоятельствах смерти сумасшедшего Куккьярелли, а она о них не спрашивала. Муха погиб 21 января в городишке под названием Марино, и два с лишним дня тело его валялось посреди улицы, потому что немцы запрещали его трогать, а сами, проходя мимо, оделяли пинками. В смерти его тело казалось еще более маленьким и ссохшимся, нежели тогда, когда он был жив, а лицо, распухшее от побоев, превратилось в типичную физиономию провинциального дедушки из-за громадного кровоподтека на верхней губе, который почти касался носа. Дело в том, что немцы, прежде чем расстрелять его, вырвали все пятнадцать зубов, которые еще оставались у него во рту, а также ногти рук и ног; голые ноги были выставлены на обозрение, и старческие его ладошки тоже, распухшие и черные от запекшейся крови. Он прибыл в городок Марино, исполняя обычную работу связного, для того, чтобы передать шифрованную депешу от Очкастого командиру другого отряда. Он шел по дороге вместе со своим товарищем Тарзаном, которому было поручено взять из тайника радиопередатчик, и, завидя какой-то смутный силуэт в сумерках, покрывавших улочку, безотчетно выкрикнул «Стой, кто идет?» — совершенно по-военному. В ответ из-за домов вынырнули какие-то люди, они затараторили по-немецки, и тогда Тарзан стал стрелять. Те же подняли стрельбу, в суматохе Тарзан как-то извернулся и сумел удрать, Муха же был окружен и схвачен. У него нашли депешу, смысла которой он при всем желании не мог объяснить (текст ее гласил: «Выстиранное белье находится в ведре»). Однако же ему наверняка были известны многие другие секреты и его мучители очень хотели их знать. Но, насколько явствовало из более чем очевидных доказательств, эти немецкие парни, несмотря на вполне добросовестную работу, сумели выколотить из него лишь шумные рыдания, словно он был маленьким мальчиком. В конце концов им надоело, и они прикончили его выстрелом в спину. Вероятно, мечтой Мухи в этот момент было закруглиться шикарно, с криком: «Да здравствует Сталин!», но дыхания у него хватило лишь на то, чтобы издать стон не громче воробьиного чириканья.

Всего за месяц перед этим, как раз в день Рождества, ему исполнилось шестьдесят лет. Он родился в один год с Бенито Муссолини, в 1883-м.

Квадрат погиб вскоре после Мухи, а если говорить точно, это случилось в ночь с 25 на 26 января. За три дня до высадки союзников немцы уже заранее собирали подкрепления — и севернее, и южнее. Своими грузовиками они запрудили все дороги, ведущие к Анцио. Тем не менее люди полагали, что союзники их одолеют; все товарищи в отряде «Свободный» горели желанием принять участие в этом окончательном сражении за Рим. Битва на дорогах обещала приключения, она возбуждала их своей рискованностью, она вполне стоила настоящего крупного сражения в полевых условиях. И Квадрат (теперь его гораздо чаще звали просто Квад), хотя и вел себя достойно и сдержанно, в душе пританцовывал и припрыгивал от восторга — наконец-то он находился на линии фронта, которая теперь утоньшилась до толщины нитки. По эту сторону оставалось их бесславное прошлое, по другую их ожидало великое революционное будущее, теперь, можно сказать, почти уже настоящее. Правда, и англичане, и американцы — это капиталисты, но ведь за ними, этими союзниками, маячат и русские, и когда будут изгнаны фашисты и немцы, то все пролетарии соберутся, наконец, вместе и займутся установлением настоящей свободы. В ночь на двадцать шестое шел проливной дождь, и Квадрат нахлобучил на голову колониальный шлем, выкрасив его в черное, чтобы меньше бросаться в глаза; под шлемом его круглое лицо молодого крестьянина исчезало по самый нос. С ним был его неразлучный автомат, отобранный у врага, на ногах он носил непромокаемые высокие ботинки, тоже добытые у врага; кроме того, он таскал с собой обязательный запас гвоздей с четырьмя остриями, согнутых квадратом, только вот в эту ночь их, по правде говоря, было маловато. Дело в том, что добывать гвозди стало нелегко, с некоторых пор его приятели-механики, которые их мастерили (в большинстве своем римляне), «погорели», и их отправили на расстрел. В конце концов Квадрат сам принялся мастерить гвозди в одной деревенской кузнице, втайне от хозяина договорившись с молотобойцем.

Изначальное задание отряда «Свободный» состояло в диверсии на телефонной линии — они вырезали и унесли в укромное место чуть не километр кабеля. Потом на дороге, ведущей в Анцио, отряд разделился на две группы. Первая, во главе с Квадратом, которому было поручено предварительно разбросать гвозди, расположилась вблизи шоссейной развилки, а вторая, возглавляемая Тузом (Очкастый, их командир, был ранен и лежал в постели), обосновалась чуть впереди, на бугре, на некотором расстоянии от первой. Они были готовы открыть автоматный огонь по немецким грузовикам, которые подъедут к ним, уже «обработанные» гвоздями.

Шоссейная развилка в эту ночь была крайне оживленной точкой. Здесь сливались воедино транспортные потоки, идущие из Кассино, из Рима и с Севера. Чтобы управлять движением, сюда были поставлены двое офицеров немецкой полевой жандармерии. Только человек проворный и аккуратный, каким был Квадрат, мог выиграть в этой игре. К тому же именно в такие вот ночи его тело приобретало сноровку и мышцы дикого кота и как бы обзаводилось ястребиными крыльями. Устремив во тьму горящие глаза, он ловил секунды, когда жандармы хоть немного теряли бдительность; к счастью, эти два типа были медлительны и мешковаты. Не упуская ни секунды, он выскальзывал из своего укрытия чуть ли не под носом у вражеских водителей и метал свои гвозди на середину автострады с точным прицелом и с той артистичностью, с которой мальчишки играют на тротуарах в шарики. Потом он отпрыгивал назад — столь стремительно, что оставался незамеченным, или же, самое большее, его могли принять за пугливого ночного зверька, метнувшегося в свете фар. Исчерпав запас гвоздей, он оттянулся за обочину вместе с двумя другими членами своей группы (один был Дечимо, другой — паренек из Арриччи по кличке Негус). Гуськом, пригнувшись, не разговаривая, они двинулись к югу, полагая, что смогут слиться со второй частью отряда и усилить ее.

Они вслепую пробирались по нехоженной местности, покрытой грязью и залитой водой. Периодически со стороны дороги можно было сквозь шум дождя различить завывание моторов немецких автомашин, которые силились сдвинуться с места со спущенными шинами, и тогда Квадрат с довольной улыбочкой осенял себя крестным знамением. Этот жест, приставший к нему со времен, когда он ребенком учил катехизис в местной церкви, никакого религиозного смысла для него не имел; просто он на чисто личном уровне служил ему заклинанием, приносящем удачу и отводящим дурной глаз (другие в таких случаях изображают пальцами знак рогов или через карман дергают себя за волосы в паху).

Добравшись до подошвы бугра высотой около трех метров, они вскарабкались на его вершину, чтобы, укрывшись за сухим кустарником, следить за перемещением вражеских машин. Сначала мимо них проследовала колонна грузовиков; она продолжала движение, хотя часть из них ехала, можно сказать, на одних ободах. После некоторого интервала появилась закрытая машина с мощным мотором, из тех, что перевозят офицеров высокого ранга; она пронеслась стремительно и не потерпев никакого ущерба. Но прошло меньше полминуты, и с южной стороны раздался интенсивный треск автоматных очередей, потом звук взрыва, потом все стихло. Вероятно, это работали люди Червонного Туза. Великое возбуждение овладело тремя товарищами, чутко замершими на гребне бугра с автоматами наготове. В этот момент под ними проезжал открытый грузовичок, набитый солдатами в касках, поблескивавших в струях дождя. Немедленно все трое открыли огонь, метя прежде всего в водителя. Они продолжали стрелять, не отрывая пальцев от гашетки, а в это время грузовичок, продырявленный пулями, с помятыми бортами, потерявший управление на скользком асфальте, юзом волокло к встречной стороне шоссе под беспорядочные и отчаянные крики солдат. Было видно, как на асфальт из кузова свалились два тела; одновременно из грузовика начали беспорядочно отвечать на огонь. Словно на карнавальном празднестве, красные трассирующие очереди перекрещивались в воздухе, исполосованном дождевыми струями. Вдруг над грузовиком поднялось пламя, оно осветило тела немцев, распростертые на асфальте; хотя они были порядком изуродованы, в них можно было признать юнцов последнего набора. Грузовик медленно повернулся на боку, потом окончательно замер. Из него донеслось несколько последних выстрелов — их тотчас подавила длинная очередь с вершины бугра. Но отчаянные ропщущие голоса еще раздавались, и среди неразборчивого бормотания выделялось «Mutter, mutter…». Огонь, между тем, все разгорался; в конце концов эта кряхтящая и стонущая груда металла замерла в молчании. С той стороны на фоне глухого буханья морских волн теперь слышалось лишь шипение пламени и потрескивание горящего дерева; все это перемежалось тревожным тявканьем сторожевой собаки, затерянной где-то в виноградниках и оливковых рощах. Во мраке трое бойцов на гребне бугра шепотом перекликались. «Квад?.. Дечимо? Негус?.. — Да… да… да…»

Там, на севере, послышалось лязганье гусениц, пока еще далекое, это означало, что к шоссе подходит бронетехника. Все трое поспешно сорвались с бугра и вместе побежали в простиравшиеся за ними поля, лавируя между рядами виноградных лоз, перепрыгивая через ирригационные рвы, смахивая с лица дождевые струи.

Только углубившись в виноградники метров на триста или четыреста, Негус и Дечимо заметили, что Квада рядом с ними нет. Но они решили, что он, из-за тьмы и неразберихи, двигается в каком-то другом направлении, а сейчас явно не тот момент, чтобы пускаться на поиски. Подошедшая автоколонна затормозила у сгоревшего грузовика. Уже слышался топот кованых сапог, а вокруг зазвучали оклики и приказания по-немецки, они так и гремели среди скрученных и мокрых отростков лоз; справа, слева, впереди и сзади мигали вспышки прикрытых масочками карманных фонарей. Стараясь не дышать, ползя на четвереньках по грязи, Негус и Дечимо сумели втиснуться в заросли камыша, потом, перебравшись через прудик, оказались в роще; сюда звуки отряженной за ними погони доносились уже неотчетливо и глухо. Тогда, переведя дыхание, свистящим шепотом они попробовали еще раз позвать: «Квад!.. Квад!..»

Но никакого ответа они не получили. Тогда они возобновили бегство. В конце концов, мокрые от дождя и пота, задыхающиеся, они выбрались в долину, где стояло несколько домов с темными окнами; здесь они могли надежно укрыться от гнавшейся за ними своры.

Когда шла заключительная фаза дуэли с грузовичком, и грузовичок уже почти не подавал признаков жизни, Квад получил пулю в грудь; он не испытал никакой боли, все было так, словно кто-то ткнул его в грудь кулаком. Он решил, что это осколок камня или земляной комок, выброшенный шальной пулей. Никакая тревожная мысль не тронула его сознания, он не допускал, что его могут ранить. Он даже не уронил автомата. Наоборот, поправив его на плече, он стал отходить назад вместе с остальными, скользя, как и они, по склону бугра. Но добравшись до его подошвы, он почувствовал, что силы ему изменяют, он больше не мог сделать ни шагу. И действительно, именно там, у подножия бугра товарищи впоследствии подобрали его колониальный шлем, а Негус припомнил, что, убегая оттуда, он услышал за спиной стон, но такой короткий и тихий, что мысли его на нем не зафиксировались.

Квад, оставшись один, согнулся пополам; колени его были в воде. Сознание от него постепенно уходило, но мышцы еще слушались — инстинктивно он положил автомат на траву, на сухое местечко (увы, лишь относительно сухое), а потом улегся прямо там, где был — словно укладывался в собственную постель. Так он и остался лежать в темноте, уронив голову на грязную траву и погрузившись всем телом в лужу, в то время как два его приятеля, ни о чем не ведая, продолжали бегство.

Он был уже в агонии. Он не понимал, ночь сейчас или утро, и где он находится, он тоже не знал. Когда прошло какое-то время, сколько — он не мог определить — он вдруг увидел яркий свет. Это был переносной фонарь одного из немцев, светивший ему прямо в лицо. Вслед за первым немцем тут же появился еще один. Но Квадрату в этих двух высоченных силуэтах, увенчанных металлическими касками, в пятнистых маскировочных комбинезонах, померещилось Бог знает что. На лице его появилась легкая улыбка радости, и он произнес: «Добрый день…»

В ответ он получил плевок в лицо, но, скорее всего, не почувствовал этого. Возможно, что он был уже мертв или готов был испустить последний вздох. Двое солдат схватили его, один за руки, другой за ноги, стремительно взобрались на бугор и швырнули его на середину проходившего внизу шоссе. Потом, боковой тропинкой, они присоединились к автоколонне, куда уже подтягивались, возвращаясь, другие немцы, напрасно вышедшие на охоту. Тела двух молоденьких солдат уже были убраны; над черным остовом грузовичка, перекосившимся в сторону наклона дороги, еще прыгали редкие язычки пламени; оттуда исходил резкий неприятный запах. Кто-то дважды прокричал непонятный приказ, и моторизованная колонна двинулась прямо на маленькое тело Квада, лежавшее с раскинутыми руками; голова его была откинута назад, ибо спину подпирал вещмешок, на губах еще витала доверчивая и спокойная улыбка. Первая машина в колонне слегка подпрыгнула, но на следующей этот толчок был ощутим куда как меньше. Дождь все еще шел, но уже не так свирепо. Когда проследовала последняя машина, было около полуночи.

Настоящее имя Квада было Оресте Алоизи, ему было неполных девятнадцать лет, он родился в деревне неподалеку от Ланувио. Отец его владел там небольшим виноградником и домом в две комнаты, находившиеся одна над другой; был там еще и погребок, вмещавший одну большую бочку. Однако, уже много лет назад, решив уехать из Италии, этот человек все свое хозяйство сдавал в аренду.

Примерно в эти дни погибла и Мария, которую Туз называл Мариулиной, и которую остальные партизаны знали под кличкой Рыжуха. Вместе со своей матерью она попала в облаву; испугавшись смерти, она пошла на предательство, да только предательство это не принесло никакой пользы ни ей, ни немцам.

Вечером трое или четверо немецких солдат заявились к ним домой. Они пришли, так как дом этот был у них на заметке, но поначалу, возможно для потехи, они пустили в ход совершенно невинный предлог, вошли дурачась и спросили вина. Мариулина, даже не приподнявшись со стула, выставила вместо ответа подбородок вперед, досадливо передернулась и буркнула, что вина у нее нет. Тогда все они воскликнули: «Обыскаем, обыскаем!» и тут же, под вопли матери, принялись расшвыривать вещи куда попало. Дом и состоял-то всего из одной комнаты; к нему была пристроена маленькая конюшня для мула. Немцы пинком опрокинули буфет, вдребезги разбив всю посуду (всего там было пять или шесть тарелок и мисок, пара стаканов и фарфоровая куколка). Они расколотили трельяж, а обнаружив за кроватью две фьяски вина, разодрали простыни, расколотили картину, висевшую на стене, и потом заставили женщин пить вино за компанию с ними. Мария присутствовала при всей этой сцене стоя и молча, с нахмуренными бровями, в ответ на приказ пить она принялась беспрекословно залпом глотать вино с видом оскорбленной невинности, точно была в харчевне. Но мать, ползающая на корточках среди осколков и обломков, бестолково размахивающая руками, пить не могла. Она делала глоток за глотком — и отплевывалась, глотала — и выплевывала, вся перемазавшись смесью слюны вина и пыли. Одновременно она во весь голос пыталась объяснить, что она всего лишь бедная вдова, и все такое прочее. Мария, с гневной и ледяной улыбкой на устах, унимала ее: «Да замолчи же, ма! Что пользы говорить? Все равно они тебя не понимают».

На самом-то деле один из них кое-как понимал по-итальянски и даже немного разговаривал. Но он коверкал слова до того комичным образом, что Мариулина, уже полупьяная, смеялась ему в лицо. Вместо «пить» он говорил «тринкать», и Мария, издеваясь над ним, приговаривала, словно имея дело с идиотом: «И тринкать, и транкать. Тринкай сам, а я уже натринкалась».

Тем временем стемнело. Ацетиленовая лампа разбилась вместе со всей прочей утварью, и солдаты стали светить им в лицо своими карманными фонарями, большими, как автомобильные фары, потом велели отвести их в конюшню и во все остальные закутки. Они обнаружили мула Дядю Пеппе, и оливковое масло, и все остальное вино, после чего заявили: «Реквидзируется! Реквидзируется!» Потом, на дне погреба, наполовину утонувшего в земле, они под кучей жердей и картошки раскопали ящики с патронами и ручными гранатами. Тут они загалдели по-немецки, грубо затолкали женщин обратно в дом, отогнали их к стене и принялись орать: «Партизанен! Бандитен! Где партизанен? Мы находить! Ваша говорить, или смерть!»

Слушая их, можно было подумать, что они предлагают какую-то альтернативу. И мать, которая теперь принялась стенать, протяжно, плаксиво и однообразно, умоляюще обратилась к Мариулине: «Расскажи, дочка, расскажи им все!»

В силу какого-то мудрого оппортунизма она старалась ничего не знать о партизанских делах своей дочери, хотя чутье и подсказывало ей разные подозрения. А теперь ее лишили возможности что-либо предпринять, даже и не разрешали отходить от стены.

«Я ничего не знать! Найн! Найн!!» — заявила Мариулина, в бешенстве потряхивая своей рыжеволосой головой.

«В случае чего — отрицай, все отрицай!» — учил ее когда-то Червонный Туз. Но едва на нее навели пистолет, у нее побелели губы, и большие ее глаза цвета спелой пшеницы, чуть ли не розовые, в ужасе раскрылись во всю ширь. Она не боялась ни змей, ни летучих мышей, ни немцев, ни людей вообще. Но скелетов и смерти она боялась панически. Умирать она не хотела.

В этот момент она ощутила чуть ниже поясницы легкий горячий спазм, от него какие-то швы в ее теле мягко разошлись, а вся тяжесть самого тела переместилась вниз. Внезапно она покраснела, плотно сжала ноги и украдкой посмотрела на ступни — те, вследствие неожиданно открывшегося бурного кровотечения, были уже закапаны менструальной кровью. Эта неприятность, приключившаяся с ней в присутствии молодых мужчин, родила в ней не только стыд, но и страх. И мучаясь, пытаясь спрятать ступни и одновременно как-то вытереть мокрый пол подошвами чоботов, дрожа всем телом, словно тростник на ветру, она выложила все, что знала.

Знала она не так уж и много. Партизаны, понимая, что она еще девчонка, и ей нет даже шестнадцати, доверяли ей только самое необходимое, по большей части держали ее в неведении, а то и просто рассказывали ей разные небылицы. Например, «жених» ее, Червонный Туз, под страшным секретом сообщил ей, что его на самом деле зовут Луис Де-Вилларрика-и-Перес, и что у него есть брат, Хосе Де Вилларрика-и-Перес (имея в виду Узеппе), и родились они оба где-то в аргентинских пампах, среди кабальеро, мустангов и чего-то еще; он добавил к сему другие истории в этом роде. По сути дела, тех партизан, с которыми она общалась, она знала лишь в лицо, да еще по кличкам. По имени, фамилии и адресу она знала только Очкастого, то есть командира, который жил в Альбано и в настоящее время был ранен в ногу. Но он на днях, в ходе форсированной эвакуации всего городка Альбано после разрушительной бомбежки, был на носилках перенесен в неизвестное место; Квада, то есть Оресте Алоизи, который погиб как раз на этих днях (в то время как его братья затерялись на каких-то неизвестных фронтах, а родители, батрачившие на чужих поместьях, уехали за океан, потом снова вернулись и теперь где-то перебивались с хлеба на воду); третьим и последним был некто Обердан, из Палестрины, который теперь в Палестрину же и уехал. Там, вместе со своими земляками, он спал то в одном, то в другом гроте, поскольку от города остались только руины. Но известия обо всех этих стремительно совершившихся событиях ушей Мариулины еще не достигли.

Что касается сведений, которые особенно интересовали немцев, а именно — где находится убежище, в котором скрываются партизаны, то последним их местонахождением, о котором Мариулина знала, был каменный домишко, в который командование «Свободного» отряда перебралось с наступлением зимы, покинув известную нам лачугу. Рыжуха, однако, не знала, что совсем недавно ребята оставили и это пристанище, и теперь перемещались с одного холма на другой, не имея постоянного местожительства, дабы избежать немецких облав. Не знала она и того, что в последнее время прервались не только связи «ее» отряда с ней, Мариулиной, но и все взаимные связи между отрядами, действующими в округе (эти отряды ей всегда представлялись отрядами-призраками, у них не было ни точного местоположения, ни отличительных особенностей). В последнее время соратники Туза разошлись в разные стороны и след их потерялся. Еще ей было невдомек, что пока она рассказывала о своем дорогом Тузе, он давно уже вместе с Петром отправился искать приключений по другую сторону линии фронта.

Когда Мариулина выговорила признания, ее вместе с матерью бросили на пол и крепко избили, потом озверевшие визитеры стали их насиловать по очереди. Только один из них не стал принимать участия в этом подвиге, хотя при избиении он выказал пыл необыкновенный и впал даже в своего рода экстаз. Это был унтер-офицер лет тридцати, со старообразным лицом, изборожденным поперечными морщинами, которые придавали его физиономии некую измученность, и остановившимся и бесцветным взглядом самоубийцы.

Поспешная и простенькая оргия сопровождалась распитием того вина, которое немцы реквизировали в конюшне. И при этом Мариулина, которая прежде никогда не выпивала больше одного стакана, впервые в жизни изрядно напилась. В сущности, она вовсе не выпила лишнего, и опьянение ее было из тех, что не приносят вреда, и даже совсем наоборот, производят действие волшебное, если вам шестнадцать лет и жизненные каналы вашего тела открыты и свежи. Едва женщины встали на ноги, как их вытолкнули опять во двор и велели вести весь отряд к дому, о котором девушка упомянула. Когда компания двинулась в путь, у Мариулины возникло отчетливое ощущение, что из внешней ночной темноты появилось еще несколько вооруженных людей, и вокруг них двоих образовалась настоящая маленькая толпа. Но это обстоятельство, при теперешнем ее настроении, не пробудило в ней ни тревоги, ни удивления. Все происходящее представлялось ей вполне невинной сценой, а фигуры немцев казались ей чуть ли не партнерами на танцевальной вечеринке. Нужный им каменный домишко находился километрах в пяти или шести, по ту сторону долины, которую примерно за три месяца до этого Нино и Узеппе обозревали с горы в бинокль. Ночь выдалась не очень холодной, дождя не было, и грязь, образовавшаяся в прошлые дни, успела порядком затвердеть на полевых дорожках. Верхушки холмов были покрыты туманной мглой, но когда они проходили через долину, редкие и быстрые облака разошлись настолько, что между ними образовались широкие, усеянные звездами окна. Со стороны моря почти непрерывно доносился грохот пушек, сквозь темноту мелькали вспышки выстрелов и взблескивали сигнальные ракеты. Однако весь этот шумный спектакль, уже с неделю сопровождавший жизнь людей в долине, в эту ночь производил впечатление отнюдь не большее, чем морская буря, разыгравшаяся у черты горизонта. Старшая из двух женщин (на самом-то деле ей не исполнилось еще и тридцати пяти) впала в невменяемое состояние, ее шатало из стороны в сторону, и солдаты то и дело подталкивали ее в спину. Девушка же, распаленная вином, в безмолвном возбуждении неслась вперед безо всяких мыслей. Исполняя обязанности проводника, она двигалась в авангарде экспедиции, в некотором отрыве от матери, которую стерегли как арестантку и заставляли следовать вместе с основными силами. Одетая в простенькое черное платьице, небольшого роста, эта женщина была совсем незаметна на фоне саженного роста вояк; Мариулина, однако же, даже не оглядывалась назад и не искала мать глазами — настолько окружавшие ее вещи казались ей безобидными и фантастичными, отрешали от происходящего и внушали доверие. Будучи привычной к подобным переходам, она шла небрежно и беззаботно, словно дикий зверек, и даже нет-нет — и выскакивала впереди солдат — так сказывалась ее природная прыткость. Стыд, страх и неприятие своей физической нечистоты в ней сливались, толкая к единственно возможному в этих обстоятельствах наслаждению — упоению быстрым движением. Она шла впереди, словно в танце, не замечая, что свалявшиеся и растрепанные волосы падают ей на лицо, что разодранная майка наполовину открывает грудь; и даже ощущение крови, текущей по ногам, и слюны, заливающей рот, оборачивалось приятным ощущением тепла. Знакомый пейзаж покорно струился ей навстречу, пункт же прибытия представлялся неимоверно далеким, отброшенным в бесконечность — ту самую, в которой летели над ними легкие облака. А пока суд да дело, она развлекалась, следя за своими мимолетными ощущениями, заинтересованно рассматривала, как тает в воздухе пар дыхания, как прихотливо двигаются по земле тени. Был момент, когда между поселком Кастелли и морем показались какие-то светящиеся шарики, они были разноцветными и сотнями возносились в небо. Сначала они перемещались медленно, прочерчивая в небе что-то вроде колосьев со стеблями или пальмовых веток, потом каскадом свалились к горизонту, выстроившись перед этим в длинное разноцветное ожерелье, а напоследок вспыхнули в великом апофеозе, залившем поля удивительным белым сиянием. Устремив глаза вверх, чтобы следить за этим праздником света, Мариулина сбилась с тропы и споткнулась; тут ей показалось, что солдат, шедший рядом, помогая ей выправить шаг, слегка ее приобнял. Искоса на него взглянув, она его узнала. Это был парень, который изнасиловал ее последним, властно вырвав ее у того, кто был до этого, и она заметила, что он вел себя не так безобразно и разнузданно, как все прочие. Это был ладный молодой человек с неправильными чертами лица, капризно вздернутым носом, и изогнутой линией смешливого рта, глаза у него были небольшими, голубыми, их осеняли пшеничные ресницы, короткие и жесткие.

«Наверное, он меня любит, — сказала про себя Мариулина, — раз он мною не погнушался там, в доме, в моем-то состоянии».

Дело в том, что Туз, первый и единственный ее любовник, в ее критические дни к ней не притрагивался…

Безотчетно, повинуясь порыву, она положила голову на плечо пареньку. Тот искоса на нее поглядел — неуверенно, уклончиво, но почти с симпатией. Через несколько минут внизу, среди впадин холма, метрах в двухстах от них, проглянул тот самый каменный домишко, который им был нужен.

Маленькое белесое сооружение, с ближней стороны не имевшее окон, кто-то словно нарочно поставил вкривь на неровном же пятачке; крыша его осыпалась, небольшая дверь была притворена. Импульсивно Мариулина прянула вперед, словно желая кинуться к Червонному Тузу, который, конечно же, уже ждал ее, готовый, как всегда, осыпать поцелуями на утлой хромоногой кровати. Но тут чужие руки остановили ее на месте, сразу несколько голосов о чем-то спрашивали по-немецки.

«Да, да, это здесь», — пробормотала она, совсем растерявшись. Потом вдруг начала вырываться, глаза ее расширились, в них было изумление и ужас. «Ма! Ма-а-а!» — позвала она, обернувшись. Ища взглядом мать, она расплакалась, как маленькая девочка. Только через некоторое время она услышала голос матери — та тоже звала ее: «Мария! Мариетта!»

Голос матери доносился из какой-то совсем близкой, но неопределенной точки, из скопления солдат, державших обеих в окружении; вся их группа при этом стремительно спускалась по крутому склону прямо к домику. Фонари, снабженные световыми заглушками, шарили в темноте, но никаких часовых в окрестностях домика обнаружено не было, а единственные звуки, которые они слышали, были звуками их собственных шагов. Настороженно, с автоматами наизготовку, немцы частью рассыпались по окружности оливковой рощи, двое или трое зашли за домик, остальные встали против двери. С задней стороны единственное окошко домика было распахнуто; один из немцев с фонарем в руке заглянул внутрь и придирчиво все осмотрел, держа руку на гранатах, подвешенных к поясному ремню и бормоча какие-то свои комментарии; в это самое время остальные пинками и прикладами стали выбивать дверь. В ослепительных лучах фонарей внутренность этой лачуги предстала необитаемой и запущенной. По полу была рассыпана солома, сгнившая от дождей, заливавших пол через открытое окно; из постельных принадлежностей там имелась только металлическая кроватенка без матраца и одеяло; одна ножка отсутствовала, и вместо нее была подложена стопка кирпичей. Кроме того, рядом на полу лежала железная сетка, а за ней волосяной матрасик — тоненький, мокрый от дождя. На матрасике валялась дырявая фляга, а на полу — отломанная ручка от оловянной ложки; на гвозде висел кусок материи, явно оторванный от рубашки и забрызганный чем-то черным — было похоже, что им бинтовали рану. Больше ничего не было, никаких признаков оружия или провианта. Единственным предметом, указывавшим, что совсем недавно здесь кто-то жил, была куча не совсем еще высохшего дерьма в углу, водруженная тут Тузом и его товарищами в ознаменование полного презрения к тем, кто захочет их разыскать — так иногда делают ночные грабители рядом со взломанным ими сейфом.

Кроме того на стенах, сырых и грязных, можно было прочесть довольно свежие еще огромные надписи, сделанные углем: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ СТАЛИН», «ГИТЛЕР КАПУТ!», «ДОЛОЙ НЕМЕЦКИХ ПАЛАЧЕЙ». А на наружной стене этой халупы к предыдущей фашистской надписи «ПОБЕДИМ!» было добавлено: «НО НЕ ВЫ, А МЫ» — совсем свежее и очень большими буквами.

В этом самом домишке жители окрестных хуторов через пару дней обнаружили тела Мариулины и ее матери — изрешеченные пулями, со следами жутких издевательств, с ножевыми ранами и штыковыми проколами на лицах и на теле. Они лежали поодаль друг от друга, у противоположных стен пустой этой комнаты. Но похоронили их вместе, в общей яме, вырытой прямо возле хижины, и не было на их похоронах ни родственников, ни друзей. Поскольку дни Нино были до краев наполнены важными событиями, он более так и не навестил этих мест, и, насколько мы можем предполагать, никогда не узнал ни о смерти Мариулины, ни о ее предательстве.

2

После того, как кабатчик Ремо зашел к Иде, она в ту же ночь, дождавшись, пока все уснут, укрылась за занавеской и при свете свечи вспорола матрац в указанном ей месте, стараясь не разбудить Узеппе, который спал, расположившись как раз на матраце. Она порылась среди хлопьев шерсти и вытащила пакетик с десятью тысячелирными билетами — эти деньги для нее представляли, особенно сейчас, богатство поистине огромное. Она сразу же переложила деньги все в тот же свой старый чулок, а чулок пристроила в надежное место, то есть в лифчик. На ночь она стала засовывать этот драгоценный лифчик между двумя матрацами, но такая предосторожность, конечно же, не защищала его от предприимчивости соседей-беженцев — все они казались Иде ворами и убийцами и внушали страх. Теперь она даже несколько скучала по «Гарибальдийской тысяче» — те, правда, досаждали ей шумом, но зато любили Узеппе. Не зная, что с ними сталось после недавних разрушений в Кастелли, она, тем не менее, представляла их себе как-то неопределенно, отчасти они были для нее живыми людьми, отчасти — призраками. И некое смятение, перебивавшее тоску, перехватывало ей горло, когда она проходила по комнате, до сих пор населенное их неясными силуэтами. В этой комнате, в довершение всего, угол, прежде занимаемый Сумасшедшим, был теперь узурпирован чужими людьми, а о нем самом не оставалось никаких воспоминаний, кроме пустой клетки от канареек. И несмотря на то, что при жизни этого человека она никогда не говорила ему больше двух-трех слов одновременно («Простите, пожалуйста», «Не беспокойтесь», «Большое спасибо»), сейчас ее тревожила несправедливость, проявленная судьбой к этому тщедушному, но шустрому старичку, у которого была отнята возможность суетиться, хлопотать и поправлять свою всегдашнюю шляпу. Она была бы по-настоящему рада, появись он снова, скажи он ей, что история с его смертью — это сплошные выдумки; пусть даже ей и пришлось бы возвратить ему пресловутые десять тысяч.

Все эти причины, а также и много других, помогли ей покинуть опостылевшее помещение. Фортуна в эти дни явно ей сопутствовала. У окошка стипендиальной кассы, куда она отправилась, как обычно, за своей месячной получкой, она столкнулась с одной своей старой коллегой. Та, видя Иду совсем потерянной, тут же предложила ей переехать на новое место, вполне подходящее. По ее сведениям семья одного ее ученика, посещавшего когда-то вечернюю школу, намеревалась, нуждаясь в деньгах, сдать его небольшую комнатку, поскольку он отбыл на русский фронт. Плата предусматривалась минимальная, потому что мать не хотела убирать вещи своего мальчика. Комнату нельзя было трогать, все должно было оставаться на своих местах до самого возвращения фронтовика, так что сдавалась-то, по существу, одна лишь кровать. Но комнатка была солнечная, чистенькая, и разрешалось пользоваться кухней. Через какие-то три дня Ида вместе с Узеппе распрощалась с Пьетралатой. Переезд у них получился самый настоящий, даже с тележкой, потому что впридачу к свертку, в котором была бутылка с маслом, кулек с плоским горохом и свечи, они захватили и наследство, оставленное Эппе Вторым — матрац из настоящей шерсти и пустую клетку, где в свое время жили Пеппиньелло и Пеппиньелла.

У их нового жилища было и еще одно преимущество — оно находилось на виа Мастро Джорджо, в районе Тестаччо, в нескольких шагах от школы, где работала и Ида, и эта ее старинная коллега. Правда, сейчас здание школы было реквизировано военными, и уроки происходили в другом месте, в окрестностях Яникульского холма, но расстояние до этого самого холма от Тестаччо было вполне терпимым, не то что от Пьетралаты. И таким образом Ида смогла добиться, чтобы ей разрешили учительствовать и дальше. Это разрешение явилось для нее улыбкой судьбы, поскольку в постоянных своих страхах она связывала отлучение от школы со своей расовой неполноценностью.

И тем не менее ей казалось почти невозможным, чтобы этот изъян, эта смешанная кровь, ныне задокументированная в правительственных реестрах и поставленная на учет в полицейском управлении, не прочитывалась в чертах ее лица. Если кто-то из ее школяров тянул ручонку, желая что-то спросить, она вздрагивала и краснела, подозревая, что вопрос будет не иначе, как: «Синьора учительница, а правда, что ты наполовину еврейка?»

Если из коридора кто-нибудь стучал в дверь класса, она обмирала, ожидая, что это полиция или, уж как минимум, ее вызывают к директору, чтобы сообщить: с этого дня она от уроков отстраняется, и прочее, и прочее.

Район Тестаччо не был периферийным кварталом вроде квартала Сан Лоренцо. Хотя в нем по преимуществу жили рабочие и всякий простой люд, всего несколько улиц отделяли его от кварталов буржуазных. И немцы, которые лишь изредка показывались в Пьетралате и Тибуртино, здесь встречались довольно часто. Их присутствие превращало ежедневные маршруты Иды в демонстрационную дорожку, на которой она, становясь объектом внимания, постоянно помечалась фарами машин, окружалась железной поступью кованых сапог, обкладывалась флажками и знаменами со свастикой. Как уже было когда-то, немцы снова казались ей все на одно лицо. И она наконец-то избавилась от опасения в один прекрасный день узнать под одной из этих касок или фуражек отчаянные голубые глаза, что посетили ее в Сан Лоренцо в январе 1941 года. Теперь все эти солдаты казались ей множественными копиями некоего верховного механизма, призванного судить и преследовать. Вместо глаз у них были прожектора, а вместо ртов — мегафоны, предназначенные для того, чтобы оглушительно кричать на площадях и улицах: «Держи полукровку!»

На новом месте жительства всего несколько сотен метров отделяли ее от гетто. Но во время своих ежедневных неспешных возвращений она намеренно не хотела переходить через мост Гарибальди, за которым можно было уже рассмотреть силуэт синагоги — он заставлял ее отводить глаза, а в ногах тут же появлялась тяжесть. В сумочке у нее до сих пор лежала записка, подобранная возле поезда с арестованными евреями на грузовой станции Тибуртина, хотя адресата она давно перестала искать. Было известно, что выжившие обитатели гетто, волею случая избежавшие репрессий 16 октября, почти все вернулись в свои дома по эту сторону Тибра, поскольку больше им было некуда пойти. Один из выживших евреев, говоря о своих сотоварищах впоследствии, сравнивал их с мечеными домашними животными, которые покорно жмутся к изгороди бойни, дыханием согревая друг друга. И это их доверие заставляет нас объявить их несознательными; но мнение сторонних людей — рассуждал этот человек — всегда ли оно справедливо?

Ида побаивалась этого маленького квартала, находящегося на осадном положении. Она боялась его тем больше, что подозревала — а вдруг среди евреев, оставшихся в живых и вернувшихся обратно, окажется и синьора Челеста Ди Сеньи? Ида ведь так и не знала, впустили ее тогда, 18 октября, в отходящий поезд, или наоборот, выгнали с платформы и велели остаться в Риме? И вспоминая, что в то утро, на привокзальной улице, она, потеряв голову, прошептала ей на ухо: «Я тоже еврейка», она страшилась встречи с нею пуще любого пугала. Эта короткая фраза теперь возвращалась к ней, гулко и гневно, словно язвительное самообвинение.

На самом же деле свидетельница, которой она остерегалась, в тот роковой понедельник добилась своего и уехала с другими евреями. И только после окончания войны стало известно, что было после ее отъезда, и чем все закончилось.

Запломбированный поезд двигался необычайно медленно. Узники находились в вагонах уже пять дней, когда на заре субботнего дня их выгрузили в концлагере Аушвиц-Биркенау. Не все прибыли туда живыми — и в этом заключалась первая селекция. Среди самых слабых, не выдержавших испытания переездом, оказалась и беременная невестка четы Ди Синьи.

Из тех, что добрались живыми, только меньшинство — что-то около двухсот человек — было признано годными к выполнению вспомогательных работ в лагере. Все остальные, восемьсот пятьдесят человек, сразу же по прибытии были отправлены на смерть, в газовые камеры. Кроме больных, инвалидов и слабосильных в это число попали все старики, подростки, дети и грудные младенцы. Среди них оказались Септимо и Челеста Ди Сеньи вместе со своими внуками Мануэле, Эстериной и Анджелино. Там же была и хорошо нам знакомая (вместе с торговкой, синьорой Соннино, и автором послания, адресованного Эфрачи Пачифико) тезка Идуццы, Ида Ди Капуа, она же акушерка Иезекииль.

Для остальных двухсот, отобранных для лагерной жизни в эту субботу сразу по прибытии, путешествие, начавшееся 16 октября сорок третьего года, затянулось на самые различные сроки, в зависимости от их физической выносливости. В конце концов из тысячи пятидесяти шести человек, отбывших с навалочной станции Тибуртина, вернулись домой живыми пятнадцать.

Из всех этих покойников больше всего повезло, конечно же, первым восьмистам пятидесяти. Газовая камера в концентрационном лагере — это единственное место, имеющее что-то общее с милосердием.

Квартиросдатчики Иды, носившие фамилию Маррокко, были уроженцами Чочарии (они родились в маленьком селении возле СантʼАгаты). Всего несколько лет тому назад они оставили свою хижину в горах и свои льняные делянки, чтобы переселиться в Рим. Жена, Филомена, работала на дому портнихой, шила и штопала рубашки. Муж, которого звали Томмазо, трудился санитаром в окружной больнице. Их сын Джованнино, комнату которого Ида теперь занимала, был двадцать второго года рождения. Летом тысяча девятьсот сорок второго, находясь на севере Италии вместе со своим полком и ожидая отправки на русский фронт, этот парень, выдав приятелю доверенность, женился заочно на Анните, девушке из Чочарии, выросшей тоже в горах неподалеку от их деревеньки. Получить отпуск в подобных обстоятельствах оказалось невозможным, и молодожены таким образом в действительности остались лишь женихом и невестой. Жена — девушка, которой сейчас было двадцать, недавно переехала к свекру со свекровью; вместе с ними жил и старенький отец Филомены, недавно ставший вдовцом. Никто из них до этой поры нигде не был, кроме Чочарии.

Все эти славные люди теснились в квартире на улице Мастро Джорджо, а квартира эта состояла всего из двух комнат и довольно вместительной прихожей, которую Филомена приспособила под швейную мастерскую; супружеская спальня, в которой был зеркальный шкаф, служила ей и ее клиентам в качестве примерочной. Вечером Аннита укладывалась спать в мастерской на раскладушке, а старый дедушка — в кухне, на походной кровати.

Комнатка Иды и Узеппе одной дверью выходила в прихожую, а через другую дверь сообщалась прямо с кухней. Окошко выходило на юг, в хорошую погоду была залита солнцем. И несмотря на миниатюрные размеры она, но сравнению с жарким углом за занавеской, которым Ида располагала в Пьетралате, казалась жилищем поистине царским.

Обстановка состояла всего лишь из маленькой кровати, шкафа метровой ширины, стула и столика, который служил тумбочкой и бюро. Дело в том, что отсутствующий хозяин комнатки, в детстве едва дошедший до второго класса, перед самым призывом записался в вечернюю школу (днем он работал у обивщика мебели). И на маленьком этом столике так и остались, разложенные в образцовом порядке, немногочисленные его школьные учебники и тетради с заданиями, исписанные прилежно, но неуверенным и словно натужным почерком ребенка.

Подобным же образом и в шкафу до сих пор висел полный набор его гражданской одежды — вместе с джемпером там в холщовом мешке хранился полушерстяной выходной костюм темно-синего, почти черного цвета, с весьма квадратными плечами, хорошо почищенный и выглаженный. На особых плечиках рядом с холщовым мешком красовалась самая тонкая рубашка из белого муслина специальной выделки. Другие две рубашки попроще, то есть на каждый день, лежали в нижнем ящике шкафа вместе с парой повседневных брюк, четырьмя парами трусов, двумя майками, несколькими носовыми платками и двумя-тремя парами цветных носков, безупречно заштопанных. Кроме того, на нижней полке шкафа стояла пара почти новых штиблет, набитых мятой газетной бумагой, а на них, в сложенном виде, лежала пара выходных носков, тоже практически новых. А на веревочке, протянутой с внутренней стороны дверцы, болтался галстук из искусственного шелка в белую и голубую клетку.

Сверху на углу шкафа были положены друг на друга две брошюрки. Одна называлась «Новый практический метод обучения игре на гитаре — без учителя и знания нот», а другая — «Как за несколько уроков научиться играть на мандолине». Но ни мандолины, ни гитары в комнате не было. Единственным музыкальным инструментом, имевшимся в этой квартире, была тростниковая дудка, вырезанная ножом — на таких играют пастухи-козопасы. Дудка лежала в ящичке тумбы, бывшей и письменным столом, по соседству с ручкой и карандашом. Да, Джованнино — об этом всегда с воодушевлением говорила Филомена, его мать — с детства хотел на чем-нибудь играть, но пока что так и не смог обзавестись никакими музыкальными инструментами, кроме таких вот дудок.

Заканчивая список, можно упомянуть и его повседневные ботинки, стоявшие под кроватью; они были подбиты не один раз, и верх у них совсем уже износился. Кроме того, на шпеньке, вделанном в дверь, висела демисезонная куртка из шероховатого материала под кожу. Это было все, или почти все, что имелось в комнате.

Не было в ней ни журнальчиков, ни иллюстрированных обозрений, ни портретов кинокрасавиц, как в комнате Ниннарьедду. Стены, оклеенные дешевыми обоями, не были ничем украшены; единственное исключение составлял бесплатный двенадцатилистный календарь, еще сорок второго года, с фотографиями наиболее выдающихся свершений фашистского режима.

Никакой отдельной фотографии отсутствующего хозяина этой комнатки не наблюдалось — ни здесь, ни в других местах. Но мать хранила и охотно показывала две групповые фотографии; правда, глядя на них, мало что можно было понять. На первой, снятой, вероятно, каким-нибудь деревенским фотолюбителем, он был запечатлен еще мальчишкой, вместе с десятком таких же мальчишек-сверстников, сразу после конфирмации. Вся группа вышла неотчетливо, фокус был не на месте, и глядя на этого паренька, можно было не без труда понять только, что он ладно скроен, скорее светловолос, что у него прическа ежиком, и что он смеется. Вторая фотография, которую им доставил солдат, повстречавший его в России и попавший под демобилизацию, была маленьких размеров, моментальная; она изображала местность, заросшую бурьяном, с полосой воды на горизонте. На первом плане виднелся толстый, криво посаженный столб, перечеркивавший этот пейзаж сверху донизу. Слева от столба, на первом плане, обозначилась задняя часть мула, а рядом с нею — закутанный в теплое человек с обмотками на ногах; но это был вовсе не он. А вот справа от столба, только скорее на втором плане, можно было различить темные силуэты; целую группу, укутанную во что-то людей, так что нельзя было понять, военные это или гражданские, каски ли у них на голове, или мягкие пилотки. Среди этих людей был и он, вот только не было никакой возможности не только его распознать, но даже и указать в этой груде людей на какую-то определенную точку.

После того, как Ида приняла у Филомены эту комнату из рук в руки, и Филомена ради такого случая перечислила все, что здесь находилось, Ида больше никогда не позволяла себе открыть шкаф, у которого дверца хлябала и к тому же не имела ключа. С такими же просьбами она неоднократно обращалась и к Узеппе, и тот слушался — боялся даже пальцем прикоснуться к имуществу отсутствующего хозяина, довольствуясь тем, что созерцал это имущество с глубочайшим уважением.

Для их персональных нужд Филомена снабдила их большой картонной коробкой, а также отвела им одну секцию кухонного буфета. Благодаря наследству, полученному от Сумасшедшего, Ида теперь чувствовала себя богачкой и приобрела про запас кое-какие продукты, а также кусок красной домотканной шерсти, из которой Филомена самолично выкроила комбинезончик для Узеппе. В этом комбинезончике Узеппе уже не казался ни индейцем, ни Чарли Чаплином. Теперь он скорее был гномом из «Белоснежки».

Комната их, конечно, не была такой шумной, как прежнее помещение в Пьетралате, но определенные шумы не прекращались и здесь. Днем со стороны прихожей, то есть мастерской, почти непрестанно раздавалось стрекотание швейной машинки, голоса клиенток. А ночью в кухне возился и разговаривал дедушка, прибывший из Чочарии, который спал мало, во сне часто бредил, а в паузах, просыпаясь, надрывно и не переставая кашлял. Его длинное, худое и согбенное тело было настоящим кладезем катара, кладезем поистине неисчерпаемым. Старик постоянно держал рядом большой щербатый таз, а прокашливаясь, он издавал звуки, похожие на ослиный рев. Днем он разговаривал мало, был явно не в себе и никогда не выходил из дому — городские улицы его пугали, ему казалось, что все эти люди жаждут на него напасть. Если он случайно высовывался из окна, то тут же от него отходил, жалуясь, что здесь, «в этом вашем Риме», через окно не видно никакого простора. Из его дома там, в горах, стоило только выглянуть из окна (он говорил «выглядать»), был виден простор необозримый, а тут все свободное место было заполнено каменными стенами («Выглядай, не выглядай, а ничего, кроме стен, и не видно!»). И если с улицы доносились звуки выстрелов (а это частенько случалось), или в небе проносились самолеты, он немедленно вскидывался, просыпаясь, издавая хриплый скулящий звук, отчаянный звук, который означал: «Ну вот, опять они меня разбудили!» То и дело он, бодрствуя, приговаривал: «Ой, ма… Ой, ма…», и тут же, вместо матери, таким же сиротским голосом отвечал сам себе: «Сынок, ну сынок, чего тебе?» Или же он жалел себя вслух, называя себя «цыганенком» и «цыганенком на соломке» («соломкой» он наверняка величал свою соломенную хижину в горах, где он в последнее время жил совершенно один). И тут же принимался выкашливать мокроту с таким надрывом, что, казалось, у него вот-вот начнется кровотечение.

Днем он постоянно сидел на своем стулике в кухне, а рядом стоял тазик. Его воспаленное и костистое тело заканчивалось жестким и грязным клоком седых волос, на который он даже и дома вечно нахлобучивал шляпу — так требовал горский обычай. На ногах, хоть это и был город, он продолжал носить деревенские чочи; впрочем, здесь все его хождение заключалось в путешествиях из кухни в уборную и обратно. Высшим и ненасытным его желанием было выпить вина, но дочь угощала его мало и лишь изредка.

Окно кухни переходило в небольшой крытый балкончик, где в первые дни обитал кролик. Войдя впервые в свое новое жилище, Узеппе сразу же его заметил; кролик скакал на своих длинных задних лапах, поглядывая на него круглым красным глазом. С этой минуты любимым развлечением Узеппе было стоять перед стеклами балкона и глядеть на кролика. Кролик был совсем белый, только уши отливали розовым. Взгляд красных глаз был отрешенным, кролик не признавал никого и ничего. Единственной его реакцией на мир был испуг, который находил на него мгновенно и неожиданно, иногда безо всякой причины, и тогда он спасался бегством, заложив уши назад, в свой домик, сделанный из фанерного ящика. Но обычно он сидел в сторонке в состоянии внимательного спокойствия, как бы высиживая крольчат, или истово грыз капустные кочерыжки, которые Аннита ему подбрасывала. Какой-то больничный пациент подарил его Томмазо. Семья же и, в частности, невестка Аннита — хотя все они, будучи потомственными пастухами, привыкли забивать животных на мясо — бог знает почему, привязались к кролику, он стал им вроде родственника, и они никак не решались пустить его на жаркое. И однако же Узеппе, который ежедневно, едва проснувшись, бежал к балкончику, в один прекрасный день обнаружил там только Анголу, которая с мрачным лицом сметала остатки кочерыжек. Кролика больше не было: семья волей-неволей смирилась и сменяла его на две банки мясной тушенки.

«А клолик… Он где?»

«Ушел твой кролик…»

«А с кем ушел?»

«С луком, маслом и с помидорами», — вздыхая, ответила свекровь из прихожей.

В «мастерской» вместе с Филоменой и Аннитой всегда находилась малышка, то есть швея-ученица, которую использовали еще и для всяких услуг и поручений. Это была девочка из провинции Абруцци, лет четырнадцати, уже вполне подросшая, но такая худая, что на месте груди у нее были не выпуклости, а впадины. Когда она шила или штопала, или вертела ручку машинки, то пела все время одну и ту же канцонетту, в которой говорилось:

Радость и мука,

боль и разлука —

это все ты…

Эти три женщины редко оставались одни. Если не было клиентов, почти всегда являлись гости. Каждый день заходила женщина, жившая в этом же квартале, лет тридцати пяти, по имени Консолата, у нее был брат, который в свое время отбыл на русский фронт вместе с Джованнино, в одном с ним полку, и судьба его тоже с некоторых пор была неизвестна. Какой-то человек, по ночам слушавший радио Москвы, утверждал несколько месяцев тому назад, что в одном из переданных списков военнопленных фигурировало его имя; но еще один человек, тоже слушавший эти передачи, говорил, что имя, названное по радио, было то самое, Клементе, но фамилия была совершенно другая.

Этот разговор о родственниках, находящихся в России, был единственной и неисчерпаемой темой их разговоров; она затмевала даже тему продовольствия. А вот о Ниннуццо, о котором тоже не было никаких известий, Ида, допуская, что он может и бродяжить, и партизанить, и бог знает, что еще, говорить избегала, да и думать тоже — из-за какой-то своей подсознательной суеверности. Но она постоянно держала кабатчика Ремо в курсе своих переездов — на тот случай, если Нино вдруг окажется в Риме.

Еще одной посетительницей семьи Маррокко была некая Сантина; она проживала одна где-то возле Порта Портезе. Ей было лет сорок восемь, женщина она была довольно высокая и при этом чересчур широкая в кости, так что тело ее, несмотря на крайнюю худобу, выглядело тяжелым и массивным. У нее были большие черные глаза, лишенные блеска и глядящие как бы из глубины; поскольку из-за недоедания она теряла зубы, и даже спереди у нее не хватало резца, в улыбке ее проглядывала какая-то незащищенность и виноватость, она словно бы стыдилась собственной некрасивости и самой себя каждый раз, когда ей приходилось улыбаться.

Волосы, стремительно седеющие, она носила распущенными по плечам, как носят девушки. Однако при этом она не пользовалась ни пудрой, ни косметикой, и не старалась скрыть свой возраст. Ее поблекшее лицо — бледное, с широкими скулами вразлет — выражало грубую простоту и покорность судьбе.

Основным ее ремеслом, даже и сейчас, было ремесло проститутки. Но она умудрялась кое-что зарабатывать, стирая белье на дому у клиентов или делая уколы — в пределах своего же квартала. Периодически она заболевала и попадала в больницу, или же ее арестовывала полиция. Но не в обычае Сантины было выставлять напоказ собственные неприятности, и, возвращаясь после очередного отсутствия, она обиняками давала знать, что ей пришлось, мол, поехать к своим. Она говорила даже, что там, в провинции у нее мать, которой приходится подбрасывать денег. Но все знали, что это неправда. Никаких родственников у нее не было, и этой самой матерью на самом деле был ее сутенер, человек много моложе ее, который жил в Риме, но на людях с нею почти не показывался. Жил он как будто бы в соседнем квартале, и кто-то даже мельком видел его, как силуэт, не имеющий точных очертаний.

Частое появление Сантины в доме Маррокко объяснялось в основном ее способностью гадать на картах. По этой части она имела свою собственную систему, которую ни в каких книжках нельзя было найти, и которую она переняла неизвестно от кого. Все Маррокко без устали расспрашивали ее обо всем, что касалось Джованнино, и стоило ей показаться, как они поспешно убирали с рабочего стола выкройки, ножницы, шпильки и прочие предметы, чтобы освободить место для карт. Вопросы у них были все время одни и те же: «Скажи, как он там поживает». «Скажи, думает ли он о нас». «Скажи, скоро ли он вернется домой». «Скажи, здоров ли он». «Скажи, беспокоится ли он о семье».

Филомена задавала вопросы тоном наступательным, не терпящим отлагательства, как бы требуя ответа от очень важного лица, озабоченного делами и куда-то торопящегося. Аннита же произносила их тихонько, сдержанно и грустновато, чуть склонив голову на плечо — это было ее обычной позой. Ее овальное смуглое лицо казалось бледнее из-за толстой черной косы, которую она перекидывала на грудь, давая ей понемногу распускаться. И когда она комментировала, вместе со свекровью, прорицания Сантины, голосок ее звучал неуверенно, робко, негромко — словно бы она боялась кого-то обеспокоить.

Сантина никогда не поднимала от карт свои запавшие бархатные глаза, и давала ответы тоном немножко тугой на соображение девочки, которая разбирает молитву с непонятным смыслом. Ее ответы, как и задаваемые вопросы, не слишком-то разнились от раза к разу.

«Трефы… перевернутые трефы. Холод. У них там холодно», — говорит Сантина.

«Вот видишь! — Филомена негодующе смотрит на Анниту. — Я который раз говорю — давно нужно было послать ему бандеролью теплую фуфайку!»

«Он же нам писал, что фуфайка ему ни к чему, а лучше бы послать еще одну пару теплых носков и побольше каштанов», — извиняющимся тоном произносит Аннита.

«А со здоровьем у него все в порядке? Ты только скажи, как у него со здоровьем».

«Ну да, вот тут я вижу добрые новости. Рядом с ним важная персона… Он даст ему хорошее назначение. Очень важный человек… Бубновый король… Тут, знаете ли, чином пахнет…»

«Наверное, это тот поручик… Мама, он же писал, как имя этого поручика, что в письме?» — полушепотом подсказывала Аннита.

«Мозилло! Поручик Мозилло!»

«Нет… Нет… — Сантина качает головой. — Бубновый король — это не поручик… Тут бери выше! Он сам командует поручиками. Это капитан… А то и генерал!»

«Генерал!!?»

«А теперь к нам жалует дама и пиковая двойка… Да это же Победа! Женщина-брюнетка…»

В таких местах Аннита отворачивалась в сторону, чтобы скрыть грусть, и из глаз ее чуть ли не текли слезы. Среди опасностей, имеющихся в России, — об этом все вокруг говорили — были и тамошние женщины, которые влюблялись в итальянцев и держали их при себе, не давая им никакой возможности уехать. Это был, наверное, самый острый из шипов, раздиравших сердце бедной новобрачной.

Последнее письмо от Джованнино, каким семья располагала, было прислано больше года назад, оно было датировано восьмым января 1943 года. Оно было написано жидковатыми чернилами черно-красного оттенка. На конверте, а также и в начале листа было написано «ПОБЕДИМ!», потому что считалось, что письма проходят штамповку без контроля цензуры, если на них есть такая надпись.

«ПОБЕДИМ!

Россия 8 января 1943, XXI год империи.

Все самые дорогие из моей симьи,

Я пешу этот лесток чтоб вы знали — я живу харашо, надеюсь вы в симье тоже Святки прошли ничего себе Сапщаю вам — сдесь стужа говорицца „холодна“ (следует три слова, вычеркнутые цензурой)… пакет не пришол но вы не периживайте на раждество нам родина дала два тюбека в горячей ваде и ищо одна старая руская Госпажа нам сделал б лены Вот такая у нас буржуйная жизнь только ат холода нокти с нок падают Мы много начей ставили проволоку И ат пулеметов сидим в акопах как мыши и лопаем фшей Дорогие радитили боевой дух у нас высокий и мы канешно победим Пасылаю вам перевот триста двадцать лир Дарагая мать Дарагая жина вы толька не верьти если будут плохия известия видь за понекерство палагаецца… (пять вычеркнутых слов) а мы скоро вернемся софсем веселый а это важно как и сдоровье Я сдесь узнал некатарые русские слава Наши патате здесь гаварицца картошка Дарагая Мама не даждусь минуты кагда вас абниму Об этом одна дума днем и ночью Не прибыла ле вестачка ат вас Дарагие радители напишите пришол тот первый перевот или нет А теперь писать я канчаю Бумаги савсем мало Надеюсь скора увидимся Остаецца вас приветствовать

Любящий Вас сын и муш Джованнино».

Вместе с этим письмом прибыло и другое, отправленное чуть раньше — для Анниты, и с тех пор от Джованнино больше не было ни писем, ни других известий. Весной того же тысяча девятьсот сорок третьего года упомянутый уже нами демобилизованный солдат, принесший фотографию, рассказал, что встретился с ним за несколько месяцев до этого, в ноябре, и что Джованнино тогда чувствовал себя хорошо, и они разделили буханку хлеба и маленькую баночку консервов. Что же касается другого пропавшего без вести, Клементе, брата Консолаты, то он его не встречал, с ним незнаком, и о нем сказать ничего не может.

Филомена и Аннита обе были почти неграмотны. Но Филомена вытаскивала из комода в своей комнате письма Джованнино, просила их почитать и с удовольствием их обсуждала. Аннита же ревниво хранила свои и никому их не показывала. Но как-то раз вечером, когда остальные женщины были в отсутствии, она постучалась к Иде и, покраснев, попросила ее перечитать ей последние письма, которые он прислал с фронта. В то время, когда она их получила, она жила еще в горах, и с той поры так и не улучила случая, чтобы кто-нибудь их ей объяснил, и теперь она боится их забыть… Она вытащила из-под кофты бумажный сверток. Не все это были собственно письма, там имелось и несколько безмарочных открыток с напечатанными на них пропагандистскими фразами — например: «В любой час своей славной истории Рим достойно исполнял свою цивилизаторскую миссию…» Как всегда, на всех конвертах и на вложенных в них листках ее парень написал «ПОБЕДИМ!», считая это хитрой уловкой против цензуры. Из-за самодельных чернил, изготовленных из пороха, растворенного в воде, буквы выглядели совсем выцветшими, как бывает в письмах вековой давности.

«Аннита любимая прашу тебя еслевазможно пришли мне свою картачку я хать буду нанее сматреть Например скажи тому санетару из Святаго Духа У нево был Кодак И ещо прошу не пирежевай за меня увидешь я вирнусь благо палучно Потаму что недо ждусь часа когда милион раз я тибя поцелую и потом мы устроем прикрасное свадебное путешествие Хачу показать тебе Венецию (вымарана целая строка) …жена дорогая за меня ни беспакойся у миня со сдоровьем все хорашо мы сдесь устраеваим со стизания чья вош пребежит первая тот получает сигарету Я уже выиграл две Афреки и одну Три звездачки И прашу тибя дорогая Жена когда пишет вложи марку в адну лиру сдесь марок нет и ещо прашу в пасылку вложи пабольше порожка от вшей… сдешних женщен называюи катюшами толька ты не думай! Дляменя женщена только адна это мадонна моего сердца Ты для миня фсе и целый милион по целуев… Сего дня мне приснился сон я ктебе преехал и ты не вырасла как сечас а была девачкой как ф добрые старыи вримена и я тебе сказал как же я на тибе буду жинится Ты же такая малинькая А ты мне сказала ты когда преедешь из Расии я уже вырасту и я тебе сказал вот я и вирнулся и я тибя обнял и ты стала бальшая у меня вруках! и я тибе по дорил милион поцедуеф Ах! жонушка моя милая мы здесь жевем в аду И не щастнее меня нет И я сибе места ненахожу толька ты оба мне не беспокойся Вот у видишь мы сокора будим вместе и я жду и не даждусь кагда… (вымарано три слова) но что же делать мы тут быдло а тибе милион по целуеф…»

Аннита из робости отказалась присесть на единственный стул или хотя бы на краешек кровати. Пока читалось письмо, она стояла и лишь чуть-чуть опиралась о тумбочку своей неказистой красной рукой. Однако, переводя взгляд с одного на другое слово во время чтения, она за ними внимательно следила, словно на листочках этих значился некий драгоценный код, и расшифровка его была тоже своего рода гаданием, позволявшим хоть как-то повлиять на судьбу. Она ничего не сказала, только кротко вздохнула, забирая обратно свой пакет. Потом она ушла, несколько неуклюже перебирая своими крепкими ногами, созданными для длинной и просторной юбки, какие носят женщины Чочарии. Сейчас эти ноги, торчащие из-под коротенького поношенного платья, одетые в черные чулки, которые доходили едва ли до колена, оставляя непокрытой полоску плоти — эти ноги выглядели по-крестьянски толстыми в сравнении с ее миниатюрной фигуркой. Начиная с зимы 1943 года и до сегодняшнего дня она и ее новые родственники только и делали, что обивали пороги всевозможных кабинетов, чтобы разузнать что-нибудь о Джованнино. Они побывали в министерствах, в муниципалитете, в районной управе, в Красном кресте, в Ватикане… Везде им отвечали одно и то же: «Известий не имеется. Считается пропавшим без вести». Этот ответ в устах чиновников гражданских или военных, сидящих в высоких кабинетах, иногда звучал жестко, иногда пресыщенно или иронично, или даже издевательски. Но что же это означает — «пропавший без вести»? Ведь это может быть все что угодно — попал в плен, отправлен в Сибирь, остался в России как гость какой-нибудь русской семьи, или женился на местной женщине… А вероятнее всего это означает — убит. Но такое предположение в ряду возможных других отвергалось как совершенно невероятное. Аннита и Филомена продолжали ждать Джованнино со дня на день, периодически проветривали его выходной костюм, и в конце концов напрочь отказались доверять любым источникам официальной информации. В карты Сантины они верили гораздо больше.

Их приятельница Консолата критиковала их за невежество.

«Только такая деревенщина, как они, — шептала она, отведя Иду в сторонку, — может верить этой карточной ерунде».

Да, она была куда образованнее, чем все эти Маррокко, она работала продавщицей в галантерейном магазине, и родилась она на Севере, но и сама она, нисколько не меньше чем они, с оптимизмом дожидалась, когда ее брат вернется из России.

«Раз солдат пропал без вести, значит, он может найтись. А пропавших без вести пруд пруди, и, значит, несколько тысяч вернутся обязательно. Не может такого быть, чтобы все они исчезли без следа. Мой брат не такой человек, чтобы потеряться. До русского фронта он уже побывал на альпийском, и в Греции, и в Албании. Он для ориентации всегда носит с собой компас и не расстается с чудотворным образком Мадонны».

Она очень верила в заступничество Мадонны, в особенности в такой безбожной стране, как Россия; она только губы кривила, когда слышала разговоры вроде: «Россия — это кладбище итальянской молодежи…»

«Это чистая пропаганда», — возражала Консолата.

Были люди, которые высказывались безжалостно:

«Это они только так говорят — „пропавшие без вести“, а никаких вестей больше и не будет!»

Они и по поводу Анниты зубоскалили: «Тоже мне, девственница замужняя…»

Подмигивая, ей намекали, что пора бы уже обзавестись и всамделишным мужем. После чего Аннита пускалась в слезы, а свекровь ее готова была наброситься на этих людей без совести и чести, которые ставили под сомнение порядочность юной супруги и доверие ее ненаглядного Джованнино.

И свекровь, и невестка были от природы верны данному слову и целомудренны, но язык их, обычный для людей тех краев, Иде с ее мещанским воспитанием иногда казался непристойным. Возникало впечатление, что для них любая вещь была снабжена половыми органами, седалищем и создана с целью совокупления с какой-то другой вещью. Если дверь не желала открываться, они говорили: «Этот гребаный замок совсем фигнулся», а когда они не находили шпилек, то можно было слышать: «И куда на хрен запропастились эти за…нные шпильки?», и все в таком роде. Ида совсем терялась, когда малышка Аннита как ни в чем не бывало произносила при ней словечки, от которых ей становилось страшно и стыдно.

Хозяин дома почти не попадался на глаза, с дневной смены он возвращался поздно, а если смена была ночная, то днем он отсыпался. В один из кратких интервалов, когда он присутствовал дома и не спал, он обучил Узеппе песенке, что пели в его деревне; в ней говорилось следующее:

Наш пастух не крестит лба,

вот какая стыдоба!

В алтарь смотрит, как коза,

не снимает картуза.

Как правило, в доме Маррокко, как и в Пьетралате в последнее время, Узеппе не уделяли большого внимания. Ребятишек в квартире не было, у малышки, полуоглушенной постоянным чувством голода, едва хватало дыхания, чтобы напевать угасающим голосом: «Радость и мука, боль и разлука, это все ты»; а остальные женщины, так же и посетительницы, были слишком заняты и озабочены своими делами, чтобы интересоваться мальчиком. Они смотрели на него, как смотрят на котенка, которого терпят, пока он играет сам с собой, но прогоняют, как только он начинает мешать. Эпоха «Гарибальдийской тысячи» уходила все дальше в прошлое, становясь чем-то вроде античной легенды.

В те долгие часы, когда Иды не было дома, и после таинственного исчезновения кролика, Узеппе, если только не предавался думанью, коротал время в обществе дедушки, который, впрочем, вряд ли замечал его присутствие. Хотя дед и проводил целые дни, сидя на стуле, он не знал ни минуты покоя; жизнь, которая все еще не покидала организма, донимала его, словно рой оводов, никак не желавших отставать. Глаза еще что-то видели, и уши что-то слышали, но все, что доводили до его сведения органы чувств, превращалось в мучение и докуку. Время от времени он начинал дремать, но тут же вскидывался. Порой с усилием человека, который пускается в многотрудное путешествие, он переносил свое тяжелое тело от стула к окну, от которого его тут же заставляли отпрянуть громады жилкорпусов и стен, наступавшие на него с улицы. «Нету здесь простору! Простору хочется!» — маялся он, устремив на улицу покрасневшие глаза. И если он видел, что кто-нибудь смотрит на него из противоположного окна, он ронял: «Он на меня поглядает, я на него поглядаю…» — словно формулировал закон, объяснивший его невыносимую тревогу.

После этого он снова возвращался на свой стул и принимался отплевываться над любимым тазом. Узеппе смотрел на него внимательными и участливыми глазами, словно созерцая бескрайний пейзаж, оцепеневший от мороза:

«Почему ты так много плюешься?»

«У-ху-хур-р-р… У-у-у-ух-х-х… Рру-у-хху-хху-хху…»

«Что с тобой? Хочешь попить, да? А, ты хочешь попить… Послушай! Ты вина хочешь, да?» — Это он произносит, понизив голос, чтобы не услышала Филомена.

«У-у-у-ххх… Мму-у-у-р-хауу…»

«Держи! Это вино, держи! Вино! Только ты тихо, ладно? А то они тебя услышат. Эй, держи же! Пей!!»

3

В последние месяцы немецкой оккупации Рим приобрел вид, который имеют некоторые индийские метрополии, где только коршуны едят досыта и где не существует никакого учета мертвых и живых. Множество бездомных и нищих, выгнанных бомбежками из разрушенных селений, жили на ступенях церквей или под окнами папских дворцов; в городских парках и садах паслись отощавшие овцы и коровы, сбежавшие из деревень от бомб и облав. Несмотря на провозглашение Рима открытым городом, немецкие войска стояли лагерем возле самых населенных зон и с грохотом проносились по магистральным улицам на своих грузовиках, и чудовищное облако бомбежек, постоянно витавшее над землями провинций, опускало на город свое чумное крыло, от которого сотрясалась земля. Стекла домов дрожали днем и ночью, сирены завывали. Эскадрильи самолетов перемешивались в небе на фоне дыма сигнальных ракет; время от времени на той или другой улице раздавался грохот и над новыми развалинами вздымалось гигантское облако пыли. Многие семьи, натерпевшись страху, переселились в бомбоубежища или в лабиринтовые подземелья под древними памятниками, где стоял вековой запах мочи и экскрементов. В гостиницах высшей категории, реквизированных штабами рейха и охраняемых вооруженными нарядами, устраивались разнузданные ужины, где обжорство принимало прямо-таки навязчивые формы, где дело постоянно доходило до несварения желудка и рвоты; там, за ломящимися от яств столами обычно планировались репрессии завтрашнего дня. Верховный командующий, который заставлял называть себя королем Рима, был обжорой и выпивохой уже в силу самой должности; алкоголь служил оккупантам штатным возбуждающим средством и наркотиком, как в штабах, так и на военных базах. На кое-каких второстепенных и укромных улицах города можно было заметить маленькие особнячки среднебуржуазного вида, где целые ряды окон были недавно замурованы на уровне самых разных этажей. Это были старые административные присутствия либо семейные пансионы, в настоящее время занятые полицейскими силами оккупантов под камеры пыток. За этими стенами извращенцы, зараженные манией некрофильства, находили себе применение, беря пример со своего фюрера и наконец-то становясь безраздельными хозяевами живых, но беспомощных людских тел, удовлетворяя ими свои изуверские инстинкты. Из этих особнячков периодически, и ночью и днем, доносились из динамиков звуки эстрадной музыки и веселых песенок, доведенные до максимальной громкости.

Каждый день на любой улице вы могли видеть, как полицейский грузовик останавливался перед каким-либо строением, а потом следовал приказ обыскать здание вплоть до чердаков и террас в погоне за человеком, имя и фамилия которого обозначены на клочке бумаги. Никакие правила не очерчивали границ этой постоянной и никем не объявленной охоты; произвол начальников был в ней высшим законом. Часто целый жилмассив или даже квартал окружался кордонами войск с приказом выловить внутри данного периметра всех мужчин от шестнадцати до шестидесяти лет и отправить их в рейх на принудительные работы. То и дело останавливались трамваи и автобусы, пассажиры из них выгонялись, покорная и обезумевшая толпа в беспорядке бежала по улице, подгоняемая автоматными очередями.

Вообще-то уже много месяцев улицы были оклеены печатными обращениями на розовой бумаге, которые предписывали взрослым мужчинам явиться на обязательные общественные работы под страхом смертной казни; никто, однако, туда не являлся, никто не обращал на эти призывы никакого внимания, теперь их никто не читал. Было известно, что в катакомбах действуют мелкие, весьма активные отряды боевиков; но при общей апатии толпы единственным результатом их операций была боязнь репрессий, которые оккупанты тут же развязывали, корчась в конвульсиях собственного страха. Население оцепенело и онемело. Ежедневные известия об облавах, арестах и массовых казнях кочевали по районам Рима, словно многократное эхо, на которое не поступало никакого ответа. Все знали, что стоит только выйти за старые городские стены — и вы наткнетесь на бесчисленные мертвые тела, которые кое-как прихоронены в ямах и заминированных карьерах — где-то их десятки, а где-то и сотни, и лежат эти люди так же, как и были казнены — все скопом, тело на теле. Из немногословных сообщений, где ничего не объяснялось, можно было узнать дату казни, но отнюдь не место захоронения. И о присутствии этих мертвецов одновременно везде и нигде люди говорить избегали, был слышен только неопределенный ропот. Все, что вы трогали и видели, отдавало кладбищем и тюрьмой — сухое и мокрое, пыль и дождь. И даже пресловутое чудо освобождения теперь урезалось до состояния фикции, предлога для сарказма и издевательства. Кроме того, поговаривали, что немцы, прежде чем оставить город, взорвут его весь целиком, до самых фундаментов, и что уже сейчас целые километры сточных труб под Римом превращены в настоящие минные склады. Архитектурные красоты метрополии, «от которых не останется камня на камне», уже заранее воспринимались как парад каменных призраков. А на стенах между тем все множились розовые манифесты от хозяев города, с новыми приказами, новыми табу и карательными запретами, детализированными до наивности в своей бюрократической бредовости. Но в итоге внутри этого города — изолированного, разграбленного и осажденного — установился высший хозяин, и хозяином этим был голод. Теперь единственным провиантом, который еще выдавал муниципалитет, были сто граммов хлеба на душу, хлеба, выпеченного из ржаной муки, бобов и опилок. Все остальное практически можно было раздобыть лишь на черном рынке, где цены взвинчивались столь безудержно, что к маю месячного жалованья Иды уже не хватало на бутылку оливкового масла. Кроме того, жалованье в последние месяцы муниципалитет выплачивал нерегулярно.

Наследство Сумасшедшего вначале казалось ей огромным состоянием, но оно улетучилось значительно раньше, чем она могла предвидеть. Продукты, купленные на эти деньги, тоже подходили к концу. У нее оставалось немного картошки и пакет макарон из темной муки. И маленький Узеппе, который, благодаря Сумасшедшему, немного прибавил в весе, теперь каждый день худел и худел. Глаза у него занимали чуть не половину личика, а само личико стало размером с кулачок. Вокруг его столь примечательного вихра, вечно торчащего вверх, словно восклицательный знак, черные прядки опали и потеряли блеск; казалось, что их посыпали пылью. Уши были на его головенке, словно два неоперившихся еще крылышка птенца-гнездовичка. Каждый раз, когда семейство Маррокко принималось разогревать на огне сковородку с фасолью, Узеппе оказывался у них в ногах, мельтеша вокруг, словно оголодавший цыганенок.

«Прошу, прошу к столу», — обычно приговаривала Филомена, когда обед был готов, подражая этикету, принятому в приличных семействах. И услышав эту церемониальную фразу, уцелевшую от старых добрых времен, визитеры, понимая, в чем дело, потихоньку расходились… Но раза два получилось так, что Узеппе, которому как малышу никто и не думал сказать: «Прошу!», наивно выступал вперед и спрашивал: «А меня тоже просят?» — просто так, по собственной инициативе. И матери, красневшей от стыда, приходилось уводить его.

Неравная борьба Иды с голодом, которая уже больше двух лет заставляла ее напрягать все силы, теперь дошла до последней рукопашной. Это единственное, но каждодневное требование — накормить Узеппе — сделало ее нечувствительной ко всем прочим стимулам, начиная с собственного желания поесть. В течение всего мая она питалась практически лишь горсточкой овощей, запивая их водой. Но этого ей вполне хватало. Более того, каждый проглоченный ею кусок представлялся загубленным, потому что был взят у Узеппе. Иногда, чтобы отнимать у него еще меньше, ей приходила мысль сварить для себя овощных очисток, или обыкновенных листьев, а то даже мух или муравьев — ведь это все же что-то вещественное… Или пожевать каких-нибудь остатков с помойки, нарвать травы на развалинах домов…

Поглядеть на нее — волосы у нее поседели, спина ссутулилась, как у горбуньи, она уменьшилась в росте и была ненамного выше некоторых своих учениц. Однако же именно теперь физической своей выносливостью она намного превосходила гиганта Голиафа, который был росту шести локтей с пядью и носил медные доспехи весом пять тысяч сиклей. Где ее тщедушное обескровленное тело черпало эти колоссальные резервы, оставалось загадкой. Вопреки недоеданию, которое, если судить но внешности, так ее подтачивало, Ида не ощущала ни слабости, ни голода. Подсознание помогало ей — у нее появилось чувство органической уверенности, она ощущала, что ей даровано временное бессмертие, которое, избавляя ее от телесных нужд и болезней, разрешало не тратить усилий для собственного выживания. Этой безымянной силе, хранившей и регулировавшей химические реакции ее тела, повиновался также и сон, который по всю эту пору служил ей, можно сказать, ночным питанием; сон был необычно нормальным, лишенным сновидений и непрерывным, несмотря на всякие шумы, сопряженные с войной. И только когда наступало время просыпаться, ее сотрясал некий внутренний гром, похожий на бой грандиозных часов. «Узеппе! Узеппе!» — она слышала это почти как крик. И тут же, еще не проснувшись, она трепещущими руками искала своего ребенка.

Иногда она находила его прильнувшим к ее груди, во сне он теребил ее соски движениями неосознанными и тревожными. С той самой поры, как она вскармливала его своим молоком, Ида давно уже отвыкла от ощущения его рук, касающихся ее груди; вот только ее молочные железы, и тогда небогатые, сейчас иссякли окончательно и уже навсегда. Со звериной и бесполезной нежностью Ида отрывала сына от своего тела. И с этого момента начиналась ее дневная битва, ее бег по римским улицам. Нервы гнали ее вперед не хуже строя солдат со шпицрутенами.

Она лишилась способности думать о будущем. Ум настраивал ее только на сегодняшний день, на промежуток между утренним пробуждением и началом комендантского часа. Несмотря на то, что в ней всегда жило столько врожденных страхов, она больше ничего не боялась. Расистские декреты, устрашающие приказы и всевозможные публичные новости производили на нее впечатление жужжащих вокруг паразитов — их приносил какой-то странный ветер, они вились вокруг, но не причиняли ей никакого вреда. Разговоры о том, что весь Рим заминирован и завтра может взлететь на воздух, оставляли ее равнодушной, словно это был полузабытый эпизод античной истории или надвигающееся затмение Луны. Единственная весомая угроза этому миру состояла для нее вот в чем: недавно, вставая утром, она взглянула на спящего сына и увидела, что он стал почти невесом, и покрывающая его простыня почти не оттопыривается. Если на улице ей случалось отразиться в каком-нибудь зеркале, она видела в стекле нечто странное, чужое, неопознаваемое… Она обменивалась с этим отражением удивленным взглядом, оно тут же исчезало… Подобными же взглядами обменивались между собой утренние прохожие, скользившие вдоль улицы — все они были неухоженными, с землистыми лицами, под глазами у них были круги, одежда висела мешком.

Но это были взрослые, ей их было не жаль. Сострадание она чувствовала к своим ученикам, они были ребятишками, похожими на Узеппе. Правда, даже самый тощенький, самый худосочный из них выглядел для нее куда упитаннее сына. И даже их младшенькие братишки, при всей своей мелкости, были в ее глазах более рослыми, чем Узеппе. Всевозможные рвущие душу фантазии приводили ей на память розовеньких и толстеньких карапузов с рекламных объявлений или благоденствующих сыночков благополучных семей, которые порой проплывали мимо нее в расписанных цветочками колясках или на руках у дебелых кормилиц. Случалось ей вспоминать и о той поре, когда старший сын, Ниннуццо лежал в колыбели; он, помнится, был таким толстым, что Альфио, его отец, вытаскивая его из пеленок, восклицал: «Оп-па! Поднимаем рекордный вес!»

И выжимал его на руках под самый потолок со счастливой и торжествующей ухмылкой. Увы, бедному Узеппе, с тех пор как он родился, несколько складочек жирка на запястьях и на бедрышках дались в свое время с невероятным трудом. Если же посмотреть на то, что делалось с ним сегодня, то об этих жалких складочках приходилось вспоминать, как о поре неслыханного благоденствия. И ей казалось невероятным, что во всем огромном Риме не находится еды, чтобы заполнить такой маленький животишко.

В этом месяце ей пришлось много раз пройти по дороге, ведущей в квартал Сан Лоренцо. Она неизменно пробиралась туда боком, отводя глаза от развалин своего дома. Идти же было необходимо, чтобы выпросить хоть что-нибудь у кабатчика Ремо. Кроме того, она хаживала, чтобы поклянчить каких-нибудь остатков или обрезков, к отцу одного из своих школьников, державшему колбасную лавку, и еще к одному человеку, работавшему на бойне. Запасшись котелком, взятым взаимообразно у семейства Маррокко, она выстаивала в очередях, чтобы получить порцию дешевого супа, раздачу которого организовал Ватикан. Но хоть и назывались эти супы дешевыми, и стоили они всего по двести лир за тарелку, для ее кошелька они были неслыханной роскошью, и позволить их себе часто она не могла.

Постепенно в ней отмерло всякое чувство достоинства и стыда, не говоря уже о страхе. Как-то раз, возвращаясь около полудня домой, она встретила толпу народа с пакетами в руках; эти люди шли со стороны площади Святой Марии Освободительницы, там немцы бесплатно раздавали продукты. Столь необычная щедрость, да еще в бедных кварталах, которая была подсказана в эти дни просто страхом, попахивала пропагандой, попахивала она и спектаклем. Действительно, сам главнокомандующий римским гарнизоном, пресловутый король Рима возглавлял раздачу, а на площади, вокруг грузовиков, суетились фотографы и кинооператоры. Это только увеличивало отвращение жителей района, и многие из них, подозревая какой-то подвох со стороны немцев, ушли с площади. Но Ида, увидев пакеты со съестным, ощутила только порыв алчности. В голове стало пусто, по телу побежала кровь, и даже кожа как бы покрылась горячими воспаленными пятнами. Она стала проталкиваться сквозь толчею народа, обтекавшего площадь, протянула руки к грузовику и получила, в конце концов, свой килограмм муки.

Еще несколько недель тому назад она надевала от случая к случаю и приличия ради, потертую фетровую шляпу колоколом, которую в свое время извлекла из пресловутого подношения дам-благотворительниц, заглянувших в Пьетралату. (Там, помнится, была еще пара шлепанцев, два стареньких бюстгальтера, непарные чулки и прочая ерунда.) Но сейчас она уже не носила ни чулок, ни шляпы; недавно, удобства ради, она даже обрезала себе волосы, и теперь копна подкороченных волос обрамляла ей голову на манер ветвистого куста. Дело в том, что уже довольно давно она стала замечать — стоило ей причесаться, как огромное количество волос оставалось в гребне; впрочем, запас еще был. Теперь ее голова, хотя и поседевшая, с этой миниатюрной короной, состоявшей из естественных кудряшек, упрямо принимала ту форму, что была ей свойственна давным-давно, когда Ида, еще девочкой, жила в Козенце. Лицо, восковой бледности, уменьшилось и поблекло, но странным образом устояло против морщин и сохранило округлые очертания. Ида постоянно выглядела рассерженной, как бы подавшейся вперед — следствие ее лихорадочных походов за продуктами; выражением лица она напоминала зверя, который костьми ляжет, но пройдет туда, куда ему нужно.

Уже зимой многие магазины закрылись. Там и сям виднелись опущенные жалюзи; на витрину больше ничего не выставлялось. Те немногие продукты, которые еще можно было раздобыть, реквизировались или просто отнимались оккупантами, а потом всплывали на черном рынке. Повсюду, где еще существовала законная и открытая выдача, виднелись длиннющие очереди на улице; но стоило этим очередям по-настоящему установиться, как продукты тут же заканчивались. Если Ида попадала в хвост очереди, где людям в конце концов не доставалось ничего, она удалялась, словно побитый пес, с видом человека глубоко провинившегося, который заслуживает сурового наказания.

При виде чего-нибудь съедобного, но недоступного кошельку, она замирала на месте как зачарованная, ее грызла зависть. Для себя ей уже ничего не хотелось, выделение слюны почти прекратилось. Все жизненные стимулы теперь существовали как бы от имени Узеппе. Поневоле вспомнишь рассказ о тигрице, которая, попав в снежный плен, выжила вместе со своими детенышами, потому что лизала снег; своих тигрят она подкармливала кусочками мяса, которые зубами отрывала от собственного тела.

В зоне Яникульского холма, недалеко от школы, существовала скромная маленькая вилла с несколькими огородными грядками, окруженная невысокой стеной, сверху которой, ради пущей безопасности, были вмазаны острые осколки стекла. Ворота изначально были скорее всего железными, но потом, когда стали собирать железо для отечества, их заменили на деревянные, укрепленные с внешней стороны несколькими обводами из колючей проволоки. На малом расстоянии от ворот все еще виднелась времяночка под крышей из волнистого железа, которая раньше использовалась как курятник; теперь же все уцелевшие куры из предосторожности содержались непосредственно в доме.

В первые дни своего преподавания на новом месте Ида нередко звонила у ворот виллы, чтобы купить яиц, но недавно цена на яйца поднялась до двадцати лир за штуку… Дело было во второй половине мая. Как-то днем, выходя после занятий, Ида пошла вдоль ограды виллы, и через ворота заметила на земле, в тени куста, снесенное на какую-то тряпку, лежало восхитительное, совершенно нетронутое яйцо. Было ясно, что одна из этих домашних курочек, сбежав на короткое время в огород, снеслась там всего несколько минут назад, и пока этого никто еще не обнаружил. Все окна в передней части дома закрыты, возможно даже, хозяева куда-то отлучились. Улочка, почти сельская, была совершенно безлюдна.

Яйцо лежало на линии, составлявшей продолжение фасада прежнего курятника, между кустом и кирпичной стенкой, к которой курятник был пристроен, сантиметрах в шестидесяти от ворот. Горячая волна ударила Иде в голову. Она прикинула — если приподнять левой рукой колючую проволоку и продеть вторую руку между нижних перекладин ворот, то очень даже может быть, что она до него дотянется. Эти расчеты, длившиеся всего долю секунды, проделала не она, а та вторая, призрачная Ида, которая вдруг выскочила из принадлежащего ей материального тела, повергла его на четвереньки и воспользовалась ее рукой, чтобы схватить яйцо. Расчет и действие слились в единое мгновение. И вот уже Ида, опустив яйцо в сумочку, покидала сцену, на которой развернулось это безнаказанное и не имевшее прецедентов преступление. В запальчивости она и не заметила, как шип колючей проволоки довольно глубоко оцарапал ей ладонь и запястье.

Никаких свидетелей не было. Преступление осталось безнаказанным. Теперь она уже выходила на людскую улицу по ту сторону Яникульского холма; неслыханное чувство свежести, физическое удовольствие от стремительности содеянного, омолодили ее — она уже не была матерью Узеппе, она была его старшей сестренкой. Добыча, подобная огромному овальному алмазу, сверкала на небе, открывшемся перед ней после крушения скрижалей закона. Эта первая кража сопровождалась наиболее ярким экстазом, но она не была единственной. Вторая кража оказалась еще отважнее, она была прямо-таки дерзкой.

Это случилось примерно двадцатого мая, ранним утром. Она только что вышла из дома, оставив Узеппе на завтрак кусочек хлеба по карточке, сэкономленный накануне, и немного суррогатного какао, который следовало растворить в воде. В этот час по улице проходили разве что редкие рабочие. Выйдя из боковой улицы на набережную Тибра, она заметила небольшой грузовик, остановившийся перед продовольственным складом.

Двое вооруженных фашистов в мундирах и беретах парашютистов надзирали за работой молодого паренька в выцветшем комбинезоне, который то исчезал в помещении склада, то возвращался оттуда, выгружая ящики с товаром на тротуар. Огибая угол, Ида увидела, что оба военных вместе вошли в склад. До нее донеслись их голоса, они о чем-то весело болтали.

Оба парашютиста сидели в помещении склада на ящиках и продолжали начатый разговор. Предметом его была некая девица по имени Пизанелла, общей же темой являлась любовь. Ида, однако, вслушивалась только в звуки их голосов, которые гулко отдавались у нее в ушах. Все ее восприятие сосредоточилось в этот момент в глазах и вобрало в себя два синхронных образа: человека в комбинезоне, который тоже входил в склад — и, на тротуаре, в одном шаге от нее, на вершине штабеля из ящиков, заколоченных гвоздями, объемистая картонная коробка, открытая сверху и наполненная только на три четверти. С одного бока в ней стояли жестянки с тушенкой, с другого — пакеты с сахарным песком (по форме, по голубому цвету упаковки содержимое угадывалось безошибочно).

Сердце Иды забилось так бурно, что его биение можно было сравнить с хлопаньем двух огромных крыльев. Она протянула руку и завладела одной из жестянок. Жестянку она опустила себе в сумку и проворно укрылась за углом улицы. Как раз в этот миг человек в комбинезоне показался из двери склада, неся новый груз. Он ничего не заметил, — так решила Ида. На самом же деле он успел взглянуть через плечо и все увидел, но притворился, что ничего не видит, приняв сторону этой незнакомой ему женщины. В это время на набережную как раз свернули двое каких-то жутких оборванцев. Она встретилась с ними взглядом, и они подмигнули ей понимающе и как бы поздравляя. Относительно них Ида была вполне уверена, они все видели, но промолчали и пошли себе дальше, как ни в чем ни бывало.

Все происшествие вместилось в три секунды. Ида, петляя, шла по боковым улицам. Сердце продолжало колотиться, но никакого особого страха она не ощущала, и стыда тоже. Единственный голос, поднимавшийся к ней из глубины совести, оформился в странное восклицание, и оно непрестанно ее тиранило: «Раз уж ты протянула руку, то второй рукой могла схватить и пакет сахара! Дура ты, дура, почему ты не взяла и сахар?»

Суррогат какао, который Узеппе пил по утрам, был подслащен каким-то искусственным порошком; имелись подозрения, что порошок этот не безвреден для здоровья. А сахар — сахар стоил больше тысячи лир за кило… Занятая подобными доводами, Ида хмурилась, ерошила свою жесткую шевелюру, смахивавшую на парик клоуна.

В эту последнюю декаду мая она совершала в среднем по одному хищению в день. Она постоянно была настороже, словно карманный вор, готовый в любой момент протянуть руку за поживой. И даже на черном рынке у Тор Ди Нона, где продавцы были бдительнее цепных собак, она с непостижимой ловкостью умудрилась стянуть пакет соли — его она, придя домой, разделила с Филоменой, получив взамен ломоть белой кукурузной запеканки.

Как-то сразу она ударилась в беззастенчивое распутство. Будь она не так стара и некрасива, она наверняка пошла бы на панель, как Сантина. А будь она попрактичнее, она последовала бы примеру одной пенсионерки по имени Реджинелла, клиентки Филомены, которая время от времени ходила побираться по богатым кварталам Рима, туда, где ее никто не знал. Но эти центры роскоши, бывшие теперь еще вотчиной немецких штабов, всегда казались ей расположенными далеко, почти за границей, они были достижимы ничуть не более, чем Персеполь или Чикаго.

И несмотря ни на что, в теперешней новой Иде оставалась двойственность, в ней присутствовала еще и естественная ее боязливость, и не только присутствовала, но и болезненно разрасталась. Бестрепетно обходя улицы в поисках чего-нибудь, что плохо лежит, она в то же время стеснялась пользоваться плитой в их общей кухне. От довольно скудной еды, принадлежавшей семье Маррокко, она держала подальше, я уж не говорю — руки, но и глаза, это было табу из табу. А в классе она вела себя не как учительница, но скорее как испуганная школьница — до такой степени, что ее ребятишки, хотя и ослабевшие с голодухи, уже отваживались изображать из себя блатную ватагу, не признающую никаких авторитетов. К счастью, досрочное окончание учебного года поспело как раз вовремя, чтобы избавить ее от этого унижения, никогда ею прежде не испытываемого.

Но больше всего внушала ей страх необходимость просить помощи у знакомых — каковые в последнее время свелись к одному-единственному, к кабатчику Ремо. В самые безысходные дни, когда никаких других ресурсов в перспективе не было, она принуждала себя проделать хорошо знакомый длинный путь до квартала Сан Лоренцо, где, следуя определенному своему расписанию, хозяин винного погребка неукоснительно водворялся за прилавком, под которым он уже держал наготове, несколько вызывающе, свернутое красное полотнище, готовое превратиться в знамя. У него было темное и сухощавое лицо дровосека, черные, глубоко запавшие глаза под костистыми и твердыми скулами, он казался вечно погруженным в какие-то свои неотвязные заботы. Когда Ида входила, он оставался сидеть на своем стуле, более того, он даже не здоровался. Ида делала несколько шагов вперед — в затруднении, краснея, даже заикаясь. Она не решалась поведать главной и неотложной причины своего визита, но он, в конце концов, ее опережал. Даже не разжимая губ, безмолвно наклонив подбородок, он приказывал жене, находившейся в кухне, еще и сегодня выделить матери товарища Туза небольшую бесплатную порцию. Но теперь и в этой подвальной кухоньке съестного становилось все меньше, одновременно и Ремо, ее владелец, становился все более лаконичным. Ида выходила из кабачка в полном смущении, унося с собой полагающийся ей сверточек с едой, и от стыда забывая даже поблагодарить…

«Weg! Weg schnell!»[15]

Немецкие восклицания, как бы опрокинутые и поглощенные гомоном женских голосов, донеслись до нее в одно такое утро, когда она, понапрасну наведавшись в стипендиальную кассу (та оказалась закрытой), направлялась в винное заведение Ремо. Она только что свернула в один из переулков, пересекавших виа Тибуртина, голоса же донеслись со стороны виа Порта Лабикана, совсем неподалеку. Она остановилась в нерешительности и едва не столкнулась с двумя женщинами, которые выбежали из другой улочки, той, что была справа от нее. Одна была пожилая, другая помоложе. Они возбужденно смеялись; та, что помоложе, несла в руке туфли своей спутницы, бежавшей по улице босиком. Эта последняя двумя руками держала подол собственной юбки, приподнимая ее спереди; в подоле лежала грудка белого порошка. Это была мука. Она понемногу высыпалась на мостовую, за женщиной тянулся белый след. Вторая несла черную клеенчатую кошелку, та тоже была битком набита мукой. Поравнявшись с Идой, она крикнула ей: «Бегите, синьора, не то опоздаете. Там еду дают…»

«А кому не дают, тот сам берет!»

«Пусть попробуют не дать, они у нас же и украли!»

Молва быстро распространялась, из подворотен уже выбегали все новые и новые женщины.

«А ты беги домой и жди меня!» — свирепо приказала ребенку одна из проходящих мимо женщин, отпуская его руку… По следам, оставленным просыпавшейся мукой, все они устремились целой толпой туда, где была эта мука, и Ида побежала с ними. Оказалось, далеко бежать не надо, все происходило в нескольких десятках метров. На полдороге между виа Порта Лабикана и товарной станцией стоял немецкий грузовик, с него свешивался солдат, он размахивал руками, отбиваясь от целой толпы женщин. Он не решался протянуть руку к пистолету на поясе, он опасался, как бы его не растерзали тут же на месте. Некоторые из женщин, с той высшей отвагой, которую придает голод, уже успели забраться на грузовик, груженый мешками с мукой. Они взрезали мешки, насыпали муку себе в подолы, в сумки и во все, что было под руками. Кто-то сыпал муку в ведро из-под угля, кто-то в кувшин для воды. Пара опустевших мешков уже валялась на земле, наступавшие женщины топтали их. Груда муки просыпалась на мостовую, женщины ходили прямо по ней. Ида в отчаянии стала протискиваться вперед.

«И мне тоже, и мне тоже», — визжала она совершенно по-девчачьи. Она никак не могла пробиться через толпу женщин, сгрудившуюся вокруг тех мешков, что валялись на земле. Попыталась забраться на грузовик, но у нее ничего не получилось. «И мне, и мне дайте!!»

С высоты грузовика, прямо над ней, какая-то красивая девица разразилась хохотом. Она была простоволосой, с густыми темными бровями, крупными плотоядными зубами, держала перед собой подол халатика, переполненные мукой, ее ляжки, обнаженные до черных шелковых трусиков, поражали какой-то немыслимой чистотой, они были похожи на свежие камелии.

«Держите, синьора, и не задерживайтесь!» И повернувшись к Иде, она с каким-то адским смехом наполнила ее кошелку мукой из собственного подола. Тут Ида тоже принялась смеяться, она была сейчас похожа на слабоумную девочку-подростка; окруженная ревущей толпой, она пыталась теперь со своим грузом пробить себе дорогу обратно. Женщины все до одной казались пьяными, эта борьба за муку взвинтила их не хуже крепкого вина. В опьянении они выкрикивали в адрес немцев самые похабные оскорбления, какими погнушались бы и последние шлюхи. Самыми ласковыми словами были такие, как «ублюдки!», «засранцы!», «мерзавцы!», «бандюги!» и «ворюги!». Протискиваясь сквозь толпу, Ида попала в окружение молоденьких девочек, они только что подоспели и теперь тоже кричали во все горло, припрыгивая, словно в народном хороводе: «Сволочи! Сволочи! Сволочи!»

Тут Ида услышала свой собственный голос пронзительный, ставший совершенно неузнаваемым от охватившего ее детского возбуждения; она тоже кричала в общем хоре: «Сволочи!» Для нее это слово было площадным ругательством, никогда прежде она его не произносила.

Немецкий охранник уже удирал в направлении товарной станции.

«Фашисты! Фашисты идут!» — закричали голоса за спиной у Иды.

Действительно, пока она бегом спешила к виа Тибуртина, с противоположной стороны появился немецкий офицер, он вел отряд фашистских ополченцев из «Отрядов действия». Ополченцы высоко вздымали руки с зажатыми в них пистолетами; для устрашения толпы они стали стрелять в воздух. Ида услышала выстрелы и невнятные вопли женщин, подумала, что началась бойня. Ее охватил панический страх, она боялась, что ее подстрелят прямо на улице, и Узеппе останется на земле никому не нужным сиротой. Она завопила, побежала, сама не зная куда, вместе с нею бежали женщины, которые едва ее не опрокинули. Потом она оказалась одна, ничего не понимая, и уселась на какую-то лесенку рядом с участком разобранной мостовой. Она больше ничего не видела, кроме неясных темно-красных пузырей, которые, как казалось ей, лопаются в пронизанном солнцем воздухе. Тот же молотящий гул, который каждое утро будил ее, теперь снова ударил в виски, и обычный монотонный голос без конца повторял: «Узеппе! Узеппе!» В голове разливалась такая острая боль, что, проникая пальцем через волосы, она стала ощупывать свою голову, ожидая, что пальцы окажутся мокрыми от крови. Но выстрелы, раздавшиеся возле грузовика, ее не затронули, она была невредима. Внезапно ее под бросило: на ее руке больше не было кошелки! Но она тут же обнаружила кошелку рядышком, на свежей земле. Мука в ней была насыпана почти до краев. Убегая, она рассыпала лишь самую малость. Тогда она лихорадочно стала искать портмоне и в конце концов сообразила, что оно, скорее всего, осталось на дне кошелки. Она поспешно его достала, обляпав всю руку мукой, смешанной с потом.

Кошелка была переполнена и не закрывалась. Из кучи мусора, лежавшей рядом, она добыла кусок газеты и укрыла им краденую муку. Теперь можно было и на трамвай.

В доме в это утро не было не только газа, но и света, и воды. Однако Филомена, благодарная за подарок в виде кулька муки, сделала ей домашней лапши и сварила ее вместе со своей, добавив в нее горсточку вареной уже фасоли.

Еще одну толику муки Ида захватила с собой, когда после полудня пошла по магазинам. Кроме магазинов, в этот день, как и каждый четверг после того, как перестали работать школы, ей предстояло пойти на частный урок в район Трастеверинского вокзала. А на обратном пути она рассчитывала зайти на виа Гарибальди — там она знала одного человека, который в обмен на муку мог дать ей мяса, и тогда она приготовит для Узеппе хороший ужин.

Этот план торчал у нее в голове, словно некий железный стержень. Было первое июня, и странным образом получалось, что как раз к этой дате вся усталость, накопившаяся за месяц, навалилась на нее непомерной тяжестью. После пережитой боязни умереть, овладевшей ею во время бегства, она теперь чувствовала себя хуже прежнего, потерянной и побитой, как бездомная собака, за которой гонятся живодеры. Двигаясь к виа Гарибальди, она почувствовала, что ноги под нею подгибаются, и присела отдохнуть на скамью в садике по ту сторону моста. Умом она витала бог знает где, и поэтому очень смутно воспринимала голоса людей, которые о чем-то говорили рядом с нею — в садике ли, на ближайшей ли трамвайной остановке. Темой разговоров было все то же самое: судачили о бомбежке, которая в этот самый день обрушилась на окраины Рима, один говорил, что убитых человек двадцать, другой — что двести. Она отчетливо осознала, что сидит в садике, но вместе с этим обнаружила, что бежит через квартал Сан Лоренцо. Она несла на руках что-то бесценное, и скорее всего это был Узеппе, но хотя вес тела она ощущала вполне явственно, то, что она несла, не имело ни формы, ни цвета. Да и квартал, который на глазах окутывался белесой пылью, вовсе уже не был Сан Лоренцо, это была чья-то чужая территория, без единого дома, и тоже почему-то бесформенная. Она вовсе не грезила, она вполне четко слышала гул трамвая, бегущего по рельсам, и голоса пассажиров на остановке. Но в то же самое время она знала, что ошибается, и что гул происходит вовсе не от трамвая, это совершенно другой звук. Разом опомнившись, она устыдилась того, что сидит, полуоткрыв рот, а по ее подбородку течет слюна. Она в нерешительности поднялась, и только дойдя до середины моста Гарибальди, осознала, что направляется в гетто. Она узнала зов, манивший ее туда, который на этот раз доносился до нее, как тихая, навевающая покой, колыбельная, только вот колыбельная эта поглощала и делала неслышными все внешние звуки. Ее неодолимые ритмы были похожи на те, какими матери баюкали своих чад, но ими же и целые племена сзывались когда-то на ночные сходки. Им никто никого не учил, они пребывают записанными в семени всех живущих, чей удел — в конце концов умереть.

Ида знала, что небольшой этот квартал уже несколько месяцев назад был повторно очищен от всего населения. Последние беглецы, увильнувшие от властей в прошлом октябре и тайком вернувшиеся в свои клетушки, были выкурены из них в феврале, один за другим. Об этом позаботилась фашистская полиция, которая стала работать вместе с гестапо; теперь от гетто держались подальше даже бездомные и бродяги… Однако же в голове Иды все эти сведения сегодня заслонялись более древними воспоминаниями и привычками. Хотя и весьма смутно, но она все еще ожидала, что, войдя в этот квартал, она встретит обычное скопище кудрявоволосых и черноглазых убогих семейств, которыми будут заполнены и улицы, и подворотни, и оконные проемы. На первом же маленьком перекрестке она озадаченно остановилась — она больше не узнавала ни улиц, ни подъездов. На самом-то деле Ида находилась на въезде в улицу, которую весьма часто посещала в прошлом: узкая на первом своем отрезке, и застроенная низенькими домами, она затем расширялась до подобия бульвара и стремилась вперед, давая на ходу разные мелкие ответвления вплоть до миниатюрной центральной площади. Называлась эта улица, если только я не ошибаюсь, виа СантʼАмброджо. Примерно в этом месте Ида бывала во время прошлых посещений гетто. Здесь вокруг располагались лавчонки и дворики, милые ее сердцу переулочки, здесь она сдавала на продажу и приобретала всякие пустяки; здесь она выслушивала от Вильмы, той, что «малость повредилась рассудком», радиосообщения, распространяемые синьорой и монахиней, здесь она впервые узнала от старушки в забавной шляпке официальную версию насчет полукровки и арийцев, здесь она когда-то повстречалась с повитухой Иезекиилью… Это был маленький круг общения, более миниатюрный, чем самая маленькая деревня, пусть внутри этих домов и теснились, в семьях по десять человек на комнату, тысячи иудеев. Но сегодня Ида тащилась в гетто, словно по огромному лабиринту, не имеющему ни начала, ни конца; и хотя она куда-то двигалась, она постоянно обнаруживала, что находится все в одном и том же месте.

Она смутно сознавала, что пришла сюда, чтобы что-то кому-то отдать. Более того, она знала фамилию — Эфрати, и тихонько повторяла ее про себя, чтобы лучше помнить. Она искала кого-нибудь, чтобы справиться. Но никто ей не попадался, на улицах не было ни одного прохожего. И ни одного человеческого голоса слышно не было.

В ушах Иды неумолчный рокот пушек на горизонте смешивался с громом ее собственных одиноких шагов. Кварталы гетто были в стороне от оживленного движения, свойственного набережной Тибра, и тишина этих залитых солнцем переулочков притупляла ее чувства, словно обезболивающий укол, заставляла ее забыть обо всех населенных территориях, имеющихся вокруг. Через стены домов она странным образом ощущала гулкий резонанс пустых квартир. И она продолжала бормотать: «Эфрати… Эфрати…», всецело доверившись этой ненадежной ниточке, чтобы не потеряться вовсе.

Вот она снова на маленькой площади с фонтаном. Фонтан был сухим. С лоджий и обшарпанных балконов, окаймляющих улочку, тихим дождем падали листья пересохших комнатных растений. На этажах больше не было обычной выставки выстиранных штанишек, пеленок и прочего добра; там и сям с внешних крюков свисали еще обрывки веревочек. В некоторых окнах были выбиты стекла. Через решетку подвального помещения виднелся зальчик бывшего магазина. Прилавка не было, на полках не было товаров, все было затянуто паутиной. Бросались в глаза там и сям запертые двери, но были и другие, взломанные во время грабежей — те были притворены или откровенно распахнуты. Ида толкнула одну такую взломанную дверь — небольшую, одностворчатую и тихо затворила ее у себя за спиной.

Вестибюльчик, размером чуть побольше собачьей конуры, был погружен в почти полную темноту, в нем было холодно. Но маленькая каменная лестница, просевшая и скользкая, была освещена — свет падал из окошка третьего этажа. На втором были две запертые двери, одна из них не имела никакой таблички. На другой — приклеен кусочек картона; на нем обыкновенной ручкой было написано: «Семья Астролого». А на стене, прямо над рукояткой колокольчика, были еще два имени, написанные карандашом: «Сара Ди Гаве» и «Семья Соннино».

На стенах лестничной клетки, выщербленных и покрытых пятнами сырости, можно было прочесть разные занимательные сообщения, выполненные рукой откровенно детской: «Арнальдо плюс Сара = любовь», «Ферруччо красивый» (ниже другая детская рука добавила: «говнюк»), «Коломба крутит любовь с Л.», «Ура команде „Рома“!».

Наморщив лоб, Ида вникала во все эти надписи, силясь отыскать в них не очень понятную причину своего присутствия здесь. В доме было всего три этажа, но лестница показалась ей непомерно длинной. Наконец на верхней площадке она нашла то, что искала. Правда, всевозможных Эфрати в римском гетто пруд пруди, и нет лестницы, на которой не жил бы хоть один носитель такой фамилии.

Дверей там было целых три. Одна, безо всяких надписей, сорванная с петель, вела в клетушку без окон, где на полу лежала кроватная сетка и тазик — то и другое порядком попорченное. Две другие двери были заперты. На одной была табличка с именем — «Ди Гаве», а выше, прямо на двери, были приписаны еще два имени: «Павончелло» и «Калб». А на второй была наклеена широкая бумажная полоска, возвещавшая: «Соннино. Эфрати. Делла Сета».

Ида чувствовала большую усталость и не смогла противиться искушению присесть на кроватную сетку. Через разбитое окно на лестничную клетку донеслось щебетание ласточки, и Ида очень удивилась. Эта пичужка не обращала внимания на бомбежки, треск и грохот в небе, маленькое ее тельце безошибочно ориентировалось в пространстве несмотря ни на что, и небо было для нее исхоженной тропой. А вот она, женщина сорока с лишним лет, чувствовала полную свою потерянность.

Ей пришлось сделать громадное усилие, чтобы не уступить искушению и не растянуться на сетке — чего доброго, она могла бы проспать на ней остаток дня и всю следующую ночь. И, конечно же, именно это усилие, при ее-то упадке сил, вызвало у нее слуховую галлюцинацию. Прежде всего ее удивила какая-то совершенно нереальная тишина, царившая в этом месте. Потом уши ее, в которых звенело от недоедания, начали различать какие-то голоса. По правде говоря, это была не совсем галлюцинация, потому что Ида прекрасно сознавала — источник этих голосов находился в ее собственном мозгу, более того — именно оттуда они до нее и доносились. Однако же было впечатление, что они попадают в ее слуховые каналы из какого-то неуточненного измерения, которое не принадлежит ни к внешнему пространству, ни к ее потаенным воспоминаниям. Это были чужие голоса, разные, по преимуществу женские; они звучали раздельно, но диалога не образовывали и друг с другом не общались. Они отчетливо произносили разные фразы, то восклицательные, то безразличные, но все до одной были обиходно-банальными, являлись какими-то собирательными отрывками обычной повседневной жизни:

«Я пошла на террасу собирать белье!..» — «Пока уроки не сделаешь, из дома ни ногой!..» — «Имей в виду, я сегодня же все расскажу отцу!..» — «Сегодня будут выдавать сигареты…» — «Хорошо, я подожду, но давай поживее…» — «И где же ты была все это время?..» — «Ма, я сейчас приду, еще минуточку!..» — «И почем они их продают?» — «Он сказал, чтобы я опускала макароны…» — «Погаси лампочку, свет денег стоит…»

Эти концерты из возгласов — штука обычная, иногда их слышат и вполне здоровые люди — чаще всего перед сном и после напряженного дня. Для Иды появление голосов не было такой уж новостью; просто в теперешнем состоянии эмоциональной хрупкости они вторглись в сознание как-то особенно властно. В ее ушах голоса, прежде чем замереть окончательно, стали повторять реплики друг друга, переплетаясь в каком-то сбивчивом ритме. И в этом их торопливом следовании ей мерещился некий ужасный смысл, словно все эти убогие сообщения выныривали из какой-то неотчетливой вечности, чтобы тут же погрузиться в другую неотчетливую вечность. Сама не зная, что именно она говорит, и почему она это говорит, Ида обнаружила, что бормочет в одиночестве, и подбородок у нее при этом прыгает, как у маленького ребенка, готовящегося заплакать: «Они все умерли, умерли, умерли…»

Она выговаривала это одними губами, почти беззвучно. И бормоча эту фразу на фоне царящего вокруг молчания, она почувствовала тяжесть, как бы давление некоего акустического лота, зондирующего глубину ее памяти. В это время ей удалось сообразить, что сегодня она пришла сюда, чтобы вручить депешу, подобранную возле поезда 18 октября на Тибуртинской навалочной станции, и тут же она принялась судорожно рыться в отделениях сумочки, в ней эта записка так и лежала того самого дня. Листочек был истрепан и грязен, карандашные буквы стерлись почти целиком. С трудом можно было прочесть: «… видите Эфрати Пачифико… фсей симьей… ище сто дваццать лир.» Остальное было совсем уже неразборчиво.

Ею овладела тревога — нужно было уходить из этого места. Когда она давеча полезла за сумочкой, она увидела на дне кошелки кулечек муки, который она туда сунула, выходя из дома — этот кулечек призывал ее совершить какой-то неясный, но не терпящий отлагательства поступок, надо было спешить, надвигался вечер… В полубессознательном состоянии она выбралась на площадку. Электрические звонки на двух закрытых дверях не отозвались, и тогда она принялась стучать в ту и другую дверь, как придется, мечась по узкой площадке. Она знала, что стучит безрезультатно, да и бесцельно, и поэтому скоро перестала. Однако же, когда она стала спускаться и направилась к двери подъезда, эти ее бессмысленные удары, направленные в пустоту, вместо того, чтобы прекратиться, обрушились на нее и стали в ней колотиться где-то между горлом и подложечкой. Истертое послание с Тибуртинской навалочной она уронила наверху, на лестнице, там оно и осталось.

Тем временем ей опять пришло на ум, что нужно бы безотлагательно отправиться на виа Гарибальди и попробовать поменять муку на кусочек мяса для Узеппе. Но тут фортуна явилась ей на помощь. Ближе к Портику Октавии, совсем рядом с гетто, она приметила в одной из подворотен лесенку в три или четыре ступеньки и притворенную дверь, из-под которой тоненьким ручейком сочилась темная жидкость. Она эту дверь отворила и оказалась в просторном, скудно освещенном через единственное внутреннее окошко в чулане, который сейчас использовался как полулегальная бойня. Мускулистый парень в трикотажной фуфайке, с костистым лицом, с руками в крови, стоял у скамьи, рядом с огромным чемоданом, набитым окровавленной газетной бумагой, и топориком рубил на части разделанную уже тушу козленка. И он, и несколько бывших там клиенток торопились — еще и потому, что на носу был комендантский час. Скамейка была грязной и мокрой, на одном ее конце лежали две окровавленные козьи головы и стояла корзинка, полная смятых мелких ассигнаций.

В закутке этом витал сладковатый и теплый запах, от него поднималась тошнота. Ида неуверенно приблизилась, ее одолевала робость, словно она собралась что-то украсть. Не говоря ни слова, с поджатыми губами и дрожа лицом, она положила на скамью свой кулечек с мукой. Парень бегло на него взглянул свиреповатым глазом и не стал тратить времени на разговоры — он тут же сунул ей в руки кусок, завернутый в газету, последний кусок, оставшийся от козленка — ляжку и часть лопатки.

Прохожие проворно разбегались по домам, но Ида плохо понимала, который теперь час. В действительности, с тех пор, как она прикорнула в садике, прошло куда больше времени, чем она думала. Вот-вот должен был наступить комендантский час. Когда она добралась по набережной Тибра до Торговой площади, она, сама того не ведая, оказалась единственной прохожей в полностью обезлюдевшем городе. Ворота и подъезды повсюду закрывались. К счастью, в эту минуту ни одного патруля поблизости не было. Солнце, которое только-только начинало опускаться, выглядело звездою, диковинной и одинокой, навевавшей почему-то мысли о Северном полюсе. И все то время, пока она шла вдоль набережной, река, по которой косо били солнечные лучи, была в ее глазах совершенно белой. По дороге к дому она не видела ничего, кроме этой жидкой и ослепительной белизны, разлитой в воздухе; она стала торопиться, забеспокоилась, подозревая, что попала на какую-то экзотическую планету… Впрочем, идти по этой планете было так уютно! Вышагивая несвязно и как-то припархивающе, она заботливо и ревниво прижимала к себе кошелку, в которой лежал кусок козлятины; она была похожа на зачуханную воробьиху, возвращающуюся на свое дерево с жирным червяком в клюве. И когда, глядя через улицу, она признала свою парадную, то благодарно подняла к небу глаза, и скользя взглядом по этажам, стала разыскивать свои окна. Ее глазам все эти окошки показались черными трещинами на белом боку айсберга. Ворота как раз закрывались. Она припустилась бегом; собственное тело от слабости показалось ей совершенно невесомым.

В эту ночь, после значительного перерыва, ей привиделся сон. Обычно-то ее сны были цветными и сочными, но этот оказался черно-белым и расфокусированным, словно старая фотография. Она находилась перед забором, за ним было что-то вроде заброшенной свалки. Повсюду валялись груды башмаков, изношенных и пыльных; казалось, их износили много лет тому назад. А Ида, одна-одинешенька, с тревогой разыскивала в этом нагромождении какой-то нужный ей башмачок маленького, почти кукольного размера, и найти его было необыкновенно важно, и результат поисков должен был стать ее окончательным и непререкаемым приговором. Сон не имел продолжения, он весь состоял из этой единственной сцены. Но хотя он ни во что не перешел и никак не объяснился, он, казалось, рассказывал долгую, долгую историю, в которой ничего нельзя изменить.

На следующее утро впервые за многие месяцы Ида не смогла подняться спозаранку. А когда наконец поднялась, то все у нее валилось из рук, и только к одиннадцати она собралась пойти в стипендиальную кассу, надеясь, что сегодня окошечко, где выдают месячное жалованье, наконец откроется.

Когда Ида вернулась, Филомена уговорила ее съесть порцию лапши. Поскольку она давно изжила в себе чувство голода, первые ложки она проглотила нехотя, но потом стала поедать то, что оставалось, с такою прожорливостью, что скоро ее желудок, отвыкший от пищи, отозвался позывами на рвоту. Тогда она растянулась на кровати животом вверх, глаза у нее были выкачены — так силилась она сдержаться и не изводить напрасно драгоценную лапшу.

Погода стояла великолепная, совсем уже летняя, но Ида сильно мерзла, и ей постоянно хотелось спать, так что периодически она, не в силах сопротивляться, как сноп валилась в постель. Погружаясь в полудрему, она вновь и вновь видела в некой далекой потусторонности ту, другую Иду, что вплоть до вчерашнего дня носилась по улицам, словно заправский гонщик, изворачивалась и воровала… «Школьная учительница! Преподавательница!» — говорила она себе, содрогаясь от этих картин. Она уже ощущала себя под судом, ее тащили во Дворец Правосудия, а среди судей была директриса ее школы, районный инспектор, главнокомандующий немецких вооруженных сил и несколько людей в мундирах отрядов Итальянского Действия. Такое состояние продолжалось у нее еще два дня. Потом ей стало неописуемо жарко, горло у нее пересохло. Мучила лихорадка. Но время от времени ее освежала слабенькая струйка воздуха — у ее лица колыхались то ли листья растений, то ли миниатюрные крылья какой-то птицы:

«Ма, ну ма! Ты почему так долго спишь?»

«Я сейчас встану… Ты поел?»

«Дя. Филомена дала мне лапши».

«Ты должен говорить „синьора Филомена“… Ты хоть поблагодарил ее?»

«Дя».

«И как же ты ей сказал?»

«А я сказал: „Меня тоже просят?“, и она мне сказала: „Садись!“».

«„Меня тоже просят?“ Ты так и сказал? Так нельзя говорить… Я же тебе объясняла — никогда не нужно набиваться… Но ты хоть потом-то ее поблагодарил?»

«Ну, конечно. Сначала я ей сказал „Меня тоже просят?“, а потом я сказал ей „Чао“».

В эти дни Филомена и Аннита тихо радовались, потому что Сантина вычитала в картах, что скоро заключат мир, и тогда Джованнино даст о себе знать. А вот Томмазо, глава семейства, был настроен очень мрачно. В его больнице говорили, что немцы будут сопротивляться до последнего, и, уж во всяком случае, прежде чем уйти, они взорвут все свои пресловутые мины, и что даже Папа Римский готовится удрать вместе с «ватиканским воздушным флотом», на своем бронированном самолете куда глаза глядят.

Все шоссейные дороги вокруг Рима были наполнены шумом грузовиков, а над ними висел вой самолетных моторов. Со стороны Кастелли непрерывно валил густой дым. Вечером третьего июня Томмазо, который интересовался футболом и болел за команду «Лацио», пришел домой совсем убитым: в довершение ко всему прочему, произошло уж совсем черт знает что — «Тиррения» разделала «Лацио» под орех. Значит, эта команда не выйдет в финал, а это на руку ее заклятой сопернице, команде «Рома».

С сегодняшнего дня Томмазо находился в отпуске. Больница стала недостижима, только что вышло распоряжение — переходить по мостам через Тибр теперь запрещалось. Таким образом город разделился на две территории, отрезанные друг от друга. При этом известии реальная топография Рима в несчастной, воспаленной голове Иды встала торчком и окончательно смешалась. Все ее нахоженные маршруты — не только школа на Яникульском холме и район Трастевере, но и Тор Ди Нона, и квартал Сан Лоренцо, и стипендиальная касса — становились недоступными, поскольку были расположены на противоположном берегу реки. А гетто, этот крохотный городок, отдалялся от нее на расстояние поистине космическое, он был за каким-то там мостом, удлинившимся теперь на целые десятки миль.

А еще Томмазо сказал, что собственными глазами видел, как со стороны площади Венеции вдоль Корсо двигается нескончаемая череда грузовиков, битком набитых германскими солдатами, и те совсем черны от копоти, и вдобавок все в крови. Люди смотрели на них — и не говорили ничего. И сами солдаты тоже ни на кого не смотрели.

Вечером 4 июня электричество отключили, и поэтому все улеглись спать очень рано. Район Тестаччо, озаренный луной, спокойно дремал. А ночью в Рим вошли союзники. Улицы внезапно наполнились шумом, словно на дворе был Новый год. Распахнулись окна, подъезды и подворотни, развернулись флаги. Немцев в городе больше не было. И с этажей, и с улиц неслись крики: «Да здравствует мир!», «Да здравствует Америка!»

Дедушка рывком проснулся, привычно застенал — «Ой, ма… ой, ма…», принялся отплевываться в свой тазик. — «Ой, ма… Ой, ма…»

«Дядюшка, дядюшка… Вам нужно что-нибудь?»

«Мне бы… мне бы… рр-у-у-ху-хуррр… Ой, ма… Вам все дядюшка да дядюшка… Подышать бы мне как следует… Подышать… Тут германцы эти… немцы, стало быть… с ними ведь не подышать… У-хр-р-хр-р… замордовали совсем… цыганенок я голенький… р-р-х-х-у-р-р…»

Между тем в доме началось какое-то движение. «Американцы! Пришли американцы!»

Узеппе, наэлектризованный, шлепал в темноте босыми ножонками: «Ма! А ма! Ламиниканцы, ламиниканцы пришли!»

Ида спала, во сне она видела себя в Козенце, девочкой, и мать настойчиво звала ее, нужно было вставать, подошло время собираться в школу. Только вот на улице было холодно, а она боялась надевать туфли, от холода у нее на ногах появились пузыри. Она была слишком усталой, чтобы вставать, она что-то неразборчиво пробормотала и снова погрузилась в сон.

4

После атаки на грузовик с мукой Ида никак не могла вернуться в квартал Сан Лоренцо, который теперь стал для нее воплощением опасности. Но минуло уже две недели, как вышло разрешение свободно передвигаться по городу, а никаких известий от Ниннарьедду еще не было, и тогда Ида навестила винное заведение Ремо.

Здесь она узнала удивительную новость — Нино успел уже побывать в Риме в первых числах июня, через несколько дней после прихода союзников. Он забежал на минутку к кабатчику, и тот, разумеется, дал ему новый адрес Иды в Тестаччо. Со здоровьем у него было все в порядке, он был весел, добрые известия он принес и о Карло-Петре — тот тоже был жив и здоров, он жил теперь у каких-то своих родственников (на самом деле — у кормилицы), в маленьком городке на полпути между Неаполем и Салерно. Они, после того, как невредимыми вместе прошли через линию фронта, сохранили и даже укрепили свою боевую дружбу; теперь они частенько встречались в Неаполе, у Нино там завелись очень важные дела.

Вот таковы были сведения, по сути дела скудные и уклончивые, которые хозяин винного погребка раздобыл у Нино — тот приехал на военном джипе в обществе двух американских капралов и весьма спешил. После этого дня хозяин больше его не видел.

Получив столь обнадеживающую информацию, Ида больше не имела о Нино никаких вестей вплоть до самого августа. В этом месяце от него пришла цветная открытка со штампом острова Капри и фотографией роскошного дворца под названием «Квисисана ГрандʼОтель». Из чего вроде бы косвенно вытекало, что Нино в этом самом отеле и проживает. В том месте, где полагается писать текст, красовалось множество незнакомых подписей, была там и подпись Нино, а против нее было написано: «See you soon». Надпись эта всем читавшим показалась совершенно непонятной — кто-то счел ее американской, а кто-то японской или китайской. Но Сантина, которая теперь профессионально обслуживала союзных военных, поговорила по этому поводу с одним американцем сицилийского происхождения, и тот сказал, что фраза эта означает «Скоро увидимся».

Однако же наступила уже и осень, а Ниннуццо не давал о себе знать. Тем не менее он за эти месяцы побывал в Риме не однажды, и вообще свободно разъезжал туда и сюда. Но попадая в столицу лишь проездом и будучи слишком занят своими торопливыми бизнес-операциями, он как-то не удосужился информировать обо всем этом ни своего друга-кабатчика, ни собственную мать.

Тем временем союзные армии, высадившиеся в Нормандии, развернули наступление на немцев, захвативших Европу, отвоевали обратно Францию, и в августе вошли в Париж вместе с генералом де Голлем. Во всех странах, порабощенных немцами, зрели восстания, а русские армии в это время гнали немцев на Востоке. В Италии союзники, после Рима, захватили Флоренцию и остановились на так называемой «готической линии», после чего фронт стабилизировался.

Были этим летом и другие события: вскоре после освобождения Рима Аннита, воспользовавшись попутным транспортом, съездила к себе в горы, там она убедилась, что семейная ее хижина, равно как и все соседние, стоят на своем месте и не понесли никакого ущерба. Однако же от городов и селений, которые должны были попадаться им на пути, как внизу, в долине, так и по дороге в горы, не осталось ровно ничего. По возвращении она рассказала, что на их месте громоздились груды мусора и пыли. Свекор со свекровью называли ей то или другое селение, деревушку, апельсиновую рощу, но она, медленно покачивая головой, с отчаянием во взгляде, твердила, что повсюду было одно и то же — не было ничего, только мусор и пыль. Странные картины облаков этой пыли заслонили для нее все прочее, виденное во время этого путешествия до такой степени, что больше она почти ничего не помнила.

Вторым событием была смерть деда, приключившаяся в августе. В одну из этих горячих ночей старик по своей собственной инициативе вылез из своей складной кровати на кухне и улегся прямо на полу, где, видимо, было посвежее. Утром он все еще лежал там, растянувшись во всю длину, и бормотал что-то в одиночестве, не обращая внимания на муравьев, чередой ползавших по его полуголому телу. Первым, кто вошел в кухню, проснувшись на самой заре, был Узеппе. Он посмотрел на старика, очень удивился, попробовал предложить ему тазик для сплевывания, стул, большую бутыль с вином. Но старик реагировал только остервенелым бормотанием, от всего отказывался и подниматься с пола не хотел. Из кухни его в то же утро перевезли в больницу, а оттуда, чуть позже, уже мертвого, отправили прямо на кладбище и бросили в общую могилу. Узеппе, спрашивавший, куда он делся, получил от Анниты ответ, что дед уехал к себе в горы. Услышав такое, он совсем растерялся, потому что вообразил себе деда в горячке, голого, покрытого муравьями, не имеющего даже чочей на ногах, и пробирающегося через пресловутые облака пыли. Но с этих пор он больше о нем не спрашивал.

Между тем Иде, после неизбежной начальной неразберихи с бумагами, стипендиальная касса стала выплачивать жалованье в банковских билетах нового образца, называемых ам-лирами.[16] Правда, и на ам-лиры ей было непросто раздобыть еду на каждый день, но красть она с этих пор перестала, это теперь было невозможно. Здание ее старой школы в Тестаччо, реквизированное войсками, было занято подразделением из Южной Африки, и солдаты время от времени отдавали Томмазо Маррокко остатки своего рациона в обмен на какие-то мелкие услуги. Случаю было угодно, чтобы и Ида, при посредстве Томмазо, получила там небольшую работу: один из южноафриканцев пожелал брать уроки итальянского. Поскольку Ида никогда раньше не занималась со взрослыми, она поначалу не на шутку струхнула; впрочем, она полагала, что этот южноафриканец — негр, и это обстоятельство, неизвестно почему, ее приободрило. Но нет, он оказался человеком белой кожи, веснущатым блондином; он был крайне немногословен, говорил на языке совершенно непонятном и обращался с нею довольно грубо, как сержант-сверхурочник с новобранцем. У него была массивная и топорная фигура, соображал он туго; правда, тут, я полагаю, виновата была и преподавательница, которая во время урока тяжело дышала и заикалась, была в явном затруднении и казалась чуть ли не дефективной. Уроки проходили прямо в здании школы, в прохладном помещении первого этажа, которое уже успели переоборудовать в спортивный зал; плату Ида получала пакетиками супа в порошке, банками тушенки и прочими восхитительными вещами. Приработок кончился уже к осени, когда южноафриканца перевели под Флоренцию; и это осталось единственным контактом, который у Иды образовался с победителями.

О Джованнино все еще не было никаких известий. Таким образом, Ида к концу лета все еще жила вместе с Узеппе в прежней комнатушке на виа Мастро Джорджо. Здесь однажды днем, в последних числах сентября, ее навестил неожиданный гость — Карло Вивальди.

Он явился к ней в поисках Нино и рассказал, что тот уже несколько дней обретается в Риме, но неизвестно, по какому адресу. Карло рассчитывал, что Ида располагает хоть какими-нибудь сведениями, которые помогут разыскать Нино, но как только сообразил, что тут о Нино не знают ровно ничего, не стал скрывать нетерпения и пытался сразу же уйти, скороговоркой объявив, что ему нужно успеть на поезд, отходящий в Неаполь.

Тем не менее, увидев, как захлопотала Ида, как всполошились все остальные, он решил, что уйти просто так было бы чересчур уж невоспитанно. В некотором затруднении он принял приглашение и уселся за стол в рабочей мастерской, за которым его тут же угостили белым фраскати. Из маленькой комнатки прибежал Узеппе, узнал его и в восторге закричал: «Карло! Карло!». Ида, сбиваясь, представила его всем остальным: «Синьор Карло Вивальди!»

Но он, усевшись, грубовато и сурово — все должны были это знать! — поправил Иду: «Меня зовут Давиде Сегре».

В комнате, кроме Иды, Узеппе, хозяек и «малышки», была еще Консолата, две другие знакомые дамы, и сверх того, один пожилой синьор, друг семейства, по профессии уличный продавец газет. Иду одолевало желание забросать гостя всевозможными вопросами, но перед лицом этого столь обычного для него поведения — отчужденного и диковатого, она сдержалась. Кроме того, она стыдилась, что Нино держал ее в неведении — подумать только, чтобы узнать, как он живет, ей приходилось обращаться к совершенно постороннему человеку.

Тот, кто одно время называл себя Карло, позже Петром, а теперь Давиде, в неловкой позе сидел за столом, окруженный этой немногочисленной домашней толпой. Поскольку все присутствующие уже слышали о нем от Иды, они тут же признали в нем того знаменитого партизана, соратника отважного Ниннуццо, который вместе с ним пересек линию фронта. Вследствие этого они обращались с ним как с гостем в высшей степени почетным, и присутствием его все были возбуждены. Вот только все эти знаки внимания лишь смущали его, от них он еще больше замыкался в себе и мрачнел.

Он был таким же хмурым, как тогда, но сейчас почему-то выглядел в большей степени мальчишкой, чем в ту пору, когда объявился у них в Пьетралате. На нем была свеженькая белая футболка, спускавшаяся на немыслимо грязные голубоватые штаны. И хотя он был побрит, а волосы были красиво подстрижены, коротко, как он всегда любил, в его лице, да и во всей фигуре была какая-то запущенность, какое-то «а, гори оно все ясным огнем». Ногти у него были черны от грязи, босые натруженные ноги болтались в изношенных сандалиях. Хотя Ида представила его как «синьора», вид у него был не то цыгана, не то пролетария. А бесконечная грусть, скрывавшаяся в его черных глазах, словно бы тонула в каком-то внутреннем упорстве, почти отчаянии. Казалось, у него внутри постоянно тлеет какая-то неизлечимая навязчивая идея.

Он ни на кого не смотрел; глотая вино, он не ставил стакан на стол, а сжимал его в своих нервных ладонях и пристально глядел внутрь. Было впечатление, что дно стакана интересует его куда больше, чем сидящие рядом люди. Кто-то попросил его рассказать что-нибудь из своих приключений, в ответ он только передернул плечом и кривенько улыбнулся. Его обуревала робость, это было ясно, но при этом в его молчании было и что-то наглое, он вроде бы отказывался от любых разговоров, желая отомстить за то, что долг цивилизованного человека, вопреки его воле, велит ему сидеть в подобной компании. Оказавшись в центре внимания людей, жаждавших его рассказов, он вел себя, как самый настоящий глухонемой. И только когда Консолата и члены семьи Маррокко навели его на непременный и мучительный разговор о своих родственниках, пропавших без вести, он на миг поднял глаза и, сжав вдруг челюсти, сказал серьезно, жестко и непререкаемо:

«Они больше не вернутся».

Все оцепенели. И тогда продавец газет, желая хоть немножко отвлечь женщин от произведенного этой фразой ужасного впечатления, проворно заговорил о Сантине, которая обещала прийти сразу после обеда, чтобы погадать на картах, но что-то запаздывала. Говоря о ней, «газетчик», приняв игривый тон, стал прозрачно намекать на дела, которые могли задержать Сантину и оправдать ее опоздание. Он делал это в выражениях отнюдь не расплывчатых, а весьма точных, расцвеченных к тому же непристойными намеками, претендовавшими на комический эффект.

Человек, назвавшийся Давиде, не выказал никакого интереса к этой теме, как и ко всем предыдущим. Однако же, когда Сантина минуты через две появилась на пороге, он, до этого мгновения не обращавший внимания ни на одного из присутствующих, проводил ее глазами, пока она шла тяжелой походкой к столу, и продолжал глядеть на нее сквозь приспущенные веки, — даже и тогда, когда она уселась за стол, оказавшись почти напротив него. Благодаря нескончаемым толпам солдатиков и матерых солдафонов, наводнявших Рим и нуждавшихся в женском обществе, Сантина теперь обзавелась кое-какими деньгами. Она завила свои длинные распущенные волосы у парикмахера, хотя они и были чуть седоваты; впрочем, в остальном она изменилась мало. Никто не удосужился представить ее Давиде; она тоже вроде бы не замечала взгляда его черных глаз, исподтишка разглядывавших ее с диковатым упорством. Но как только она своими крупными узловатыми руками, руками прачки, приготовилась перетасовать карты, поднесенные ей Аннитой, Давиде поднялся и решительно объявил: «Мне пора идти». Тотчас же обратившись к ней, он предложил — да нет, почти приказал, хотя и покраснел при этом, как мальчишка: «Прошу вас, вы меня не проводите? Мне до поезда остается целых полтора часа. После вы сможете вернуться и займетесь картами».

Он говорил совершенно недвусмысленно, но никакой неуважительности в его тоне не было. Более того, последние слова он проговорил с видом человека, просящего подаяние. Глубоко запавшие покорные глаза Сантины лишь чуть-чуть дрогнули, она улыбнулась — слегка и не очень уверенно, показав отсутствие верхнего резца.

«Ступайте, ступайте с этим господином, мы вас подождем, — ободрил ее продавец газет с радушием, вполне сердечным и чуть лукавым — мы подождем, не стесняйтесь».

Она с великой простотой последовала за молодым человеком. Когда звуки их сдвоенных шагов затихли на лестнице, в рабочей комнате раздались комментарии самые разнообразные, но все они так или иначе вились вокруг генеральной темы: «Такой видный парень, а пошел с этой старой калошей!».

Тем временем «старая калоша» вела неожиданного клиента в свою квартиру на первом этаже, находившуюся за старой крепостной стеной, недалеко от Порта Портезе. Она проживала в нижней части изолированного кирпичного строения, в котором было два полноценных этажа, не считая первого, полуподвального, с окнами чуть выше уровня земли (оба верхних этажа были надстроены сравнительно недавно, хотя уже имели вид подержанный и облупившийся). Строение находилось в глубине немощеного пустыря, за несколькими бараками, окруженными огородными участками. В жилище это надо было входить прямо с улицы, дверь не имела ни таблички, ни звонка, внутренняя часть состояла из единственной сырой комнатушки, одним боком выходившей на что-то вроде свалки. Свалку можно было рассмотреть из окошечка, забранного решеткой, но окошечко обычно было задернуто шторкой. Там же, у окошечка стояла деревянная кровать средней величины, ее осеняли два эстампа на священные сюжеты — один изображал общеизвестный и столь часто встречающийся символ Сердца Господня, другой — фигуру сельского святого, с овечками и всеми полагающимися аксессуарами, и даже с нимбом вокруг епископской митры. Кровать была покрыта узорчатым одеялом из красноватой бумажной ткани. На полу лежал дешевенький коврик в восточном стиле, истертый почти до основы.

Остальная часть обстановки состояла из кресла с торчащими пружинами и столика, на котором восседал целлулоидный пупс в тюлевом облачении. Была еще маленькая сковородка и электрическая плитка. Под столом лежал большой фибровый чемодан, который служил также и платяным шкафом, а сверху к стене был прикреплен маленький буфетный шкафик.

В одном из углов комнаты висела занавеска, сделанная из той же ткани, с цветочками и полосочками, что и оконная шторка; она и потрепана была в той же мере. За занавеской находился маленький умывальник из оцинкованного железа, с кувшином, тазиком и ведерком; на гвоздике висело ослепительно чистое полотенце, а на полу имелось еще и биде — тоже из оцинкованного железа.

Уборная, обслуживавшая также и других жильцов, помещавшихся на верхних этажах (на своем этаже Сантина проживала одна), находилась в стороне, внутри дворика, связанного с главным входом. Чтобы добраться до уборной, нужно было выйти из этого строения на улицу, обогнуть его и дойти до подворотни. Но на всякий случай в комнатушке под кроватью имелся горшок, а опорожнить его можно было прямо на улице.

Сантина не пожелала раздеваться, она сняла только туфли и тут же растянулась под одеялом возле Давиде, который успел разоблачиться догола. Они пробыли вместе около часа, и за этот час Давиде проявил совершенно животную агрессивность, алчную и судорожную. Но когда пришла пора прощаться, он смотрел на Сантину боязливо, с какой-то нежной благодарностью, в то время как в продолжение этого самого часа вообще избегал на нее смотреть, отводя в сторону свой тоскующий, проникнутый одиночеством, взгляд и предоставляя говорить оголодавшему телу. Он отдал ей все деньги, что у него были (их было мало), выуживая их из потайного карманчика брюк, где у него был еще и билет Неаполь–Рим и обратно. Он втиснул эти деньги ей в руку, скомкав их, точно бросовую бумагу, и со стыдом извинился за то, что не мог заплатить ей щедрее. Но потом, увидев, что час уже поздний, он попросил вернуть ему кое-какую мелочь, чтобы доехать до вокзала на трамвае. Высказывая эту просьбу, он покраснел от унижения, точно провинился непрощаемо; Сантина же, отдавая обратно нужную сумму, в свою очередь как бы извинялась, глядя на него покорно и удивленно, потому что на самом-то деле деньги, от него полученные (хотя их и было мало), вдвое превышали ее обычный тариф.

Как бы там ни было, он поспешил ей сообщить, что после освобождения северной зоны он будет располагать большими суммами, нежели теперь, и тогда он заплатит щедро, как она того заслуживает. А пока что, пусть даже и со скромными деньгами, которые он в состоянии раздобывать, он в каждый свой приезд непременно будет ее навещать.

Она проводила его до остановки — он ведь этих улиц не знал и легко мог заблудиться. Потом она понесла свое тяжелое, многострадальное и терпеливое тело опять к дому семейства Маррокко. Он же в это время, в болтанке и духоте трамвайного вагона, прокладывал себе дорогу, раздавая толчки направо и налево, неприкаянный и неуемный, похожий на спортсмена-борца, так и не выработавшего своего стиля.

Повторное появление Карло, который теперь оказался Давиде, несколько опередило приезд Нино. Не прошло и трех дней, как Ниннарьедду, в свою очередь, заявился в дом Маррокко — часов, примерно, около двух. Его посещение носило характер совершенно противоположный, хотя и было таким же коротким.

Поскольку на двери квартиры была табличка с надписью Маррокко, он, еще не постучав, восторженным голосом позвал:

«Узеппе! Узеппе!»

Случаю, однако же, было угодно, чтобы Узеппе в этот погожий солнечный денек отправился на прогулку с Аннитой. Узнав об этом, Нино очень огорчился, тем более, что времени у него было в обрез. Он привез братишке несколько плиток американского шоколада — он выложил их на полочку с весьма удрученной миной. Тогда Филомена срочно послала малышку разыскивать обоих гуляющих — ведь они бродили где-то совсем неподалеку, очень возможно, что в сквериках на площади Святой Марии Освободительницы. Однако, молниеносно исчезнув внизу, малышка столь же стремительно вернулась обратно — так стремительно, что ей, казалось, понадобился один-единственный вдох и выдох. Она поискала гуляк и в сквериках, и на самой площади, но, увы, не обнаружила. Она, если говорить начистоту, скрепя сердце приняла это поручение, стремясь не упустить ни одной искры из сияния этого нового и ослепительного гостя. Никогда в жизни — если исключить героев кинематографа — она не видела такого эффектного молодого человека.

Он был кудрявым, высоким, хорошо сложенным, загоревшим, дерзким, элегантным, одетым во все американское — кожаная курточка в американском стиле, укороченная в талии, рубашка и брюки гражданского покроя, но пошитые из военного американского материала. Брюки были тщательно выглажены, они держались на великолепном кожаном ремне и красиво облегали ногу. Заправлены они были в восхитительные сапожки из сыромятной кожи, совершенно вызывающего вида, такие показывают только в ковбойских фильмах. В разрезе расстегнутой рубашки на его груди приплясывала золотая цепочка, к которой было прицеплено золотое же сердечко.

Вся эпопея его военных подвигов, теперь ставшая в этом семействе настоящей легендой, читалась у него в глазах. И даже в движениях его рук чудилась некая наступательность и агрессивный напор — так что при его случайном приближении малышка тут же отшатывалась назад, поеживаясь и смеясь. Она, казалось, готова была пожаловаться присутствующим: да помогите же, он ведь и поколотить может!

И все же она подошла к нему совсем близко, с видом дерзким и даже вызывающим — она непременно хотела рассмотреть массивное мельхиоровое кольцо, которое он носил на пальце. На впадине, предназначенной для камня, были выгравированы буквы А. М. (Антонио Манкузо).

«Это мои инициалы», — объяснил он.

Она углубилась в созерцание кольца с важным видом знатока, анализирующего сокровища Великого Хана. Но вдруг опомнилась и отбежала к другому концу стола, смеясь, как сумасшедшая, над собственной необъяснимой смелостью, от которой у нее сердце заходилось.

Разглагольствовать о своих великих воинских свершениях и о приключениях последних месяцев у Нино попросту не было времени. Вдобавок, все эти события являлись для него достоянием прошлого, к ним он снисходил мимоходом и весьма рассеянно — он был поглощен днем сегодняшним, и ему слишком не терпелось перебежать из сегодня прямо в завтра. Каковы были те важные заботы, которые поглощали его теперь — оставалось загадкой, и он прямо-таки наслаждался, изображая из себя человека тайны.

Он нахмурился, узнав, что Карло, он же Давиде, был здесь, разыскивал его, но так и не нашел. Но тут же сбросил с себя огорчение, тряхнув кудрями.

«Я разыщу его в Неаполе», — решил Нино. И стал валять дурака — рассказывал анекдоты, насвистывая мотивчики песенок и то и дело разражался смехом, словно чиж — щебетанием. Он всех расшевелил, он принес с собой праздник.

Дело в том, что теперь Ниннуццо пил и ел досыта и имел полную свободу делать все, что хочется; от этого он буквально расцвел, и сейчас, в пору самого пышного своего цветения, самое острое удовольствие он испытывал тогда, когда всем нравился. Даже если эти «все» были уборщиком мусора, монахиней, собирающей милостыню, продавщицей арбузов, полицейским, почтальоном, котом — кем угодно. И даже если на шею ему садилась муха, она, казалось, говорила ему: «Ты мне нравишься». А поскольку ему так нравилось нравиться, он постоянно был воодушевлен, раскован, готов побалагурить — создавалось впечатление, что он жонглирует каким-то разноцветным мячиком. Он бросал этот мячик, и все остальные ловили его и бросали обратно; он же успевал сделать сальто и только тогда подхватывал мячик. Перебор в выставлении себя напоказ во время этой игры был более чем очевиден, но обнаруживался время от времени и невысказанный наивный вопрос — трепетный и заискивающий. Такой вот вопрос: «Ну что, в общем-то я вам нравлюсь, или как? Ах, скажите, что да, для меня так важно вам понравиться…» — и тут в его глазах, в линии агрессивного и капризного рта появлялась тень угрозы: «Если скажете, что нет, вы причините мне боль. Я хочу вам нравиться. Вы совершите большое свинство, если будете меня мучить таким вот образом…»

Эта нотка заставляла прощать ему все его тщеславие, она делала его неотразимым. И даже продавец газет, который в этот час всегда заходил к Маррокко, чтобы распить в компании стаканчик вина, вдруг стукнул кулаком по столу и сказал Иде возбужденно: «А сыночек-то ваш, синьора, далеко пойдет!»

Больше того, одна из клиенток, старушка лет семидесяти, пришедшая на примерку своего нового жакета, присела к Нино поближе, чтобы наслаждаться его обществом, а потом шепнула на ухо матери: «На вашем месте, дорогая синьора, я бы его до смерти зацеловала!»

И та же Ида, которая всегда имела на Нино зуб по самым разным причинам, то и дело разражалась тихим мелодичным смехом, который говорил присутствующим: «А ведь это я произвела на свет такого парня! Я сама его сделала!».

Тут же Нино стал рассказывать, что все прошлое лето он, можно сказать, протанцевал, и сразу же принялся учить женщин каким-то новым танцам; тут малышка страшно испугалась, что он сейчас ее обнимет, и от страха чуть не залезла под стол. Но он, к счастью, тут же забыл о танцах и стал закуривать сигарету то ли американской, то ли английской зажигалкой, которую он называл моя пушка. Пользуясь случаем, он предложил закурить и всем присутствующим, протянул им всем, включая и старушку, пачку американских «Лаки Страйк». Поскольку курящим оказался только продавец газет, Нино подарил ему всю пачку, вынув себе одну сигарету про запас и засунув ее за ухо. После этого он, желая рассмешить собравшихся, принялся показывать типичные позы матерого мафиози.

Но между делом он каждые две минуты что-то бормотал по поводу отсутствия Узеппе, и в конце концов заявил озабоченно, что больше ждать не может. Было ясно, что самой важной причиной его визита является желание застать братишку врасплох и вручить ему американский шоколад; он всерьез сердился и страдал, видя, что этот его план осуществиться не может.

«Может, я спущусь еще разок и посмотрю?» — тут же предложила малышка, надеясь, что он посидит еще хоть немного.

«Нет, теперь уже поздно. Мне пора идти», — ответил он, скосив глаза на часы.

Он попрощался со всеми и двинулся к двери, но тут же вспомнил о чем-то важном. Вспомнив, он тяжело фыркнул, насупился, подбежал к матери и широким жестом выложил перед нею подарок — целую пригоршню денег, пресловутых американских лир. Она настолько остолбенела от этого не имеющего никаких прецедентов поступка, что даже не стала благодарить. Но тут же она позвала его обратно в тот момент, когда он стоял уже в дверях — она начисто забыла переспросить у него новое имя и фамилию Карло Вивальди. В тот день не очень-то их запомнила, а недоразумений она не хотела.

«Давиде Сегре! Это еврейское имя и еврейская фамилия, — объяснил он. И добавил с гордостью и не без удовольствия: — Я-то давно знал, что он еврей».

Здесь у него мелькнула какая-то смешная и занятная мысль. Она остановила его в дверях и нещадно свербила; ему до смерти захотелось сообщить матери нечто совершенно неотложное. Желание было таким сильным, что даже торопясь отбыть, он все же задержался — почти против воли:

«Слушай, ма, я должен сказать тебе одну вещь, — объявил он, загадочно поглядывая на Иду. — Но только это личное. Могу сказать только наедине».

Что еще такое? Ида никогда не знала, чего следует от него ожидать. Она отвела его к себе в комнатку, плотно притворила дверь. Он оттащил ее в дальний угол, сгорая от нетерпения.

«Ты знаешь, что мне тут сказали, ма?»

«Что?»

«Что ты у нас еврейка».

«Кто это мог тебе сказать?»

«Да я давно это знаю, ма! Мне тут в Риме и раньше говорили. А вот кто говорил, этого я тебе не скажу».

«Так ведь это же неправда! Неправда!»

«Ма, да что у нас, времена Понтия Пилата, что ли? Если ты и еврейка, так что из этого?» Он на мгновение задумался, потом прибавил:

«Карл Маркс — он ведь тоже был евреем».

Ида лишилась дыхания и дрожала, как осиновый лист.

«А мой дорогой папа? Он что, тоже?»

«Ну, нет. Он-то не был».

Ниннарьедду немного призадумался, не слишком, впрочем, глубоко.

«Когда женщины — еврейки, — заметил он, — это в глаза не бросается. А вот у мужчин это сразу видно, им ведь в детстве крайнюю плоть надковыривают. — И он заключил бесстрастно, словно констатируя: — Ну, я-то не еврей. И Узеппе тоже».

Больше он задерживаться не стал и тут же упорхнул. Через некоторое время старушка тоже распрощалась. Продавец газет с наслаждением курил сигареты «Лаки Страйк». Швейная машинка, приводимая в действие малышкой, принялась строчить с более надсадным, чем обычно, грохотом, а Филомена снова стала расчерчивать мелом полотнище коричневой шерсти, распростертое на столе.

Еще через четверть часа вернулись домой Аннита и Узеппе. Оказывается, они пошли посмотреть карусель на Торговую площадь, а на обратном пути Аннита купила Узеппе фунтик с мороженым. Когда они вошли в квартиру, Узеппе его еще долизывал. Ида после разговора с Ниннарьедду сидела в своей комнате, а малышка, у которой сегодня не было никакой охоты петь «радость и мука, боль и разлука…», при их появлении подняла от машинки удлиненные грустные глаза и немедленно сообщила Узеппе:

«Заходил твой брат». Узеппе в растерянности продолжал лизать свой фунтик, но вкуса он уже не чувствовал. «Твой брат! — повторила малышка. — У нас здесь был Нино». Узеппе перестал лизать фунтик. «А куда он теперь пошел?» «Он торопился. Посидел — и ушел».

Узеппе бросился к окошку, выходившему на улицу. Он увидел только какой-то грузовичок, в котором сидела масса народу, потом проехала тележка мороженщика, прошла группа союзных солдат вместе со своими девицами, горбатый старичок, трое-четверо мальчишек с мячиком — и больше ничего. Узеппе стремительно обернулся:

«Я спущусь вниз… Позову его… Я сам пойду…» — заявил он с отчаянием.

«Да как же ты его позовешь, парень! Он сейчас, небось, уже до Неаполя доехал!» — предостерег его продавец газет, куря очередную сигарету.

Узеппе обвел комнату потерянным, обреченным взглядом. Его личико внезапно сплющилось, подбородок задрожал.

«Ты смотри, что он тебе принес! Это же американский шоколад!» — сказал ему газетчик, желая его утешить. Филомена, забрав плитки с полочки, передала их ему прямо в руки. Он крепко прижал плитки к себе, но рассматривать не стал. От тоски глаза у него стали огромными. Подбородок у него был в мороженом, в измазанных пальцах он все еще сжимал свой фунтик, который тем временем успел растаять.

«Он ведь сказал, что скоро опять зайдет, правда, ма? Он ведь именно так сказал, — скоро, мол, зайду?» — так Аннита обратилась к Филомене, незаметно ей подмигивая.

«Вот, вот… Он так и пообещал. Он сказал, что в эту субботу или, самое позднее, в воскресенье, он опять будет у нас».

Но нет, легкомысленный наш Ниннарьедду вновь объявился очень нескоро — только в марте следующего года. Все это время от него даже почтовых открыток не приходило. Товарищ Ремо, к которому Ида снова обратилась, сказал ей, что после той памятной встречи в июне он больше Нино не видел; по его мнению, не исключалось, что он присоединился к партизанам, сражающимся на Севере, возможно даже, к штурмовым гарибальдийским бригадам… Правда, несколько позже, через Давиде, который время от времени ее навещал, Сантина узнала, что Ниннуццо поступил несколько иначе — он снюхался с компанией каких-то неаполитанских парней и разъезжал с ними на грузовиках по всей очищенной от немцев Италии, занимаясь контрабандной торговлей. Он не однажды успел уже побывать в Риме, но каждый раз второпях и, в некотором роде, инкогнито. Ничего сверх этого Сантина у Давиде выудить не сумела, хотя он теперь с нею был уже не так молчалив; более того, он порою пускался даже в пространные разговоры там, в ее комнате на первом этаже — особенно хлебнув вина. И среди разных тем одной из самых горячих была — Нино. Вот только Сантина почти ничего не понимала из разглагольствований Давиде, хотя при ее покорности и терпении она могла слушать его часами, не возражая ни словечка. Давиде оставался для нее человеком малоприятным, неровным и необъяснимым; он, можно сказать, был этаким экзотическим экземпляром, вроде марокканца или индийца. Ну, а что касается Нино, то она этого пресловутого героя лично не видела, поскольку в этот день, когда он заявился в дом Маррокко, ее там не было. Все комментарии, которые она о нем слышала, могли, пожалуй, повергнуть ее в удивление, но никакого любопытства они не возбуждали. И в своей бедной и неповоротливой памяти она могла удержать лишь немногие сведения о Нино — те, что были необходимы практически.

Давиде, едва принимался говорить о Нино, светлел лицом, словно школьник, которого надолго заперли в классе, загрузив разными сложными заданиями, но вдруг распахнули дверь и разрешили снова бегать во дворе. И он, словно речь шла о Везувии или каком-нибудь водопаде, которые не подлежат критике за то, что они делают, никогда не критиковал действий Нино, и, более того, он отзывался о них с величайшим уважением, выказывая порою горячую пристрастность в отношении своего обожаемого друга. Но из этой пристрастности, свободной и стихийной, вызванной высшими заслугами Туза, Давиде извлекал, по-видимому, невинное удовольствие, нечто вроде утешения.

Послушать Давиде, так уважаемый товарищ Ремо совершенно не понимал Ниннарьедду, если мог допустить, что тот подался на Север и стал там партизаном. Партизаны Севера были организованы как хорошая армия, и этот факт уже с самого начала, то есть с лета сорок третьего года, невероятно бесил Нино, который органически не переваривал офицеров и знаки отличия, иерархические структуры, учреждения и законы. И если сейчас он занялся контрабандой, то не заработка ради, а просто в пику закону! Да, действительно, по мере того, как Нино рос, он все меньше ладил с властью, и даже тогда, когда в него вселялась убежденность в необходимости власти, — из-за каких-то неизбежных внутренних метаморфоз — он весьма скоро эту убежденность подвергал поношению, и делал это с особым удовольствием. Нино был слишком умен, чтобы дать себя ослепить блеском всевозможных фальшивых звезд…

Вот тут Давиде забывал все, тема его увлекала, он принимался рассуждать во весь голос, страстно и выспренно… Власть, объяснял он Сантине, приводит к деградации тех, над кем ее осуществляют, тех, кто ее осуществляет, и тех, для кого ее осуществляют! Власть — это проказа человеческая! Лицо человека обращено ввысь, оно должно отражать блистание высших миров… А получается, что лица людей, от первого до последнего, изуродованы этой ужасной гримасой! Даже булыжники, даже куча дерьма заслуживают большего уважения, чем человек, до тех пор, пока род человеческий заражен чумой Власти… Примерно в таких тонах Давиде изливал душу в низенькой комнатушке Сантины, жестикулируя не только руками, но и ногами, так, что кроватное покрывало сбивалось и начинало мелькать в воздухе. И Сантина его слушала, широко открыв свои тусклые глаза, — как слушала бы она, вот так же грезя, какого-нибудь калмыцкого пастуха или бедуина, читающих стихи на родном языке. Поскольку Давиде, бурно жестикулируя, постепенно завладевал почти всей постелью, ее широкий зад наполовину повисал над полом, а ступни, покрытые водяными пузырями, холодели под чулками; тем не менее она остерегалась подтягивать к себе одеяло из-за уважения, которое испытывала к любовнику. Вообще-то в ее комнатушке летом царила приятная свежесть, и только зимою по стенам ползла сырость, словно в погребе.

Но холод и ледяная вода, от которых выскакивают пузыри, жаркая летняя пора, что отнимает силы и заставляет исходить потом, больница и тюрьма, война и всевозможные запреты, союзные солдаты, которые щедро платят за услуги, и молодой сутенер, который бьет ее и отбирает всю выручку, и этот красивый парень, который с удовольствием напивается, начинает рассуждать, размахивает руками и лягается, и в постели урабатывает ее до полусмерти… да только он все равно молодчина, потому что после он отдает ей все, что у него есть в карманах, вплоть до последнего гроша… Все блага и все напасти: голод, от которого выпадают зубы, некрасивое ее лицо, потеря заработанных денег, богатство и бедность, невежество и глупость… Все это для Сантины не является ни справедливым, ни несправедливым. Эти вещи просто-напросто неизбежны, у них нет никакой первопричины. Она принимает их, поскольку они существуют, и она их переносит, ни в чем не сомневаясь, как естественное последствие того, что она родилась на свет.

…1945

Январь

В Италии, как и в других оккупированных странах, нацисты усиливают репрессивные акции и геноцид, совершают бесчисленные убийства, истребляют целые народности, депортируют население в концентрационные лагеря или на принудительные работы в рейх (количество таких рабочих, согнанных со всей Европы, превышает теперь девять миллионов).

На Восточном фронте русские возобновляют наступление вдоль Вислы, вынуждают немцев оставить Варшаву и в целом Польшу и доходят до Пруссии. Фюрер в Берлине укрывается в своем персональном убежище-бункере, расположенном под зданиями рейхсканцелярии на глубине двадцати метров.

Февраль

В пригороде Ялты (зимней резиденции русских царей) в преддверии победы организуется новая конференция трех союзных держав (России, Великобритании, Соединенных Штатов). Вырисовываются и наносятся на карты контуры будущего миропорядка, согласованного между тремя великими державами в соответствии с обычным принципом разделения на блоки и сферы влияния.

Март

Из своего подземного бункера, из-под развалин разрушенной бомбардировками рейхсканцелярии, фюрер приказывает уничтожить все военные и гражданские объекты рейха, транспорт и коммуникации, предприятия промышленности и снабжения.

Под натиском русских, которые наступают по всему фронту вплоть до Балтийского моря, население Германии по разрушенным и разбитым дорогам бежит на запад, откуда после победы на Рейне уже наступают союзники.

Апрель

Фюрер приказывает защищать немецкие города до последней капли крови и грозит смертью тем, кто не выполнит этого приказа.

Умирает Рузвельт, президент Соединенных Штатов.

В Италии союзники, прорвав «готическую линию» и заняв Болонью, быстро продвигаются на север к Милану, где отступающие немцы оставляют города во власти партизан. Вскоре немцы капитулируют по всему фронту. Переодетый в немецкую форму Бенито Муссолини пытается бежать в Швейцарию, но партизаны арестовывают его и привозят вместе с любовницей Клареттой Петаччи на место казни, недалеко от Комо. Их трупы, вместе с телами других фашистских главарей, выставляются на всеобщее обозрение на одной из площадей Милана.

В Германии, параллельно с продвижением американцев из Бреннера, развивается большое наступление русских, которое приводит к окружению Берлина. Из своего бункера Гитлер (все еще остающийся верховным главнокомандующим) продолжает отдавать лихорадочные приказания. Если бы они были выполнены, то привели бы рейх к полному самоуничтожению. Когда передовые части русских вступают в разрушенный Берлин, в своем бункере Гитлер кончает жизнь самоубийством вместе со своей любовницей Евой Браун и с самыми близкими соратниками. Его труп, поспешно сожженный, идентифицировали русские.

В Югославии партизаны во главе с Тито заканчивают освобождение страны от нацистов. Немцы уходят также и из Греции.

Май

Боевые действия на европейском фронте заканчиваются безоговорочной капитуляцией Германии. Среди самых последних новинок военной техники, испытанных в этот период, можно назвать некоторые усовершенствованные ракетные установки например немецкий многоствольный миномет, подобный советскому «сталинскому органу»[17] и, наконец, «Фау-2», знаменитое тайное оружие Гитлера.

Июнь–июль

В Италии, по инициативе КНО, контролирующего ситуацию, создается правительство Парри, состоящее из членов шести партий, участвовавших в Сопротивлении. В ожидании референдума остается не решенным вопрос о монархии, которую хотели бы сохранить Папа Римский и еще не побежденные влиятельные члены фашистской партии, действующие за кулисами.

В Риме выстрелом в затылок казнят палача Коха.

В Соединенных Штатах изготовлена первая атомная бомба, над разработкой которой с 1943 года тайно трудились тысячи ученых и других высококвалифицированных специалистов.

На Дальнем Востоке Япония, несмотря на многочисленные поражения, продолжает военные действия и получает от Соединенных Штатов ультиматум: капитуляция или полное уничтожение.

Август

Япония не отвечает на ультиматум Соединенных Штатов. 6 августа США сбрасывают на город Хиросиму первую атомную бомбу (ее мощность эквивалентна 20 тысячам тонн тротила). 8 августа Советский Союз объявляет войну Японии и занимает Маньчжурию и Корею. 9 августа Соединенные Штаты сбрасывают вторую атомную бомбу на Японию (город Нагасаки).

Безоговорочная капитуляция Японии знаменует собой конец Второй мировой войны. Пятьдесят миллионов убитых, тридцать пять миллионов раненых, три миллиона пропавших без вести.

Три великие державы-победительницы встречаются на конференции в Потсдаме, где распределяют квоты или сферы влияния при новом разделе мира пропорционально мощи каждой из них. Италия на новой карте Европы оказывается в сфере англо-американского влияния. Предметом разногласий остается Германия, которую спорящие стороны делят на две зоны (Восточную и Западную), а столица Берлин, оказавшаяся в Восточной зоне, разбивается на три сектора. В момент этих споров между двумя противоположными частями Европы уже начинает опускаться «железный занавес», призванный защитить Восток от западной заразы или, наоборот, как некая санитарная зона между двумя соседними лазаретами.

Остается разделить колониальные территории в Азии, ставшие военной добычей. Среди них — Корея, ранее принадлежавшая японской империи; она разбивается по 38-й параллели на две оккупационные зоны — русскую и американскую. Индокитай, находившийся ранее под французским владычеством, на юге отдается Великобритании, в то время как территория к северу от 16-й параллели занимается руководителем освободительного движения коммунистом Хо Ши Мином, который провозглашает свободную республику Вьетнам.

В Италии, где продолжается процесс национального примирения, при согласии коммунистов выходит постановление о разоружении партизан.

Сентябрь

Американские банки дают знать Италии, что экономическая помощь Соединенных Штатов (единственный источник для истощенной и разрушенной войной страны) находится под вопросом из-за действий правительства Парри, находящегося под влиянием левых сил.

В Индокитае французские колониалисты посылают с юга экспедиционный корпус, который под прикрытием англичан начинает завоевание Вьетнама.

Октябрь–декабрь

В Китае уход японской армии положил конец перемирию между коммунистами Мао Цзэдуна и националистическим правительством Чан Кайши, которому благоволят все великие державы, включая Советский Союз. Переговоры между двумя сторонами о создании коалиционного правительства прерываются разразившимся ожесточенным сражением двух противостоящих армий. Побеждает Красная Армия Мао Цзэдуна, с неудержимой силой возобновляется гражданская война.

В Италии конец правительства Парри. Председателем нового правительства становится умеренный христианский демократ Де Гаспери, который включает в него также и коммунистов: Тольятти возглавляет министерство юстиции. Одним из первых актов этого министерства становится, в соответствии с ранее принятой линией национального примирения, окончательное прекращение процессов против фашистов.

1

«Судьбе угодно, чтобы ты с ним так и не встретилась!» — воскликнула Филомена, когда Сантина, при втором появлении Нино, пришла через час после того, как он ушел. Действительно, они так никогда и не увиделись, но, возможно, их встреча не имела бы ни для него, ни для нее никаких последствий.

Разумеется, для Нино время было понятием относительным. После стольких месяцев отсутствия он появился с таким видом, как будто прошло всего несколько дней. На этот раз малышка осталась в своем углу, неуверенно глядя на него, как прогнанный прочь котенок. Узеппе дрожал: он вцепился в куртку Нино, чтобы не дать ему уйти.

Они не виделись с того самого дня в лагере, в октябре сорок третьего года. Узеппе, которому тогда было чуть более двух лет, теперь был на полтора с лишним года старше, да и во внешности Нино за это время произошли изменения. Однако они сразу же узнали друг друга, как будто для них не прошло этих полутора лет. Лишь спустя некоторое время Нино сказал Узеппе:

«Ты изменился: глаза стали грустнее», — и он пощекотал брата, чтобы развеселить его. Узеппе заливисто рассмеялся.

И на этот раз Нино спешил. В момент прощания с младшим братом он сунул в карман его комбинезончика пригоршню бумажных денег; там, на взгляд Узеппе, было ничуть не меньше миллиона.

«Это тебе от меня, — сказал Нино, стоя одной ногой на лестнице, — купи себе велосипед».

Но в этот момент велосипед совсем не интересовал Узеппе, он думал только о том, что Нино уходит. Через некоторое время он своими тонкими пальчиками помог Иде достать из кармана «миллион». В понимании Узеппе всякие там миллионы и миллиарды по праву принадлежали матерям, а в его руках это были просто бумажки.

В последние дни апреля из разных частей Европы, где немцы еще оказывали сопротивление, война начала свой стремительный бег к финалу. Со знаменитым секретным оружием у рейха не получилось. В Италии «готическая линия» была прорвана — как и все прочие линии, укрепления и фронты в других местах. Немецкие войска после отступления из Милана капитулировали, а в разрушенный и окруженный со всех сторон Берлин уже входили первые русские солдаты.

Примерно через неделю окончательная капитуляция Германии завершала, после шести лет кровавой бойни, блиц-криг в Европе.

Видения мечтателя Муссолини, который сам себя увенчал короной триумфатора на белом коне, развеялись, как дым. Однако видения мечтателя Гитлера превратились в реальность на огромных пространствах. Целые области, города и страны «новым порядком» были превращены в горы скелетов, в развалины и могилы. Более пятидесяти миллионов человек умерли не своей смертью, среди которых и сам фюрер, и итальянский дуче, прилепившийся к нему, как в цирке клоун к герою арены. Их маленькие тела были поглощены землей, как тела иудеев, коммунистов и бандитов; как тела Мухи и Квадрата, Эстерины и Анджелино, и повивальной бабки Иезекиили.

Там, за Европой, на востоке, Вторая мировая война еще продолжалась, а здесь пришло время подводить итоги и затевать судебные процессы, как оно водится после крупного надувательства или убийства в семье. Обнажались даже самые скандальные интимные подробности, которые до тех пор пытались скрыть.

Открывались двери тюрем, вскрывались ямы и рвы. Исследовались места преступлений, преступники получали свое. Находили спрятанные документы. Составляли списки, записывали фамилии.

Уже с прошлого лета в Риме на афишах и в газетах можно было увидеть странные фотографии, которые с появлением новых информационных бюллетеней, разумеется, ходили и по нашему району Тестаччо, и по улице Мастро Джорджо. Однако в то время Узеппе был еще «под покровительством Святого младенца», как говорят в Риме о несмышленых малышах. Тут просматривался, может быть, один из примеров некоторого отставания в его развитии. Совсем как грудные младенцы, или даже как собаки и кошки, он не распознавал конкретных форм в одномерных печатных изображениях. Да и, по правде сказать, во время своих случайных прогулок по району Тестаччо, ведомый за руку кем-нибудь из взрослых, он был так захвачен разнообразием окружающего мира, что не обращал внимания на эти фотографии. Дома ему было категорически запрещено трогать книги, поскольку они принадлежали Джованнино, а теми немногими газетами, которые оказывались под рукой, он не интересовался, так как не умел читать.

Единственными картинками, кроме игральных карт (к тому же запертых в ящике), с которыми он сталкивался, были рисунки комиксов и букваря, который принесла ему Ида. Однако, хотя он и восклицал время от времени с видом прорицателя: «дом», «цветы», «люди!», угадывая слово по рисунку, подобные забавы быстро ему надоедали.

Но однажды, весной 1945 года, мать, зайдя в лавку, оставила его ненадолго на улице, а когда она вышла, Узеппе рассматривал иллюстрированные журналы, вывешенные у газетного киоска чуть выше его головы. На развороте нижнего из журналов находились два больших снимка, изображающие повешенных. На одной фотографии была видна аллея, тянущаяся вдоль полуразрушенного парапета набережной. На деревьях аллеи, в ряд, висели тела людей, все в одинаковом положении: голова свесилась набок, ноги слегка разведены, руки связаны за спиной. Все они были молодыми, бедно одетыми. На шее каждого висела дощечка с надписью: «Партизан». Все они были мужчинами, за исключением единственной женщины в начале ряда, на которой не было никакой дощечки. В отличие от остальных, она висела не на веревке, а на крюке из мясной лавки, воткнутом в шею. На фотографии ее можно было видеть со спины, однако, судя по формам тела, она была очень молода, не больше двадцати лет, хорошо сложена. На ней были темные брюки, а на окровавленную спину, беловатую на фото, и потому кажущуюся голой, спадали длинные черные волосы, то ли заплетенные в косички, то ли распущенные — не разобрать. Возле парапета виднелась фигура мужчины, наверное, часового, в солдатских брюках, застегнутых на лодыжке. На другой стороне улицы стояла и глядела на все это небольшая группа людей, по виду — случайных прохожих, среди которых были два мальчика примерно одного возраста с Узеппе.

На втором снимке на этой же странице был изображен пожилой мужчина с жирным лицом и лысой головой, с широко раскинутыми руками, подвешенный за ноги над смутно виднеющейся плотной толпой.[18]

На обложке другого журнала был виден еще один снимок, изображающий не мертвых и не повешенных, но тоже вызывающий странный ужас: молодая женщина с правильными чертами лица, с голой, как у куклы, головой, неся на руках завернутого в пеленку младенца, идет через толпу людей, старых и молодых, которые показывают на нее пальцем, издеваются и зло смеются. Кажется, женщина испугана и старается идти побыстрей, с трудом передвигая ноги, обутые в стоптанные мужские ботинки, а люди забегают вперед, наступают на нее сзади. Все они, как и молодая женщина, бедно одеты. Ребенку на вид несколько месяцев, у него светлые вьющиеся волосы. Держа палец во рту, он спокойно спит.

Узеппе, задрав голову, с изумлением разглядывал изображения, еще не понимая их смысла. Казалось, он пытался разгадать какую-то загадку, хотя двусмысленную и уродливую, но все-таки странно близкую ему.

«Узеппе», — позвала Ида. Он послушно протянул ручонку и пошел за ней, заинтригованный, но не спросил ни о чем. Вскоре, захваченный новыми впечатлениями, он забыл о снимках.

В последующие дни это его запоздалое и неясное открытие существования фотографии, казалось, оставило в нем лишь мимолетное впечатление, не задержавшись в памяти. На улице Узеппе снова вел себя как прежде: проходя мимо надписей и снимков, он их не видел; он был весь поглощен другими сторонами окружающего мира. Дома он ни разу ни с кем не заговорил о странных сценах, увиденных им у газетного киоска. Однако, если ему на глаза попадались фотографии в газетах, его взгляд напрягался, он как бы вспоминал что-то смутное, со временем ставшее лишь набором неясных теней, так что его воспоминания тут же таяли.

Однажды уличный продавец газет (он, правда, называл себя журналистом), чтобы позабавить Узеппе, мигом соорудил из лежащей на столе газеты нечто похожее на треуголку карабинера и надел ее себе на голову. При виде «журналиста» с его круглым лицом гнома и подбородком галошей, подмигивающего ему из-под этой треуголки, Узеппе громко засмеялся. Потом, взобравшись на стул, он сорвал треуголку с головы продавца газет и надел ее сначала на малышку, потом на Иду и, наконец, на себя. Однако его голова была такой крохотной, что полностью исчезла под треуголкой. Он же, проделывая все это, заливался смехом, как будто в горло к нему залетел веселый скворец. К сожалению, тут вмешалась Филомена, отняла газету, аккуратно сложила ее и убрала. В тот же день, после обеда, Узеппе увидел, как хозяин перелистывает свои старые газеты (некоторые были красивого розового цвета). Он тут же попросил соорудить ему треуголку: наверное, на примере «журналиста» он понял, каково самое верное и полезное назначение газет. Впрочем, он покорно принял отказ Томмазо. Хозяин, видя его интерес к периодической печати, стал хвастаться своей подборкой спортивных газет с описанием исторических матчей тех времен, когда война еще не положила конец национальным чемпионатам. На одном снимке был изображен эпизод знаменитого матча Италия–Испания; «это — Феррарис Второй, это Пьола…»[19]

Помню, это было воскресенье, а месяц, кажется, июнь. На следующее утро произошел случай, похожий на уже описанный, у газетного киоска. В тот момент он тоже показался незначительным и неважным.

Забежав домой между двумя походами на рынок, Ида оставила на кухне полуоткрытый кулек с фруктами. Вскоре в руках у Узеппе, захотевшего полакомиться, оказался лист бумаги, в которую фрукты были завернуты: наверное, он намеревался соорудить себе из него треуголку.

Это была плохо пропечатанная, с еле видными фиолетовыми буквами страница из дешевой газеты, одной из тех, что обычно переполнены сентиментальными рассказиками и сплетнями об актрисах и членах королевской семьи. Теперь, однако, и в ней больше всего места отводилось военным фотографиям. Снимки воспроизводили несколько сцен из быта нацистских лагерей, о которых до прихода союзников имелись только смутные, неясные сведения. Только теперь об этих тайнах рейха начинали говорить и публиковать фотографии, иногда сделанные союзниками в момент освобождения лагерей или найденные в архивах, которые немцы не успели уничтожить, а также в карманах убитых или взятых в плен эсэсовцев — те хранили их как воспоминание и доказательство личных подвигов.

Поскольку газета предназначалась для простого обывателя и не претендовала на научность, напечатанные на странице фотографии были даже не из самых жутких. Они изображали: 1) беспорядочную груду мертвых тел, голых и частично уже разложившихся; 2) целую кучу ботинок, принадлежавших ранее этим или другим узникам; 3) группу живых заключенных, стоящих за металлической сеткой; 4) «лестницу смерти» из 186 очень высоких и неравных ступеней, на вершину которой заключенные должны были взбираться, неся тяжелый груз, а оттуда их часто сталкивали вниз, в бездну, чтобы позабавить лагерное начальство; 5) узника, стоящего на коленях перед им же вырытой ямой, под взглядами многочисленных немецких солдат, один из которых целился ему в голову; 6) небольшую серию фотоизображений (четыре штуки), представляющих различные этапы эксперимента в декомпрессионной камере, проводимого над подопытным заключенным. Эксперимент (один из многих, осуществленных врачами в лагерях) состоял в том, чтобы подвергнуть человека воздействию резких изменений атмосферного давления. Обычно он заканчивался обмороком или смертью из-за легочного кровотечения.

Фотографии пояснялись краткими подписями под ними, однако маленькому Узеппе, еще не умеющему читать, необычные картинки газетной страницы должны были казаться странными и загадочными, тем более что плохая печать делала некоторые снимки расплывчатыми и непонятными. Например, на последних четырех фотографиях был изображен один и тот же мужчина с отупевшим лицом, туго пристегнутый широкими ремнями, в комнате с низким потолком. В центре потолка неясно виднелся некий прибор, похожий на воронку. Мужчина поднимал глаза вверх, к этому неясному предмету, как будто молился какому-то богу. Казалось, выражение его лица на снимках зависело от непонятных действий этого бога: из изумленно-испуганного оно превращалось в горестно-тоскливое, затем в экстатически благодарное, и, наконец снова в изумленно-испуганное.

Никогда не удастся узнать, что бедный неграмотный Узеппе понял из этих снимков.

Вернувшаяся через минуту Ида застала его за разглядыванием всех фотографий сразу, как если бы это было единое изображение. Ей показалось, что в глазах сына она увидела тот же ужас, что и в далекий полдень на станции Тибуртина, около двадцати месяцев тому назад. Он поднял на подошедшую мать глаза, пустые и бесцветные, как у слепого. Ида вздрогнула всем телом, как если бы ее тряхнула чья-то сильная рука. Тихо и нежно, чтобы не растревожить Узеппе, она сказала ему, как говорят совсем маленьким детям:

«Брось бумагу. Она грязная».

«Глязная», — повторил Узеппе (некоторые согласные он еще не научился произносить) и сразу же сделал то, о чем просила Ида, даже почти сердито помог ей разорвать на клочки газетную страницу.

Через минуту под окнами на улице послышался крик торговца, проезжающего со своей тележкой. Узеппе тут же забыл о газете и подбежал к окну, чтобы увидеть торговца. «Лук! Чеснок! Сурепка!» — громко выкрикивал тот. Аннита, чтобы не идти по лестнице, спустила ему из окна корзинку на веревке. Взобравшись на табуретку, Узеппе следил за путешествием корзинки с таким интересом, как будто это был полет космического корабля Земля — Луна, и обратно, или, по крайней мере, первый опыт Галилея на Пизанской башне. Казалось, что и сегодняшняя история со снимками не оставила следа в его детской головке.

Однако в последующие дни он держался в стороне от газет и журналов, как наказанный щенок. Идя по улице, он казался беспокойным и оттаскивал Иду за юбку от афиш на стенах и от известного нам киоска. Однажды пришел Нино и позвал брата с собой на улицу, обещая купить ему мороженое. На обратном пути он захотел зайти в киоск, оставив Узеппе на другой стороне улицы и сказав ему: «Жди меня здесь». Но Узеппе, увидев, что тот подходит к газетному киоску, закричал: «Иди сюда! Иди сюда! Иди сюда-а-а!» — с такой тревогой и отчаянием, как будто хотел защитить брата от бог знает какой опасности. «Чем старше ты становишься, тем смешнее, — сказал ему подошедший Нино. — Что с тобой? Я никуда не денусь». Потом, засмеявшись, проговорил: «Ну-ка, поцелуй меня».

…В то лето Нино заходил еще дважды. В первый раз, взглянув на мать, он сказал: «Ма, у тебя все волосы седые, как у старушки», — как будто раньше не видел этой седины и заметил ее только теперь.

Во второй раз он объявил, что скоро у него будет заграничный мотоцикл, почти новый, такая удача! В следующий раз он приедет в Рим на мотоцикле! Малышке (которая теперь при появлении Червонного Туза всегда смирно сидела в уголке) в ту же ночь приснился сон: как будто за ней гонится мотоцикл без седока. Она прыгает от него в разные стороны и от страха начинает летать по воздуху.

В августе, после атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, Япония также подписала акт о безоговорочной капитуляции.

О взрывах говорили неохотно, как о неких вызывающих отвращение абстракциях. Невозможно было рассуждать о продолжительности взрывов, она была минимальной, почти не поддающейся измерению (около двадцати тысячных секунды). За это время от обоих городов вместе с их жителями не осталось даже молекул. Речь шла не о разрушениях, не о смерти. Речь шла об огромном грибе света, блеск которого видели даже слепые от рождения. От того, что ранее существовало, гриб оставил лишь тени, похожие на очертания привидений, отпечатавшиеся на плитах. За периметром гриба образовался сначала один смерч, потом другой, потом пошел гнилой дождь из неизвестной ядовитой жидкости и раскаленных углей. Число жертв невозможно подсчитать, ибо последствия гриба, смерчей и атомных дождей определяются не только количеством истребленных и мертвых (в Хиросиме таковых, по первым подсчетам, набралось восемьдесят тысяч). Последствия, через годы и поколения, сказываются на выживших. Фугасные и зажигательные бомбы с их осколками, пожарами и облаками пыли кажутся все-таки земными явлениями, а Хиросима и Нагасаки — космическими, уже не принадлежащими нашему миру. К японцам даже не испытывали сочувствия.

Так закончилась Вторая мировая война. В том же августе три великие державы (господа Черчилль, Трумэн и товарищ Сталин) встретились в Потсдаме, чтобы определить условия мира, то есть начертить границы своих империй. «Ось Берлин — Рим» и трехпартийное правительство исчезли. Опускался «железный занавес».

2

Осенью, с наступлением мира, стали происходить не известные дотоле события.

Первыми вернулись евреи. Из тысячи пятидесяти шести пассажиров состава Рим — Освенцим, отошедшего со станции Тибуртина, вернулись живыми пятнадцать человек: бедняки из самых низов, как и подавляющее большинство вывезенных из Рима евреев. Один из них, после возвращения, был помещен в больницу Санто Спирито, где работал санитаром Томмазо Маррокко, который и рассказал о нем своим домочадцам. Больной этот, по роду занятий уличный торговец, мужчина моложе тридцати лет, весил теперь, как маленький ребенок. На коже у него был вытатуирован номер. Его тело, когда-то здоровое и крепкое, а теперь дряхлое, было покрыто глубокими шрамами. Его лихорадило, каждую ночь он бредил, его рвало чем-то черным, хотя он ничего не ел. При въезде в Италию эти пятнадцать, среди которых одна женщина, были встречены группой содействия, которая вручила каждому из них железнодорожный билет второго класса, кусочек мыла, а мужчинам — и пачку бритвенных лезвий. Самый старый из них (46 лет), вернувшись в свой опустевший дом, закрылся там и несколько дней рыдал. Часто на улице прохожие, повстречавшись с кем-нибудь из вернувшихся, сразу же узнавали его и говорили друг другу: «Смотри, еврей!» Из-за худобы и странного вида бывшие узники казались насмешкой над природой. Даже высокие выглядели маленькими; ходили они согнувшись, медленным механическим шагом, как куклы. Вместо щек у них были ямы, у многих почти не осталось зубов, а на бритых головах начинали расти волосы в виде пуха, как у новорожденных. Уши торчали на их худых головах, а во ввалившихся черных или карих глазах отражались не окружающие предметы, а непрестанный хоровод каких-то призрачных фигур, как в волшебном фонаре. Иногда людские глаза хранят тени бог знает каких образов, отпечатавшихся на сетчатке, как неизгладимая, не поддающаяся уничтожению надпись, которую окружающие не могут прочесть, а часто и не хотят. Так было и с евреями. Скоро они поняли, что никто не хотел внимать их рассказам, одни слушали рассеянно с самого начала, другие сразу же прерывали их под каким-нибудь предлогом, третьи даже обходили их стороной, посмеиваясь и как будто говоря: «Братец, я тебе сочувствую, но сейчас мне некогда». Действительно, рассказы евреев не были похожи на истории о капитанах кораблей или странствиях Одиссея, возвратившегося в свой дворец. Евреи казались виртуальными фигурами, наподобие отрицательных чисел; они были почти невидимы человеческому глазу, по отношению к ним невозможно было испытывать симпатию. Люди хотели устранить их из собственной жизни, как в нормальных семьях стараются не замечать умалишенных и не говорить об умерших. Таким образом, наряду с неясными тенями, копошащимися в их черных глазных впадинах, одинокие прогулки евреев сопровождались также многочисленными голосами, не слышными человеческому уху, но громко звучащими в их головах, как спиральная фуга.

«Ма, посему тот дядя стучит рукой по стене?» — спросил Узеппе. — «Так… он играет», — ответила Ида. — «Ему плохо?» — «Нет, нет, не плохо». — «Нет? А он видит?» — «Конечно, он же не слепой. Конечно, видит». — «…Он же не слепой».

Этого человека Ида часто встречала, возвращаясь с площади Джоакино Белли. Он заходил в местный бар, где она попросила разрешения вывесить небольшие, написанные от руки объявления о частных уроках. Было непонятно, сколько ему лет. Он мог быть и юношей, и шестидесятилетним стариком (на самом деле ему было тридцать пять лет). Единственное, что сразу бросалось в глаза, помимо того, что он был евреем, это его бедность. Действительно, как Ида узнала от бармена, он был старьевщиком, и профессия эта передавалась в его семье от отца к сыну. На голове у него всегда была надета шапчонка, даже в жару, а в его больших карих глазах, близко посаженных к длинному острому носу, читалась какая-то кроткая доверчивость, как у больной собаки. Однажды, покраснев, как деревенская девчонка, начинающая карьеру проститутки, Ида осмелилась, отвела его в сторону и, заикаясь, спросила, не встречал ли он среди вернувшихся из лагеря синьору Челесту Ди Сеньи и одну старую повивальную бабку.

«Нет, нет, — ответил он с нескладной и простодушной придурковатой улыбкой, — детей и стариков там не было. Они уже давно на небесах». И тут же, роясь в карманах, он, в свою очередь, спросил у Иды, не хочет ли она купить женские часики, не новые… Поскольку Ида отказалась, он с тем же предложением обратился потом к бармену. Он готов был также обменять часы на бутылку коньяка или граппы, или еще чего-нибудь другого.

…Ида больше не ходила в гетто после того дня — первого июня прошлого года. И, насколько мне известно, пока была жива, она ни разу там не появилась.

В конце ноября еще одно возвращение зажгло надежду в семье Маррокко: из России вернулся Клементе, брат Консолаты. Его появление, после столь долгого молчания и безрезультатных розысков, было воспринято как чудо. Однако не прошло и недели, как Консолата начала бормотать с многозначительным видом: «Наверное, ему лучше было бы не возвращаться…» Действительно, он уезжал из Рима живым и здоровым, а вернулся инвалидом, без пальцев на одной ноге и без трех пальцев на правой руке — он отморозил их в 1943 году во время отступления. А до войны он работал столяром. И что ему теперь было делать, хромому и беспалому? Консолата боялась, что ей придется работать за двоих.

Сначала Клементе обматывал изувеченную руку грязным шарфом, как будто стыдился ее. Потом Филомена связала ему черную перчатку, прикрывающую всю ладонь, кроме двух здоровых пальцев. С этого момента в округе к нему прилепилось прозвище Черная Рука.

О Джованнино он не мог сказать ничего определенного. Последний раз он видел его во время отступления с того берега Дона, в январе 1943 года, кажется, числа 20-го, по его расчетам, а может, 24-го, или 25-го (кто там вел тогда счет дням и ночам?). Они отступали вместе с Джованнино по замерзшей дороге или болоту, посреди беспорядочно двигавшихся небольших грузовиков, саней, быков, лошадей, пеших. Они с Джованнино шли пешком, отстав от своей колонны, которая распалась на мелкие рассеявшиеся части. В какой-то момент Джованнино от страшной усталости упал на колени. Тогда Клементе, сняв с него вещевой мешок, помог ему подняться и двинуться дальше, но через пару километров Джованнино снова упал, а потом еще, и так два или три раза. Наконец, не в силах бороться со страшной усталостью, он уселся отдохнуть на обочине в надежде, что какие-нибудь сани или повозка остановятся и подберут его. Он не был ранен, а только жаловался на сильную жажду. Клементе, прежде чем уйти вперед, собрал на земле пригоршню снега и напоил его из ладони. С тех пор они больше не виделись. Спустя некоторое время Клементе сдался русским. За годы, проведенные в Сибири и Средней Азии, среди пленных он не встретил ни одного общего знакомого, который мог бы сообщить ему какие-нибудь новости о Джованнино.

Маррокко сделали вывод, что, может быть, и Джованнино сдался русским и попал в какой-нибудь другой лагерь для военнопленных, в другом месте (Россия — большая). В этом случае, репатриировавшись после окончания войны с каким-нибудь из следующих воинских эшелонов, он мог вернуться домой с минуты на минуту.

В день возвращения Клементе появился дома, опираясь на костыль. На нем была немецкая шинель, в кармане несколько лир. На итальянской границе в счет неполученного денежного довольствия ему выдали тысячу пятьсот лир, которые, из-за незнания теперешних цен в Италии, показались ему настоящим богатством. Он истратил их почти все по дороге из Бреннера в Рим, купив несколько литров вина и бутербродов. «Двести лир за двести граммов колбасы!» — возмущался он. Из всей своей длинной истории он постоянно вспоминал только об этом. Обо всем остальном он говорил мало и неохотно.

Клементе родился в 1916 году, теперь ему было около тридцати лет, но поскольку раньше он был полным, то сейчас казался моложе, чем до войны. При отправке на фронт он весил более девяноста килограммов, а теперь меньше шестидесяти. Его лицо из ярко-красного превратилось в желтоватое из-за малярии, которой он переболел в Средней Азии в лагере для военнопленных. Теперь, по его словам, он выздоровел и чувствовал себя хорошо. Он утверждал также, что его увечье нисколько не мешает ему работать, в лагере он всегда что-то делал: собирал хлопок, сухую траву для обогрева, колол дрова, а при необходимости и столярничал. Например, он сам соорудил себе там для увечной, покрытой шрамами ступни, нечто вроде деревянного протеза, который он тесьмой привязывал к ноге, и даже мог ходить без палки.

Клементе говорил все это с мрачным видом, и хотя не обращался ни к кому в особенности, было понятно, что слова его предназначались, прежде всего, сестре, чтобы дать ей понять, что он — не бедный больной калека, как она считала, и не нуждается ни в ней, ни в ком-либо другом. Но, по правде сказать (он не хотел в этом признаваться), уже в лагере в Средней Азии военные врачи, заметив его перемежающиеся приступы лихорадки, на время освободили его от работ и положили в лагерную больницу, называемую лазаретом. Потом его выписали как выздоровевшего. А постоянная усталость, которая теперь наваливалась на него, была вызвана, по его словам, ничем иным, как долгой двухмесячной дорогой домой.

Раньше, в молодости, Черная Рука был медлительным и ленивым. Например, он был недоволен, что не мог (кроме воскресений) поспать немного после обеда. Рано утром, чтобы заставить Клементе встать и идти на работу, нужно было будить его по нескольку раз. Теперь дела обстояли иначе, но одного желания работать было недостаточно: малейшее усилие утомляло его так, что иногда у него вдруг темнело в глазах от слабости только потому, что он слишком долго стоял на ногах. Ему приходилось лечь, чтобы вновь обрести зрение.

Другим унижением для Клементе была невозможность выпивать, как раньше. Прежде вино было для него не вредной привычкой, а удовольствием. Помимо того, что вино было приятно на вкус и пилось в компании, оно еще и позволяло ему потешить самолюбие, так как он становился живым, разговорчивым и даже красноречивым. Кроме того, он мог похвалиться тем, что пил много, не пьянея. Теперь же, когда все вокруг, особенно в первые дни после возвращения из России, наперебой угощали его, любое вино, будь то белое фраскати или орвьето, или красное кьянти (как и марочное, неббьоло, купленное им сразу при въезде в Северную Италию), оставляло у него во рту горький привкус. Уже с первых глотков он чувствовал себя еще более подавленным, в желудке жгло, как от горячих углей. Тем не менее, прежняя привычка толкала его в остерию, где, не вставая из-за стола, он мог провести за бутылочкой вина целый день. Но в этом молчаливом и мрачном человеке уже невозможно было узнать прежнего весельчака.

Знакомые Клементе, как и его сестра, уже давно потеряли надежду увидеть его живым; поэтому они встретили новость о его возвращении удивленными возгласами, это было как воскресение из мертвых, весть передавали из уст в уста, все торопились к его дому, чтобы увидеть вернувшегося. Однако Клементе, находясь в центре всеобщего внимания и радостного удивления, почему-то чувствовал себя чужим, лишним, и в компании замыкался в себе, как Лазарь в своем саване. Однако присутствие людей было ему необходимо; оставаясь один даже на несколько минут, он ощущал тревогу и страх.

В остерии не только его друзья, но также и клиенты за другими столиками сначала приставали к нему с расспросами, но он уклонялся от ответов, говоря неохотно с кривой усмешкой: «Что об этом рассказывать… все равно, кто там не побывал, не поймет… никто не поверит тому, что я там пережил». Иногда, в припадке ярости после выпитого горького вина, вместо ответа он ругался: «Вы, тыловые крысы, что вы теперь хотите услышать?! Надо было вам там побывать!» Иногда, в ответ на настойчивые вопросы он насмешливо бросал несколько слов: «Значит, хотите знать, что я там видел? Сотни трупов, уложенные в поленницу как бревна от пола до потолка, замерзшие, без глаз!.. Где? В Сибири! Там вороны, волки… Я видел, как волки сбегались на запах людских конвоев… Я видел белых людоедов! И это еще ничего», — добавлял он всякий раз со злым удовольствием, его мрачный взгляд намекал на все то, о чем он молчал.

Однажды, когда никто у него ни о чем не спрашивал, он вдруг вытянул свою черную руку перед лицом соседа: «Видишь шедевр хирургии? — сказал он со странной веселостью в глазах, как будто собирался признаться в чем-то непристойном. — Операцию сделал знакомый солдат, в горящем сарае, садовыми ножницами! А тут, — продолжал он, показывая искалеченную ступню, обмотанную тряпками, с еще не зажившей раной, — никакой хирург не понадобился. Я вырывался из окружения, стоял мороз. Я сел на землю, чтобы снять ботинок: он затвердел и жал, как тиски. Тянул я, тянул, и вытянул вместе с ботинком полступни. Осталась только пятка и немного костей».

Один из присутствующих, обидевшись на то, что его назвали тыловой крысой, сказал Клементе: «Ну, ты не забыл, по крайней мере, послать оттуда своему дуче открытку с выражением благодарности?» Клементе мрачно посмотрел на него, но не нашел что ответить. Он не мог отрицать, что в молодости сочувствовал фашистам. Он продолжал верить дуче и генералам даже после своего участия в греко-албанской войне, вину за поражение в которой он приписывал почему-то не итальянским военачальникам, а «предателям-грекам». Летом 1942 года, перед отправкой на русский фронт, выпивая в этой самой остерии, он говорил: «Начальство знает, что делает. Если нас посылают туда плохо вооруженными и без теплой одежды, значит им известно, что судьба русских уже решена. Через месяц-другой, еще до наступления зимы, России капут. Итальянцы должны не проворонить победу».

На постоянные вопросы Маррокко, особенно по поводу деталей отступления, он отвечал неохотно, так что лицо у него почти искажалось от отвращения. «А дома-то вокруг были?» — «Деревни, да, деревни…» — «С жилыми домами, то есть с жителями?» — «Да, с крестьянами… с селянами». — «Какие они? Что за люди?» — «Русские в основном добрые». «А почему ты дал ему снега, не было воды?!» Черная Рука отводит взгляд, криво улыбается: «Ну, — отвечает он глухо и мрачно, — тут еще повезло, потому что можно было пить снег. В Сибири, в эшелоне, пришлось пить собственную мочу… Жажда, голод, — Клементе вдруг отворачивается, загибая пальцы здоровой руки пальцем увечной, — холод! Эпидемии! Голод! Голод!».

Тут он останавливается, понимая, что убивает надежду этих бедных простофиль. Однако в его ввалившихся больных глазах читается скорее не жалость, а презрение: неужели они не могут понять, что тех, кто не выдерживал и падал на землю у дороги во время отступления, оставляли умирать; никто не мог взвалить их себе на плечи, их бросали, и все они были заранее обречены.

А теперь мы постараемся воссоздать, через годы, по памяти, последние часы жизни Джованнино.

В то время как его товарищ Клементе (на фронте больше известный под его фамилией Домици) продолжает бегство без него, Джованнино стоит на коленях у обочины дороги в надежде, что какая-нибудь повозка подберет его. Мозг теснят неясные воспоминания о лежащих на земле трупах, уже наполовину покрытых снегом, которые усеивали дорогу, пока он шел по ней с Клементе, иногда спотыкаясь о них. Поэтому он борется с желанием лечь на землю, но и встать на ноги у него больше нет сил. Чтобы отступающие заметили его, он машет руками и кричит: «Земляк! Земляк!» Напрасно, его голос теряется в общем гвалте: слышатся крики, номера батальонов и рот, фамилии людей, кто-то понукает мулов, но все это чужие голоса. Никто не выкрикивает номер его батальона и фамилию Маррокко.

Проезжают сани с запряженными в них быками. В санях стонет что-то, похожее на тюк, рядом с санями идет солдат. Джованнино ползет им навстречу на коленях, машет руками, умоляет взять. Но солдат бросает на него неуверенный взгляд, отворачивается и удаляется вместе с санями. Спустя несколько минут на некотором расстоянии Джованнино видит повозку, груженую амуницией, на повозке сидят несколько закутанных фигур. Может, найдется местечко и для него? «Земляк! Земляк!» Но и повозка удаляется среди всеобщей сумятицы, не обратив на него никакого внимания. Джованнино, на коленях, подается назад, чтобы повозка не наехала. Теперь он отчаянно машет руками унтер-офицеру, только что слезшему с такой тощей лошаденки, что ребра у нее выступают наподобие зубов. Ноги лошади в чем-то запутались, и пока седок высвобождает их, животное смотрит на Джованнино своими огромными глазами и просит прощения, словно человек. Унтер-офицер, в свою очередь, глядит на Джованнино, с горечью отрицательно качает головой (ему стыдно), садится на лошаденку и уезжает. Начинается снежная буря, небо приобретает темно-серый цвет, в два часа дня уже темно. Мимо Джованнино проходит альпийский стрелок с вытаращенными глазами. Его голые ноги распухли и почернели, как свинец. «Солдат! Солдат! Помоги! Посади меня на плечи!» — Джованнино кажется, что он громко кричит. Но альпийский стрелок уже прошел мимо, ковыляя по снегу своими черными ножищами.

Джованнино отползает назад. Лихорадка у него усилилась. Теперь ему кажется, что среди взрывов и взлетающих криков он слышит колокольный звон, и перестает понимать, где находится. Наконец он видит очень высокую повозку с золочеными, огромными, как колонны, свечами. Он понимает, что перед ним религиозная процессия в его родном Чепрано, а наверху повозки — генерал со скрещенными руками, отдающий приказания. Но почему изо всех окон ему бросают охапки снежных цветов? Джованнино узнает генерала и даже вспоминает, что именно он сказал войскам: «Жгите машины, бросайте все, что можно, и спасайся, кто может. Италия находится на западе. Идите все время на запад, Италия в той стороне».

«Запад, — размышляет Джованнино, — это там, где заходит солнце». На горизонте, за снежной бурей бушует пожар, и он понимает, что это солнце. Повернувшись спиной к толпе, шум которой слышится все слабее, передвигаясь на коленях и помогая себе руками, Джованнино начинает путь на запад. Его голые опухшие ноги, кое-как обернутые кусками одеяла, совсем не болят, хоть и кажутся очень тяжелыми. Ему представляется, что вместо ног, от колена и ниже, он тащит два мешка с песком. Сукно шинели затвердело на нем, как листовое железо, и скрипит при каждом движении, а его тело, пронзенное тысячью игл, — одна сплошная острая боль. Порывы ветра со снегом бьют его по телу и по щекам, а он бормочет: «Идите вы все в задницу!» и другие знакомые с детства ругательства. Но с губ его слетает лишь клокотание неясных звуков, как если бы ему отрезали язык.

Джованнино продвигается вперед еще на несколько метров, то и дело останавливаясь, чтобы схватить пригоршню заледеневшего снега, который он жадно сосет, но вскоре боязнь упасть на землю заставляет его терпеть эту страшную жажду. Добравшись до обвалившегося края лощины, он натыкается на сильно укутанную человеческую фигуру, которая сидит на земле, прислонившись к большому камню. Это совсем маленький солдатик, ростом не выше ребенка. Он мертв, но Джованнино не замечает этого и требует у него указать ему дорогу. Солдатик смотрит на него насмешливо и не отвечает.

Впрочем, идти осталось уже недалеко: вот и поля, примыкающие к деревне СантʼАгата в Чочарии. На полях растет лен, а там, за полями, по зажженному огоньку, он узнает родной дом.

Но вот из дома выходит дед и грозит ему ремнем, потому что он не пригнал вместе с другими молодую, не известную Джованнино козочку по кличке Музилла. «Музилла! Музилла-а-а!» В ответ доносится блеяние нескольких коз, но с востока, а ему не хочется возвращаться на восток. Чтобы не получить ремнем от деда, который пристально смотрит на него пустыми глазницами, Джованнино решает спрятаться за оградой из камней, окружающей поля. Он осторожно спускается по осыпавшемуся краю почти на дно расщелины, откуда шум наверху не слышен вовсе.

«Пошел ты к дьяволу, дед! Все равно я скоро поеду в Рим, стану карабинером». Джованнино перестает понимать, что его так мучает — лед или огонь. В голове у него кипит, сильная дрожь стискивает сердце. Между ног у него постоянно течет какая-то теплая вязкая жидкость, которая сразу же застывает коркой на теле. Чтобы утолить жажду, он пытается лизать замерзший рукав шинели, но ни рука, ни голова его не слушаются. «Мее! Ме-е-е! Ме-е-е» — блеет потерявшаяся Музилла. Душераздирающий звук этот полон муки, потому что сегодня на лужайке перед домом режут борова. Боров, когда его хватают, кричит, как человек. Скоро в доме будут есть кровяную колбасу, сердце и печенку… Однако голод, сильнее всего мучивший в предыдущие дни рядового Джованнино, больше не ощущается, более того, одно воспоминание о пище вызывает приступ тошноты.

Джованнино поднимает глаза вверх и видит над собой прозрачную, наполненную светом крону большого зеленого дерева, на одной из ветвей которой висит его пес Тома. Он знает, что Тома позарился на мочевой пузырь только что зарезанного борова, съел его и умер. После этого дядя Надзарено, которого не взяли на войну так как он одноглазый, повесил тело собаки на дерево в качестве приманки для лис. «Тома! Тома!» — жалобно зовет маленький Джованнино в коротких штанишках, но Тома, хоть и мертвый, рычит и скалит зубы. Испугавшись, Джованнино зовет мать, и звуки «ма-ма-ма», произнесенные маленьким Джованнино, эхом разносятся над полями.

А вот и мать выходит из дома с прялкой под мышкой и с веретеном в руке. Она прядет на ходу, выдергивая лен из кудели и вертя его между пальцами. Она сердится и громко ругает Джованнино, потому что от него сильно воняет: «Постыдись, такой большой, а ходишь под себя! Уходи, а то весь дом провоняет!» Там, вверху, над лощиной, где стоит его мать, светит яркое летнее солнце, и по освещенному полуденным светом сену идет его невеста Аннита. Мать Джованнино одета в длинную широкую юбку, блузку и черный лиф, какие обычно носят женщины в Чочарии. На Анните же надето короткое платьице без пояса, чуть длинней рубашки. Ее босые ноги чисто вымыты. На голове у нее большая белая косынка, завязанная сзади двумя узлами, так что волос не видно. Она возвращается от колодца с полным ведром, внутри которого половник: зачерпни и пей. От ее быстрых шагов холодная вода из полного ведра выливается на теплое сено.

«Аннита! Аннита!» зовет Джованнино, мечтая напиться из ведра, но Аннита, как и мать, с выражением отвращения на лице гонит его прочь: «У тебя полно вшей», — взвизгивает она. В этот момент из дома, где находится дед, доносится низкий громкий голос, произносящий отчетливо: «Верная примета. Вши уползают с мертвецов».

Джованнино не понимает, что с ним. Теперь ему хочется только спать. Яркий солнечный свет длится еще мгновение, а потом вдруг и здесь, в СантʼАгате, наступает темнота. Ощущается дуновение вечернего свежего ветерка, такое легкое, как будто от веера. Джованнино хотел бы свернуться калачиком, так ему нравится спать с детства, но его тело от всего этого холода сделалось таким твердым, что не гнется. Однако Джованнино тут же замечает (и это кажется ему вполне естественным), что у него есть еще одно, второе тело, которое, в отличие от первого, гибко, чисто и голо. Довольный, он укладывается в свою любимую позу, колени почти касаются головы. Он сворачивается калачиком, устраивая себе в матраце очень удобную ямку. Когда он вот так сворачивается в любое время года, листья в матраце шуршат, как будто шелестит крона на дереве. В таком положении он спал всегда — и ребенком, и подростком, и взрослым. Однако каждый раз, когда он сворачивался вот так калачиком, ему казалось, что он снова становится ребенком. Действительно, малыши, дети, взрослые, пожилые и старые — в темноте мы все одинаковы.

Спокойной ночи, Джованнино.

…1946

Январь–март

Начинаются восстания в колониях. Столкновения между английской полицией и населением в Калькутте и Каире. Большое число убитых среди демонстрантов.

В Европе к последствиям бомбардировок и массовых миграций населения (миллионы бездомных и беженцев) добавляются изгнание и насильственное переселение целых народностей (тридцать миллионов европейцев, по большей части немцев) вследствие послевоенного перекраивания границ, принятого в Потсдаме.

В Италии радикальным мерам, вызванным бедственным положением страны (разрушения, инфляция, безработица и т. д.), противятся сторонники реставрации, которые в репрессивных целях постоянно разжигают беспорядки, особенно на юге страны. Следуют кровавые стычки полиции с батраками и крестьянами, выступающими против бедственных условий жизни. Многочисленные жертвы среди демонстрантов в Сицилии.

В СССР усиление режима террора со стороны Сталина (после войны получившего звания Генералиссимуса и Героя Советского Союза), который в обескровленной и потрясенной войной стране через поправки к Конституции сконцентрировал в своих руках всю политическую и военную власть. Вождь распоряжается свободой и жизнью граждан. Число жертв репрессий огромно. Малейший проступок рабочих (вынужденных трудиться до потери сил и практически прикованных к станку) наказывается ссылкой. Концентрационные лагеря в Сибири переполнены военными и гражданскими, побывавшими в лагерях или на принудительных работах в Германии и обвиняемыми поэтому в предательстве за то, что отдались живыми в руки нацистов. «Железный занавес» скрывает от остального мира трагедию, разыгрывающуюся на советской сцене. Те немногие сведения, которые все-таки просачиваются, отвергаются как реакционная пропаганда бесчисленными «приговоренными к надежде» людьми, которые во всем мире продолжают смотреть на Советский Союз как на оплот социализма.

В Китае продолжаются бои между Народной Армией и Гоминьданом.

Июнь–сентябрь

В Италии проходят первые всеобщие выборы в Конституционную ассамблею и референдум о республике или монархии: побеждает республика. Королевская семья отправляется в изгнание.

Заседает Конституционная ассамблея.

Новые жертвы в Сицилии во время столкновений крестьян с полицией.

В Палестине обнаруживается невозможность совместного существования арабов и еврейских иммигрантов. Еврейский терроризм и арабский контртерроризм.

Гражданская война в Греции — зоне британского влияния, где партизаны снова взялись за оружие против реакционной монархии, поддерживаемой англичанами. Быстрые и жестокие репрессии со стороны властей. Советский Союз, в соответствии с Потсдамскими соглашениями, хранит по этому поводу дипломатическое молчание.

В Беркли (США) создан синхроциклотрон мощностью в 340 мегаватт.

Октябрь–декабрь

В Риме, во время столкновений рабочих с полицией, двое рабочих убиты, много раненых. В Нюрнберге суд над нацистскими главарями завершается двенадцатью смертными приговорами. На разных этапах судебного разбирательства было произведено нечто вроде публичного вскрытия государственного организма рейха, то есть промышленно-бюрократического механизма извращения и деградации, ставших основными функциями государства («славная страница нашей истории»[20]).

В Северном Вьетнаме французы бомбят Хайфон (шесть тысяч убитых) и занимают министерство финансов в Ханое. Хо Ши Мин призывает вьетнамский народ к освободительной войне.

1

В первых числах января 1946 года Маррокко узнали, что один их родственник из Валлекорсы (деревни, находящейся недалеко от СантʼАгаты) на днях тоже вернулся из России, и их надежда увидеть Джованнино, воскрешенная ранее возвращением Клементе, вновь ожила… Она расцветала каждое утро вместе с рассветом («может быть, сегодня…»), а к вечеру угасала, чтобы опять возродиться на следующее утро.

Родственник из Валлекорсы, который во время русской кампании также потерял здоровье, теперь лечился от туберкулеза в санатории Форланини в Риме, где Маррокко часто его навещали. Он охотно отвечал на их бесконечные вопросы, но, по правде сказать, о Джованнино знал еще меньше, чем Клементе. Они с Джованнино потеряли друг друга из виду еще до окончательного развала, когда отступление только начиналось. Джованнино тогда был здоров… Но потом приказы военачальников стали противоречить друг другу. Не было средств ни для защиты, ни для выживания, это уже называлось не войной, не отступлением, а просто истреблением. Хорошо, если десять из ста итальянцев, попавших в мешок, вышли из окружения живыми. Родственник Маррокко в самом начале нашел убежище в семье русских крестьян («полуголодные бедняки, как и мы в Валлекорсе»), которые приютили его в своей избе и кормили, чем могли, пока деревня не была сожжена.

Филомена и Аннита по многу раз расспрашивали родственника об одном и том же, стараясь разузнать все детали. Любая новость, услышанная от вернувшихся, даже дурная и неблагоприятная, давала повод для новых надежд на возвращение Джованнино. Отец же не разделял этих ожиданий, считал их утопией. Каждый раз, когда на лестнице слышался шум шагов, Филомена и Аннита разом поднимали глаза, на мгновение отрываясь от работы, и вздрагивали… Потом они снова опускали глаза, не обменявшись ни словом.

Однажды карты Сантины ответили, что Джованнино в пути, без прочих уточнений. В другой раз малышка вбежала, запыхавшись, и сказала, что только что видела Джованнино, стоявшего на лестничной площадке на третьем этаже. Все бросились вниз: на площадке никого не было. Однако малышка утверждала истерическим тоном, что не ошиблась: она видела человека в солдатской форме и шинели, обутого в подбитые гвоздями ботинки альпийского стрелка. Он стоял в углу между двумя дверями и, по ее словам, пристально посмотрел на нее, нахмурив брови и подавая знак молчать. Да как же она его узнала, если никогда раньше не видела? «Светлые волосы, рост средний, как у него», — отвечала малышка. — «Это был он!!» — «А почему ты с ним не заговорила?» — «Я испугалась».

Отец, который находился тут же, пожал плечами, но Филомена и Аннита в тот день несколько раз спускались по лестнице и выглядывали из двери на улицу в надежде увидеть солдата. Они подозревали, что Джованнино мог обидеться на них за что-нибудь, например, за то, что его комната занята чужими людьми… Уже с ноября Ида почувствовала, что пора искать другую квартиру, а тут случай ей помог: одна старушка, клиентка Филомены (та самая, которая, впервые увидев Нино, сказала: «Так бы всего его и расцеловала»), в феврале-марте собиралась переселиться из своей квартиры в этом же районе Тестаччо к дочери, которая жила в Риети.[21]

За несколько тысяч лир она готова была сдать свою квартиру. Иде, у которой еще оставалась часть ам-лир, полученных от Нино, удалось вручить их старушке в качестве аванса с обещанием вскоре заплатить остальное (она надеялась получить некоторую компенсацию как пострадавшая от войны или, в крайнем случае, попросить в министерстве заем в счет будущей зарплаты).

Таким образом, вскоре у Иды и Узеппе снова мог появиться свой угол. Ида с нетерпением ждала этого момента также и потому, что надеялась, что более удобное жилище сразу же благотворно повлияет на настроение и здоровье Узеппе.

Узеппе был бледненький, худенький. Он не мог больше, как в предыдущие зимы, тихонько сидеть и думать или наблюдать за кроликом и за дедом. Особенно по вечерам его охватывало беспокойство. Он что-то бормотал, носился по комнатам, наклонив голову, как будто хотел проломить стены. Хозяйка и невестка, которым он мешал, ворчали на него, как обычно, но, к счастью, в последнее время ввиду его скорого переезда на другую квартиру они стали терпимее относиться к беспокойному жильцу.

Вечером Узеппе, хоть и засыпал на ходу, ни за что не хотел ложиться в кровать. За этим его капризом Иде почудилась некая тревожная боязнь. С некоторого времени Узеппе спал неспокойно, то и дело просыпаясь. Цепь таких беспокойных ночей началась прошлым летом. Особенно одна из них оставила в памяти Иды горький след. Это произошло вскоре после случая на кухне, когда Узеппе старательно рвал газету со странными фотографиями, повторяя за матерью: «Она глязная». Казалось, что и этот эпизод, как многие другие, стерся из его памяти. Однако спустя неделю Иду разбудил ночью странный продолжительный звук, похожий на рыдание. Она зажгла свет и увидела, что Узеппе сидит рядом на кровати, откинув простыню, и исступленно машет руками (таких больных врачи называют кластоманами. Они исступленно рвут на себе больничную одежду). Узеппе же, по причине летней жары, был гол и этими отчаянными движениями, казалось, хотел содрать с себя кожу. «Глязная! Глязная!» — простонал он с угрожающими нотками в голосе, как маленький зверек, пытающийся испугать вооруженного охотника. Он даже не замечал мать, поглощенный бог знает какими видениями, приснившимися ему, но которые он как будто разглядывал сейчас там, на стене, куда неотрывно смотрел широко раскрытыми глазами. Мать звала его, но он не слышал. И даже ласковые слова, которыми она обычно в таких случаях отвлекала его внимание, не возымели действия. Некоторое время он сидел так, напрягшись, потом, сломленный тем неясным и страшным, чему он должен был противостоять в одиночку, Узеппе упал на кровать и свернулся калачиком, прикрывая голову руками. Почти тотчас же он снова погрузился в сон. Эта ночь была первой в целой веренице ночей, когда собственные сны Иды и тревожные видения Узеппе путались в ее голове при каждом пробуждении. Действительно, ей снова стали сниться сны, однако замысловатые сновидения оставляли у нее в мозгу не четкие воспоминания, а лишь неясный болезненный след. То, что во сне ей представлялось грохотом бури или подземным толчком, на самом деле оказывалось бормотанием или стоном Узеппе, и она резко просыпалась. Иногда это были обычные небольшие расстройства сна, которые случаются с детьми и со взрослыми: спящий Узеппе что-то бормотал, губы у него дрожали, лицо искажалось, зубы стучали. Иногда он кричал или звал на помощь: «Ма! Ма-а-а!». Однажды Ида увидела его уже проснувшимся; Узеппе рыдал, как будто случилось несчастье: он описался в постели. Но чаще всего он просыпался с плачем без всякой на то причины, или, еще не проснувшись, цеплялся за мать, как будто скрываясь от какой-то чрезвычайной опасности. На его влажном от пота лице открывались голубые глазки, еще полные несказанного страха. На вопросы матери он отвечал туманно и бессвязно, повторяя, что видел «слиском много» снов. «Не хосю столько снов», — говорил он голосом, дрожащим от страха. «Какие сны? Что тебе приснилось?» — «Слиском много снов, слиском много», — повторял он. Казалось, его пугала сама необходимость пересказывать эти многочисленные сны.

Насколько можно было понять, чаще всего ему снились очень высокие дома, глубокие ямы или пропасти. Но сон, на который он жаловался чаще всего, имел отношение к огню. «Огонь! Огонь», — с плачем говорил он, внезапно просыпаясь. Однажды ему приснилась женщина «штрашная, тостая» и много бегущих людей, и «сильный огонь», и «дети и животные бегут от огня».

Только раз Узеппе изложил свой сон подробно, хмуря лоб от старания рассказать хорошо. Ему приснилась мать: «Не вся ты, только лицо». Глаза Иды были закрыты, «но ты не спала и не болела». Сначала Нино положил свою ладонь на рот Иды, а сверху — Узеппе. Вдруг обе руки отдернулись и где-то послышался страшный крик: «Штрашный, штрашный, штрашный!» Лицо Иды, с закрытыми глазами и закрытым ртом, начало улыбаться.

Ночные тревоги Узеппе, конечно, простирали тень и на его дни. Часы шли, а малыш, казалось, ходил с опаской, готовый тут же отступить, как будто кто-то грозный подстерегал его в засаде. Ида, наконец, решилась показать его детскому врачу, о котором слышала в школе. В приемную, где они ждали, сразу после них вошла женщина с трехмесячным ребенком на руках, очень румяным. Малыш улыбнулся Узеппе. Когда наступила очередь Узеппе, а малыш остался с мамой ждать, Узеппе обернулся к нему в дверях и спросил: «А ты не идешь?» Врач, еще молодая женщина, была небрежно одета и нелюбезна в разговоре, однако внимательна и добра к мальчику. Узеппе с серьезным видом дал себя прослушать, как будто это была какая-то экзотическая церемония. Заинтересовавшись стетоскопом, он спросил: «Музыка?», — думая что это труба. Некоторое время спустя, по поводу малыша в приемной, он спросил у врача: «А почему он не идет?» — «Кто, он?» — «Ну, тот!» — «Его очередь после тебя», — ответила докторша. На лице Узеппе промелькнуло разочарование, но он больше ни о чем не спросил.

Врач заявила, что не нашла у Узеппе никакой болезни. «Конечно, ростом он слишком мал, — сказала она Иде, — вы мне говорили, что в августе ему исполнилось четыре года, а рост у него на два с половиной. Худенький… это понятно: дитя военного времени… но очень подвижный». — Потом она подвела Узеппе за руку к окну и рассмотрела его на свету. «Странные глаза, — отметила докторша как бы про себя, — слишком красивые, — уточнила она восхищенно, но с некоторой тревогой, и спросила у Иды (тоном, который уже предполагал положительный ответ), — не проявляет ли себя ребенок не по возрасту развитым».

«Да, да! — сказала Ида и добавила нерешительно: — Я вам говорила, что он и родился раньше срока». — «Это мне уже известно! и на дальнейшее развитие влияния не оказывает!» — почти сердито проговорила докторша. Нахмурившись, с озадаченным видом и ворчливым тоном она продолжала расспрашивать Иду, не разговаривает ли иногда ее сын сам с собой, знаете, такие длинные, туманные речи… «Да, иногда», — ответила Ида еще более робко, и, отозвав врача в сторонку, прошептала нерешительно, как будто выдавая чужие секреты: «Мне кажется, он сам себе рассказывает разные истории… или стихи… сказки, но больше никому».

Докторша прописала Узеппе общеукрепляющее средство и легкое успокоительное на ночь. Узеппе вздохнул с облегчением, когда замысловатая церемония была наконец завершена. Выходя, он помахал рукой малышу в приемной и улыбнулся ему, как старому знакомому.

Выписанные докторшей лекарства принесли пользу: благодаря успокоительной микстуре Узеппе лучше спал, а укрепляющее средство, со вкусом яйца и сиропа, было таким сладким, что каждый раз Узеппе даже вылизывал ложку. Ида поспешила запереть бутылку на ключ, опасаясь, что малыш выпьет ее всю зараз.

2

Хоть и с опозданием, Нино сдержал слово и приехал на мотоцикле. Он не захотел оставлять его на улице, чтобы не украли, поэтому не поднялся в квартиру, а сначала свистнул под окнами Маррокко и крикнул: «Узеппе! Узеппе-е-е!», сигналя во всю мочь. Когда Узеппе из окна увидел, что брат стоит внизу, у сверкающей машины, и глядит вверх, от нетерпения он начал дрожать всем телом и тотчас же, не произнеся ни слова, бросился вниз по лестнице, опасаясь, что тем временем мотоциклист исчезнет. Иде пришлось догнать его и насильно вручить пальтишко и шапочку. Она также надела ему на шею разноцветный шарфик, который Филомена за небольшую плату связала специально для него. Малышка при звуках мотоцикла отупело замерла над швейной машинкой, словно ее ударили кулаком по голове, а потом снова принялась быстро строчить, как будто ничего не видела и не слышала.

Была зима, середина января, но день казался весенним, апрельским. Теплый воздух, особенно на солнце, пах хлебом. Выбежав из двери, Узеппе, не ожидая приглашения брата, весь дрожа, вцепился в мотоцикл и вскарабкался на сиденье, как на маленькую лошадку. Нино был в кожаной куртке, больших перчатках и каске. Сбежались мальчишки и, как зачарованные, стояли вокруг машины. Довольный Нино объяснил с видом превосходства: «Это „Триумф“», — соблаговолив даже сообщить этим бедным обожателям некоторые данные об объеме цилиндра, коробке передач, тормозном барабане и картере.

Мотоцикл рванул с места. Поездка показалась Узеппе настоящей фантастикой: они проехали по всему центру Рима, от площади Венеции до Пьяцца дель Пополо, потом были на виа Венето, в Вилле Боргезе, затем снова вернулись к Пьяцца Навона, к Яникульскому холму и к собору Святого Петра. Они неслись по улицам с оглушительным ревом, потому что Ниннарьедду, чтобы показать, кто он такой, снял с мотоцикла глушитель. На их пути пешеходы с криком бросались в разные стороны, спасаясь на тротуарах. Свистели полицейские. Узеппе никогда раньше не был в этих районах, которые неслись навстречу мотоциклу сверкающим циклоном, как планеты навстречу космической ракете. Поднимая глаза вверх, Узеппе видел статуи с расправленными крыльями, летящие среди куполов и террас, видел убегающие назад мосты с развевающимися на ветру белыми туниками скульптур, стволы деревьев, сливающиеся в одну линию, и над ними трепещущие флаги. Видел каких-то мраморных животных, людей, мужчин и женщин, которые несли на своих плечах дворцы, играли с водными струями, трубили в водяные трубы, бежали или гарцевали на конях в фонтанных чашах и среди колонн. Узеппе, опьянев от счастья, отвечал на рев мотора заливистым смехом. Когда Нино попытался снять его с сиденья, он, нахмурив брови и цепляясь за мотоцикл, потребовал: «Иссе!» — «Иссе!» — передразнил Нино насмешливо и, чтобы доставить тому удовольствие, снова рванул с места. «Малявка, пора тебе научиться произносить звук „щ“». После третьего круга, высаживая Узеппе у двери дома, Нино сказал: «Хватит!.. Поцелуй меня на прощание». «Иссе!» — прошептал Узеппе без всякой надежды, подняв глаза на брата. Однако Нино даже не ответил, наклонился и поцеловал малыша в щеку. И на этот раз, как и в предыдущий, он заметил, что выражение глаз Узеппе изменилось. Даже его, казалось бы, знакомый смех сегодня звучал по-другому: была в нем еле заметная лихорадочная дрожь, вызванная отнюдь не скоростью езды, а неким внутренним надрывом, дрожанием натянутого нерва. Но Нино ничего этого не понял. Сидя на мотоцикле, он смотрел, как брат, скрепя сердце, поднимается по лестнице, ставя на верхнюю ступеньку одну и ту же ногу, как начинающие ходить дети (у Узеппе — признак плохого настроения), и, наверное, бормоча недовольно что-то себе под нос. Между шапочкой и шарфом виднелись его прямые пушистые волосы, а из-под пальтишка на вырост торчали брюки, тоже слишком длинные, на манер американских. «Чао! — крикнул Нино, смеясь над этим комичным зрелищем, — скоро увидимся!!» Узеппе обернулся и попрощался с братом еще раз, раскрывая и закрывая кулачок поднятой руки. «Расступись, мелюзга! Дорогу!» — Нино уехал, взревев мотором, оставив на месте толпу обожателей.

С момента появления Нино в освобожденном Риме он больше ни словом не обмолвился ни о коммунистической революции, ни о товарище Сталине. Однако эта тема снова всплыла, когда однажды Нино, подвозя на своем мощном мотоцикле хозяина остерии Ремо, заехал вместе с ним к Маррокко. В мастерской Филомены в тот день пустовало место малышки, которая не пришла из-за гриппа, но рассеянный Ниннарьедду этого даже не заметил: по правде сказать, он не замечал ее даже когда она была здесь, рядом.

На этот раз Нино оставил мотоцикл под присмотром привратника. Тот обожал мотогонки и их чемпионов и поэтому охранял мотоцикл как принцессу в гареме. Ремо принес в подарок Иде бутылочку оливкового масла, а Нино пакет американского кофе. По некоторым деталям можно было понять, что теперь отношения между двумя мужчинами основывались не на политике, а на деловых интересах, однако еще на лестнице они заспорили о политике, их голоса стали слышны уже с площадки этажом ниже. Войдя в квартиру, они продолжали спорить.

Ремо казался огорченным нынешним равнодушием Нино по отношению к коммунистической партии. Недавно, в январе, в Риме прошел съезд, за которым Ремо и другие товарищи следили с верой и воодушевлением, Ниннарьедду же этим совершенно не интересовался, лишь мельком видел сообщения в прессе. На предложения вступить в партию и получить партбилет отвечал насмешками, как если бы ему предлагали постричься в монахи… Пока Ремо выражал недовольство по этому поводу, Нино начал напевать «Bandiera rossa» голосом, который больше подходил для какой-нибудь опереточной арии, например из «Веселой вдовы».

«Раньше он вел себя как настоящий коммунист, — с горечью сказал Ремо, обращаясь к присутствующим, — а теперь, когда нужно объединиться для борьбы…» — «Раньше я был мальчишкой», — бойко возразил Нино. — «Какая борьба! — поддержала его находящаяся тут же Консолата, зло взглянув на окружающих, — боремся, боремся, а все с места не сдвинулись».

«Я борюсь за себя и за кого хочу, а не за начальников, — сердито заявил Нино. — Ты хоть знаешь, что такое Революция? В первую очередь, это значит: никаких начальников. Несмышленышем я боролся за дуче. А сейчас, видишь, каков наш Великолепный, „который никогда не отступает“? — перетрухал и попытался удрать, переодевшись немцем! Да он готов был хоть монахиней нарядиться! Ни один из начальников мне, мальчишке, не говорил тогда, что черная рубашка — грязная рубашка! Но когда я ушел от чернорубашечников, такие же начальники, которые там, на севере, изображали из себя приличных людей, не приняли меня в стой отряд: они мне не доверяли. А теперь я им не доверяю!» — Нино ударил ребром правой ладони по локтевой впадине левой руки, что, как известно, представляет собой непристойный жест. «Но товарищ Сталин — настоящий вождь! Ты ведь ему верил!» — «Раньше я ему верил… и то не очень, — поправился Нино, — в общем, я всему этому верил, а теперь, если хочешь знать, не верю даже ему! Он такой же начальник, как и другие, а где они — там вонь! Спроси у тех, кто побывал в сибирском раю! Народ гнет спину, а он усы облизывает!» — «Раньше ты так не говорил!» — с горечью повторил Ремо.

«Раньше! Раньше! Раньше! — оглушительно заорал Нино. — Знаешь, что я скажу тебе, Ремо? Время не ждет! — и звонким, высоким голосом он пропел: „Ивана играет на балалайке и все еще ждет…“ Понял, Ремо, это моя жизнь, а не их, не начальников. Мне на них наплевать! Понял, Ремо, я хочу жи-и-ть!» — завопил Нино, как пожарная сирена.

На эту тему он заговорил еще раз уже на новой квартире Иды на улице Бодони, куда он заехал на своем «Триумфе» после очередной стычки с товарищем Ремо. Как бы продолжая спорить, он шумно ходил по кухне огромными шагами. Говорил он один, а единственными слушателями его были Ида и Узеппе, которые молча сидели в углу. Нино с яростью повторил, что Сталин оказался таким же начальником, как и другие. Ведь известно, что он перемигнулся с Гитлером — и оба надули Польшу!

А недавно разве Сталин не воспользовался нокаутом Японии и не прыгнул на нее? Сталин и прочие начальники — одна шайка: перемигиваются, чтобы надуть других и друг друга. А он, Нино, на них плюет. Нино хочет жить, хочет уплетать жизнь за обе щеки, мир вокруг, всю вселенную с солнцами, лунами и планетами! Сейчас, в 1946 году, сила у Америки, ну, а революция — ясно, что она наступит не скоро. «Может, она наступит через сто лет. А мне двадцать, и я хочу жить сейчас. Поговорим об этом через сто лет, когда мне будет сто двадцать!». А пока он хочет стать очень богатым, мультимиллиардером, улететь в Америку на собственном суперроскошном самолете. Он возьмет с собой и Узеппе: «Эй, Узеппе, хочешь на аэроплане в Америку?» — «Да, да, да!» — «Тогда поехали! Революции сейчас не будет, потому что в Италии хозяйничают американцы, а „они ее не хотят“. — Да и Сталин не хочет, потому что он тоже империалист, как и американцы. Россия — такая же империалистическая страна, как и Америка, только ее империя там — на Востоке, а тут, на Западе, империя американцев. Их ссоры — одно притворство. Они перемигнутся — и вот уже добыча разделена: это — мое, это — твое, а если кто не выполнит условий, посмотрим, у кого лучше атомная бомба. Ну а остальные с балкона в бинокль смогут полюбоваться на взрыв. Начальники между собой всегда договорятся, все они друг другу кумовья. Ну а мне смешно на них глядеть! Я — король анархии, бандит, я вне закона! Я ограблю их банки! Конец начальникам! Я им их империей в рожу запущу!.. Эй, Узе, хочешь на мотоцикле покататься? Та-та-та! Та-та-та! Теперь ты уже и „д“ не выговариваешь? Поехали, Узеппе, поехали, поехали, поехали!» И двое ненормальных вылетают за дверь. Страшный рев рвущего с места мотоцикла заставляет обывателей выглянуть во двор. Все жители дома на улице Бодони высунулись из окон, чтобы посмотреть, как трогается с места «Триумф».

Новая квартира на улице Бодони, куда Ида и Узеппе переехали весной, состояла из двух комнат, из которых одна была совсем маленькая, чуть больше кладовки. Имелась также темная, без окон, прихожая, из которой одна дверь, слева, вела в туалет, тоже крохотный и без умывальника. Кухня находилась справа, в конце недлинного коридора, она выходила во двор, так же как и маленькая комнатка, а из окна большой комнаты виднелась площадь Святой Марии Освободительницы. На площади стояла церковь, украшенная мозаикой, которая казалась Иде красивой, потому что на солнце загоралась золотом.

Недалеко от дома находилась школа, в которой Ида раньше работала. Квартирка располагалась на последнем этаже, была угловой и выходила на общую террасу, где сушили белье. Это, а также планировка комнат, напоминало Иде ее прежнюю квартиру в квартале Сан Лоренцо.

Теперешний дом тоже был большим, еще больше, чем в Сан Лоренцо, с двумя дворами и многочисленными подъездами. Подъезд Иды был шестым. Во дворе росла пальма, и это ей тоже нравилось. Частью в рассрочку, частью у старьевщика она купила необходимую мебель — пока это были лишь стол и буфет для кухни, пара стульев, подержанный платяной шкаф да две сетки на ножках, которую старьевщик важно называл кроватями. Сетку, что пошире, Ида поставила в большую комнату, для себя и Узеппе, а другую, похуже, — в маленькую, надеясь, что Нино когда-нибудь будет там жить. Но он не выказывал ни малейшего намерения вернуться к матери и даже не говорил ей, где останавливается, когда приезжает в Рим. Однако она поняла, что у него не было постоянного жилья, он останавливался у женщины, далеко не всегда у одной и той же: связи Нино, как и в прошлом, были беспорядочными и короткими.

Кстати, два раза подряд в их с Узеппе поездках на мотоцикле участвовала девушка. Хоть звали ее Патрицией, была она обыкновенной простолюдинкой и работала на табачной фабрике. Она была красива, красивее, чем рыжеволосая подруга партизан, но очень боялась быстрой езды, каждый раз умоляя Нино ехать помедленнее. Он обещал, но не выполнял обещания и еще сильней наслаждался бешеной скоростью. Девушка цеплялась ему за талию, обезумев от страха, ее одежду и волосы развевал ветер, она кричала: «Убийца! Убийца!» Однажды на сельской дороге ее крики привлекли внимание двух полицейских на мотоциклах, которые, заподозрив похищение, заставили Нино остановиться. Однако Патриция, со смехом приводя себя в порядок, объяснила случившееся недоразумение и оправдала Нино в их глазах. Все посмеялись, полицейские даже извинились и вежливо попрощались, произнеся несколько галантных слов.

Казалось, Патриция специально говорила: «Не несись!», чтобы потом иметь право пугаться и кричать: «Убийца!» И на лужайке, за деревьями, где оба раза она с Нино лежала на земле, обнявшись, Патриция сначала отбивалась, кричала: «Отпусти! Помогите!» и пыталась прогнать Нино, давая ему оплеухи, кусая и молотя кулаками, но потом вдруг закрывала глаза и, улыбаясь, как святая на иконе, начинала бормотать: «Да, да, да… Ниннуццо… как хорошо… какой ты красивый…»

В первую поездку Патриция шепотом сказала Нино, что ее смущало присутствие малыша, который бродил поблизости на лужайке. Узеппе же не обращал никакого внимания на любовников, он уже столько раз видел, как занимались любовью жители барака в Пьетралате, особенно в последние, нервные для «Тысячи» дни. Сестра Мерчедес в ответ на его «посему?» объяснила, что это была спортивная борьба, финальные поединки. Узеппе, удовлетворившись ответом, больше не обращал на них никакого внимания. Однако во время первой поездки с Патрицией за город он забеспокоился, видя, как та бьет брата, и подбежал, готовый защитить его, но Нино сказал, смеясь: «Не видишь, мы играем? Погляди, какая она маленькая по сравнению со мной. Если захочу, я раздавлю ее одной левой». Узеппе успокоился. А Нино, зная наивность братика, нисколько не смущался, в какой бы момент его игры с Патрицией тот ни появлялся из-за деревьев. Во вторую поездку, увидев, что Узеппе писает неподалеку, Нино даже позвал его: «Иди сюда, покажи Патриции, какая у тебя тоже красивая птичка». Узеппе, не задумываясь, подошел и показал. «Когда вырастешь, — весело сказал Нино, — этой птичкой ты наделаешь кучу маленьких узеппчиков». Узеппе обрадовался новости, не задумываясь, как это может произойти: с таким же успехом Нино мог сказать ему, что будущие маленькие узеппчики вылетят у него из глаз. По правде говоря, Узеппе был живым опровержением теории профессора Фрейда (или исключением из правил?). Он, конечно, был маленьким мужчиной. Все у него в этом смысле было на месте, но пока (поверьте моему свидетельству) он интересовался своим мужским органом не больше, чем ушами или носом. Увиденные им ранее в бараке постельные сцены, как и нынешние объятия Нино и Патриции, возбуждали в нем беспокойства не больше, чем любовные похождения бедняжки Блица или воркование канареек Пеппиньелли. Все это ничуть не трогало его, какое-то таинственное внутреннее чувство давало ему понять, что эти события происходят за пределами его нынешнего маленького мира, на еще недоступном для него расстоянии, как проплывающие вверху облака. Он принимал их как данное, не останавливая на них своего внимания. У него было полно других дел, особенно за городом, на этих весенних лугах.

Однако девушки ему нравились, всякая казалась ему красавицей — и дурнушка Карулина, и рыжая красотка Мария, и теперешняя Патриция. Ему нравились цвет их кожи, мягкость их тела, их звонкие голоса и звук металлических браслетов и стеклянных бус при ходьбе. У Патриции были еще и длинные стеклянные сережки в виде виноградной грозди, ягодки которой, касаясь друг друга, издавали мелодичный звон. Перед тем как заняться любовью, Патриция снимала их и аккуратно клала в сумочку. Во вторую поездку Узеппе, носясь по траве, выскочил на поляну среди деревьев, где в этот момент Нино и Патриция после занятий любовью отдыхали, растянувшись на земле. Отяжелевший Нино распластался на девушке сверху, зарывшись лицом в траву. Его щека касалась щеки Патриции, которая лежала, раскинув руки в сторону, как блаженная мученица на кресте. Голова ее откинулась назад, черные, до бирюзового отблеска волосы были растрепаны. Глаза между подкрашенными тушью ресницами походили на две черные звезды, излучавшие холодный свет; в уголке левого глаза застыла слеза. Полуоткрытый рот в ореоле расплывшейся темной губной помады напоминал небольшую надкушенную сливу, из которой вытекал сок. Под кронами деревьев солнечный свет ложился на землю пятнами, поэтому казалось, что Патриция лежит на куске камчатной ткани. Она была такой красивой, что Узеппе прильнул к ней на мгновение и поцеловал руку у локтя. Потом, довольный, он снова убежал играть.

В тот момент любовники не обратили на него внимания, но позднее, когда они собирались возвращаться, Патриция, вероятно, вспомнила о жесте Узеппе и сказала Нино: «Мне нравится твой братик». (Позднее, правда, стало понятно, что она его к нему ревновала.) Потом она шутливо добавила: «Подари его мне. На что он тебе нужен? Вы даже и братьями-то не кажетесь: совершенно не похожи друг на друга». Нино ответил: «А у нас и на самом деле разные отцы: мой — арабский шейх, а его — китайский мандарин». И на этот раз Узеппе звонко рассмеялся шутке брата: ведь он прекрасно знал, что мандарины — это фрукты и, значит, дети у них — фруктики. Ничто кроме этого не поразило его в ответе брата. Впрочем, он весь уже дрожал от нетерпения забраться на мотоцикл, все остальное не имело для него никакого значения. Шуточный ответ Нино Патриции был единственным его намеком на загадочное происхождение Узеппе, который он позволил себе в присутствии малыша или Иды. Со дня самой первой встречи с младшим братиком в квартире в Сан Лоренцо Нино ни разу не пытался узнать что-нибудь о тайном приключении матери. У него была тяга ко всему скрытому, секретному, поэтому, возможно, ему нравилось иметь такого таинственного брата, появившегося вдруг неизвестно откуда, как если бы его действительно подобрали на улице, завернутого в тряпки.

3

Уже несколько месяцев Давиде Сегре жил в Мантуе в родительском доме, откуда время от времени писал письма Нино. Теперь уже было совершенно ясно, что никто из его семьи, вывезенной в лагерь в 1943 году, не выжил. Бабка по материнской линии, старая и больная, умерла в пути. Дед и родители были умерщвлены в газовой камере в ночь приезда в Освенцим, а сестра, которой было тогда семнадцать лет, угасла в том же лагере через несколько месяцев (кажется, в марте 1944-го).

По-видимому, в доме все это время кто-то жил, потому что среди прочего Давиде увидел на стенах картинки, которых раньше не было. В опустевших комнатах, наполовину свободных от мебели, было порядочно пыли, но не слишком много беспорядка. Большая часть обстановки и семейные реликвии были кем-то похищены. Другие оставались на своих обычных местах, там, где Давиде привык их видеть. Например, кукла с жеманным выражением лица, которую его сестра держала на верхней полке шкафа, все еще сидела там, в своей обычной позе, с пыльными волосами и открытыми стеклянными глазами.

Некоторые из безделушек были знакомы Давиде с раннего детства. Подростком он стал испытывать неприязнь к этим заурядным вещам, постоянно находящимся перед глазами и говорящим о какой-то убогой вечности, а сейчас вид их, переживших своих хозяев, был ему почти отвратителен, но у него не хватало духа трогать их, переставлять на другое место. Он оставил все, как было.

Теперь в пятикомнатной квартире он жил один. Недавно в город вернулся его дядя, отец того младшего двоюродного брата, которого в Риме спрятали монахи. В свое время ему и его семье удалось спастись. Однако Давиде никогда не общался с родственниками, этот дядя был для него чужим, ему не о чем было с ним разговаривать, он избегал его общества.

Со времени их совместного пребывания в партизанском отряде Нино понял, что Карло-Петр с детства чуждался не только родственников, но даже родителей и сестры, потому что они принадлежали к буржуазной среде. В обычаях, которые в детстве ему нравились, он с возрастом все больше и больше стал находить их общий социальный порок, уродливый и обманный. Даже в мелочах: например, на бумаге для писем его отца было напечатано: «коммерческий директор»; его мать с гордостью везла младшую сестру на детский праздник, где веселились отпрыски высокопоставленных родителей, и обе они долго прихорашивались по этому случаю. Давиде не нравились разговоры за столом, их знакомые, почтительный тон сестры, когда она называла фамилии некоторых богачей, вид, с которым отец превозносил успехи сына в школе, а также словечки «пусик», «ангелочек», «сокровище», которыми награждала Давиде мать, даже уже и подросшего. Все это вызывало в нем почти физическую неловкость, как будто он отсидел ногу. И это ежедневное отвращение с годами постепенно превратилось в неприятие, которое было непонятно для его домашних, как законы другой галактики. Они жили, будучи уверенными, что все их действия являются порядочными и соответствуют норме, а Давиде всегда чувствовал в поступках и словах родителей еще одно свидетельство страшного извращения, которое отравляло мир и называлось «буржуазия». Это новое ощущение постоянного протеста было для Давиде неким опытом отрицания, который неизбежно обрекал ближних на его презрение. В возникновении расизма, то есть фашизма, он считал виновными также и своих родных.

Так, еще школьником старших классов Давиде начал ускользать из-под влияния семьи, ожидая возможности уйти из нее. Он старался как можно меньше времени проводить дома и всегда закрывался в своей комнате. На каникулах он в одиночку ездил по Италии как нищий цыган, однако отовсюду писал домой длинные темпераментные письма, которые его родные читали и перечитывали, как увлекательные романы. Давиде, первенец и единственный мальчик в семье, был любимцем родителей, которые приспосабливались к его желаниям; все считали его очень серьезным, спокойным, не капризным ребенком. Когда расовый закон закрыл евреям доступ в государственные учебные заведения, Давиде решил, что регулярные занятия ему больше не нужны и что он закончит образование самостоятельно. Родители, готовые на любые материальные жертвы, собирались отправить его в безопасное место за океан, подобно другим еврейским юношам его возраста, но он решительно отказался ехать, заявив, что родился в Италии и что его место теперь здесь! Переубедить Давиде было невозможно, его отказ казался неким бунтом, хоть и наивным, как если бы Давиде Сегре дали очень важное задание, которое он должен был выполнить на своей несчастной родине, а отъезд в нынешней ситуации представлялся ему дезертирством и предательством.

Именно в тот период, во время своих летних путешествий по Италии, Давиде повстречал в Тоскане анархистов и начал вместе с ними, под фальшивым именем, вести подпольную агитацию. В сентябре 1943 года немцы арестовали его по доносу осведомителя.

Теперь, по всей видимости, он прекратил всякую политическую деятельность и ни с кем не общался. Из всех своих бывших знакомых в Мантуе он стал разыскивать одну девушку, любовь его юношеских лет, обозначая ее в письмах к Нино с помощью начальной буквы имени «Г». Девушка эта, крещеная, не еврейка, старше его года на два, была его единственной настоящей любовью. Во времена, когда она встречалась с Давиде, это была красивая фабричная девчонка. В 1942 году она изменила Давиде с одним фашистом, а позднее, во время оккупации, спала с немцами. Потом она ушла с фабрики и уехала из Мантуи. Говорили, что в Милане после ухода немцев ее обрили наголо, как коллаборационистку, но в общем никто ничего толком не знал. Не было новостей и о ее родителях, много лет тому назад эмигрировавших в Германию в поисках работы. Как ни пытался Давиде узнать что-нибудь об этой девушке, никто ничего не мог ему сообщить.

У него больше не было знакомых, а его единственным корреспондентом был Нино, которому он писал довольно нерегулярно: то по два письма в день, то ни одного в течение нескольких недель. Нино отвечал ему в лучшем случае открыткой (написать письмо для него было мукой, лист бумаги и ручка напоминали ему о школе, у него тотчас же пальцы сводила судорога и по руке бегали мурашки). Нино выбирал цветные открытки, глянцевые, юмористические, писал только приветы и подписывался. Если рядом был младший брат, он, водя его рукой по бумаге, дописывал: «Узеппе». Нино не понимал, почему Давиде так задерживается в Мантуе: уезжая, он собирался пробыть там всего несколько недель, чем же он там занимается, один во всей квартире? Зная его, он думал: «Наверное, пьянствует». Время от времени он заявлял: «Поеду, привезу его», но его таинственные экспедиции на север и на юг от Рима пока не достигали Мантуи. Впрочем, Давиде обещал в каждом письме, что вот-вот вернется, как только получит какие-то деньги. Когда деньги кончатся (добавил он в одном из писем), он наймется поденщиком или рабочим на любую физическую работу, которая не позволяла бы думать. Он собирался заняться самым тяжелым, изнурительным трудом, таким, чтобы вечером, вернувшись домой, от усталости хотелось одного — свалиться на кровать… На этот счет Нино сильно сомневался: он помнил, как Давиде в день их приезда в Неаполь, выпив, рассказал ему о своих планах на будущее, которые строил с детства: самым главным в этих планах было написать книгу. Одной книгой, говорил Давиде, можно изменить жизнь всего человечества. (Он сразу же пожалел о своей откровенности, нахмурился и заявил, что пошутил; если бы он и собрался писать, то только порнографические истории.)

Кроме того, Нино узнал в свое время от Давиде, что тот уже пробовал стать рабочим, но попытка закончилась неудачей. Это случилось лет шесть тому назад, когда он только-только вышел из отроческого возраста. Его официальным статусом тогда было: неучащийся студент, так как по расовым законам он не имел права учиться ни в одном государственном учебном заведении королевства. Но для Давиде именно тогда начался период наивысшей активности, потому что, освободившись от занятий, он почувствовал прелесть свободы, хоть и полной риска. Уже давно в душе своей он решил посвятить себя революционной деятельности, и решение это стало обдуманным и окончательным (он скорее отсек бы себе руки, чем отказался от него!). Теперь, наконец, наступало время, когда можно было претворить это решение в действие.

Он считал себя взрослым. Чтобы узнать настоящую жизнь, Давиде полагал своим долгом испытать на себе труд рабочего на фабрике — он, живший среди буржуазии. Его взгляды, как настоящего анархиста, совершенно исключали власть и насилие над человеком в какой бы то ни было форме. Только через личный опыт, считал Давиде, он мог бы почувствовать себя близким к той части человечества, которая в современном индустриальном обществе с рождения предназначена судьбой к угнетению и организованному насилию: он имел в виду рабочий класс.

В тот же год ему удалось через знакомых устроиться простым рабочим на одно из промышленных предприятий на севере — то ли в Генуе, то ли в Брешии, то ли в Турине. Нацисты одерживали одну победу за другой, и даже на заводах это был не лучший период для деятельности анархистов. Однако Давиде Сегре смеялся над победами гитлеровской коалиции, убежденный в том, что это была ловушка, приготовленная судьбой для окончательной и неизбежной гибели нацифашистов (то есть буржуазии), после которой песня революции разнеслась бы по всей земле!

Дело в том, что юный, неопытный Давиде Сегре воспринимал человечество как единый организм. Подобно тому, как каждая клеточка его тела стремилась к счастью, так и все человечество, думал он, стремится к нему же: в этом состояло его предназначение, и оно неизбежно когда-нибудь должно было реализоваться!

Я не знаю, как удалось этому еврейскому юноше, скрывающемуся от властей, обойти все формальности при устройстве на работу. Мне сказали, что благодаря некой махинации на заводе не знали, кто он на самом деле, да и другие (даже в семье) не догадывались об этом его опыте, который он скрывал от всех, кроме нескольких помогавших ему близких друзей. Мне же обо всем рассказал Нино, да и то в комическом ключе (хотя для Давиде его попытка стать рабочим обернулась трагедией), вот почему мои сведения неполны и приблизительны.

Место, куда с первого дня определили Давиде, было громадным, величиной с площадь, строением под железной крышей, на три четверти заполненным сверху донизу огромными работающими механизмами. Давиде перешагнул его порог с чувством почтения, как вступают на священную территорию: то, что для него было свободным выбором, для других находящихся здесь людей являлось наказанием. Наряду с чувством возмущения он испытывал также сильное волнение, потому что наконец-то он оказывался — и не как простой свидетель, а как участник — в центре циклона, то есть в растерзанном сердце существования.

Поскольку его сразу же поставили к станку, он в тот момент мало что разглядел из окружающей обстановки. Строение беспрерывно сотрясалось от такого грохота, что вскоре барабанные перепонки начинали болеть. Человеческого голоса, даже крика, невозможно было услышать в этом шуме. Кроме того, казалось, что строение раскачивается, как во время землетрясения, вызывая нечто вроде морской болезни, которая усиливалась от пыли и едких и резких запахов, исходящих неизвестно откуда. Давиде, в своем углу постоянно ощущал их привкус во рту, в носу, при каждом вздохе. Дневной свет в этом огромном пространстве почти без окон был слабым и мутным, а электрическое освещение в некоторых местах — таким ослепительно ярким, что пронзало насквозь, как лампа на допросе с пристрастием. Из нескольких узких окон, расположенных вверху, почти под крышей, некоторые были сплошь покрыты черноватым налетом, а в открытые окна врывался ледяной влажный воздух (дело было зимой), который сталкивался внутри помещения с раскаленным паром, вызывающим такой же упадок сил, как болезнь с сорокаградусной температурой. В глубине помещения сквозь дым и пыль смутно виднелись языки пламени и потоки лавы; находящиеся рядом с ними человеческие фигуры казались не реальными людьми, а плодом ночного бреда: отсюда внешний мир с его еле слышными звуками (голоса, трамвайные звонки) представлялся неким неправдоподобным миром, как заполярная Гренландия.

Однако Давиде внутренне был готов ко всему этому, как бесстрашный новобранец, стремящийся поскорее пройти боевое крещение. Он не смог все же предвидеть одного момента: полной невозможности общения между работающими.

Людей здесь (а их насчитывались сотни) нельзя было назвать хотя бы душами, как при крепостном праве. Приставленные к машинам, которые своими огромными телами изолировали и почти заглатывали их крошечные тела, люди превращались в кусочки дешевой материи, которая отличалась от железной материи машины лишь своей хрупкостью и способностью страдать. Неистовый железный организм, закабаливший их, равно как и прямой смысл их деятельности оставались для рабочих загадкой без ответа. Им ничего не объясняли, да они и не ждали бесполезных объяснений; для получения наибольшей отдачи (а только этого от них и требовали, это был своего рода договор не на жизнь, а на смерть) единственным убежищем рабочих было безразличие, доходящее до отупения. Законом каждого дня была для них необходимость выжить. Они носили свое тело как знак этого безусловного закона, не разрешающего удовлетворить даже простой животный инстинкт удовольствия, не говоря уже о человеческом желании знать. Разумеется, о существовании таких «государств в государстве» Давиде Сегре прекрасно знал, но до сих пор они виделись ему как бы сквозь густой туман, почти облако…

Я не имею точной информации о том, чем именно занимался Давиде на заводе, однако могу предположить, что его как начинающего неквалифицированного рабочего поставили сначала к прессу, чтобы затем перевести на фрезерный или какой-нибудь другой станок. Для Давиде переход от одной машины к другой ничего не значил; эти незначительные перемены в бесконечном однообразии труда лишь будоражили его, не принося облегчения. Во всех случаях он должен был очень быстро повторять одну и ту же простейшую операцию (например, вставлять стержень в гнездо, одновременно нажимая на педаль) в среднем по пять-шесть тысяч раз в день, тратя на нее строго отведенные секунды, не останавливаясь (за исключением похода в туалет, также хронометрированного). Ему запрещались всякие другие отношения, кроме отношений со станком.

Вот так, с первого дня будучи привязанным к своему станку-демиургу, Давиде оказался в полном одиночестве, оторванным не только от людей за воротами завода, но также и от товарищей по цеху. Они, как и он, с отсутствующим видом лунатиков, сосредоточившись на своих стремительных, бесконечно повторяющихся движениях, находились в том же положении. Это было похоже на тюрьму, где заключенные сидели в одиночных камерах; каждому из них обеспечивался минимум необходимого для поддержания жизни при условии, что он будет непрерывно и быстро ходить вокруг некой точки-источника непонятных для него мучений. Терзаемый неотступной мыслью об этом спруте, который высасывает внутренние силы, человек избегает всяких других мыслей как козней врага, как гибельной и преступной роскоши, за которую придется дорого заплатить.

Это неожиданное одиночество было для Давиде новым опытом, оно совершенно не походило на другое, уже известное ему одиночество, состоящее из наблюдений и размышлений, которое, наоборот, создавало ощущение тесного общения со всем живым. На заводе, заключенный внутри некоего механизма, принуждающего к пассивной покорности, заставляющего беспрерывно и тупо выполнять одни и те же бесплодные движения, Давиде испытывал двойной ужас — от почти физического давления огромной массы и от абстрактной бессмысленности ситуации. Это чувство не исчезало и за воротами завода, где его временная свобода напоминала свободу узника на прогулке с кандалами на ногах. Некоторое время, выйдя на улицу, он продолжал ощущать, что все вокруг, и земля под ногами, противно качается, как после длительного путешествия на корабле, сопровождаемого морской болезнью. И пока он не засыпал, обступающие со всех сторон машины продолжали давить его, превращаясь в подобие невидимых тисков, которые сжимали его голову своими челюстями, вызывая болезненные прострелы и отвратительное потрескивание. Давиде чувствовал, что мозг его деформируется; любая мысль, приходящая ему на ум в эти минуты, вызывала у него раздражение, и ему хотелось раздавить ее, как клопа. В первый день вечером, после ужина, Давиде удалился в свою комнату. Он очень мало ел и выпил очень много воды (в то время он пил только безалкогольные напитки). Едва он переступил порог своей комнаты, его тут же вырвало: так подействовал на него этот первый рабочий день.

С тех пор каждый вечер по возвращении с работы его одолевали приступы рвоты, справиться с которыми ему никак не удавалось (кроме всего прочего, его бесило, что бездарно пропадал с таким трудом заработанный обед). К тому же каждое утро со звонком будильника, зовущего его на завод, в нем начиналась внутренняя борьба. Тысячи и тысячи совершенно одинаковых операций, выполняемых на рабочем месте, вставали перед его глазами, как наступление армии черных муравьев, ползущих по телу, так что вместо утренней гимнастики он начинал яростно чесаться. Его охватывало странное двойственное чувство: он выполнял некий священный дож, который, однако, представлялся ему преступлением против природы, безумием и извращением. Это противоречивое чувство оскорбляло сознание и одновременно страстно звало его, почти как голос свыше! Давиде говорил себе, что смысл нынешних действий как раз и заключается в том, чтобы по собственной воле подчиниться этому нелепому требованию. Его задача состояла именно в этом: запечатлеть бесчеловечность существования рабочего класса не на бумаге, а на собственном теле, как кровавый эксперимент, в котором его Идея ожила бы, чтобы воспеть Революцию и дать миру свободу! Пока что этой веры было достаточно, чтобы юный Давиде мчался на завод, как на передовой бросается в атаку боец, беззаветно преданный своему знамени.

В первые дни во время работы он иногда пытался отключиться, направляя остатки воображения на какое-нибудь освежающее видение: знакомых девочек, горные пейзажи, морские волны… Однако эти короткие отключения заканчивались, как правило, мелкими неприятностями и авариями на рабочем месте, вызывавшими нагоняи и угрозу увольнения со стороны бригадира, который не стеснялся в выражениях (его любимыми словами были «болван» и «дурак»). В таких случаях Давиде сразу же охватывало желание пустить в ход кулаки или, по крайней мере, бросить все, пнуть ящик с деталями и уйти. Конечно, силой воли он сдерживался, но внутри у него все переворачивалось, его тошнило, а утром он снова ощущал на коже знакомый зуд, как от нашествия муравьев или блох.

Впрочем, нить его фантазий скоро оборвалась. Спустя всего неделю для Давиде больше не существовали ни земля с ее лесами, лугами и морями, ни небо со звездами: он их больше не видел, потому что ничего этого ему было уже не надо. Когда он вечером выходил за ворота завода, даже девушки его не интересовали. Вселенная сузилась для него до размеров цеха; он боялся вырваться из его тюремных кругов, подозревая, что, снова вкусив счастья жить, вернуться туда он уже не сможет. Его любовь к искусству (особенно к живописи и к музыке, в частности к Баху), а также к поэзии, его занятия, книги (включая тексты его политических наставников) лишь брезжили вдали как неясные фигуры, оставшиеся в Эдеме, по ту сторону времени. Иногда он с издевкой думал о Сократе, беседующем с друзьями-аристократами в каком-нибудь светлом зале или за пиршественным столом, или об Аристотеле, обучавшем логике на прогулках по берегу Илисса… Говорить о своей Идее товарищам по работе было все равно, что говорить о материнской любви в мрачном приюте для подкидышей.

Перед лицом братьев по несчастью у него возникало неясное чувство стыдливости и понимание неуместности таких разговоров как непозволительной роскоши. Невозможность пропагандировать свои идеи (а это было основной целью его прихода на завод) усиливала в Давиде чувство неудовлетворенности. Как я узнала позже, только в один из последних вечеров он решился и за воротами завода тайком всучил двум-трем рабочим одну запрещенную брошюру, о которой они ни разу впоследствии не заговорили.

Возможно, в обстановке господствующего фашистского террора это молчание с их стороны было единственно возможным знаком сочувствия, но для него, легкомысленно не думавшего об опасности, оно обозначало, что его подвижничество было бесполезным.

Его отношения с товарищами по работе ограничивались случайными короткими разговорами. Однажды вечером он ужинал вместе с несколькими рабочими, из молодых, в многолюдном ресторанчике неподалеку от завода. На стенах висели портреты дуче, воинственные лозунги; вокруг роились полицейские в штатском, стукачи и чернорубашечники; за столом говорили исключительно о спорте, кино и женщинах. Язык собеседников, или, вернее, жаргон, насчитывал минимальное количество слов, полных намеков; говоря о женщинах, они отпускали лишь сальные шуточки. Давиде понимал, что для этих каторжников, прикованных к станкам, подобные жалкие развлечения были единственным доступным отдыхом. Движимый сочувствием (но еще больше — потребностью завоевать их симпатии), он тоже стал рассказывать непристойную историю, которая не вызвала особого интереса: некто решил предстать на карнавале мужским членом, но, не найдя подходящего головного убора, переоделся в задницу, и так далее. Слушатели тревожно озирались: в обстановке всеобщего страха тех лет они боялись, как бы окружающие не приняли героя истории за дуче, фюрера или маршала Геринга (Давиде же, по своей наивности, ничего этого не замечал). В тот вечер у него был перевязан палец, пораненный фрезой; теперь палец гноился и болел. Кроме того, он нарушил свои тогдашние привычки и из чувства солидарности выпил вина. Ночью у Давиде поднялась температура; его преследовали кошмары. Ему снилось, что вместо пальцев у него толстые болты с гайками, а вокруг в цехе — ни людей, ни станков, а какие-то амфибии, полулюди-полумашины: вместо ног, от пояса вниз, — тележка, вместо рук — шкивы или дрель. Они бегали без остановки в ледяном и одновременно раскаленном тумане, вопя и громко хохоча — это являлось частью обязательной дневной нормы. Все были в огромных зеленых очках с толстыми стеклами, потому что ослепли от едких паров в литейном цеху. Они плевались густой и темной, как горячая кровь, слюной… Впрочем, с некоторых пор сны Давиде были если не кошмарами, то чем-то похожим на них; каждую ночь ему снились шкивы, дрели, тиски, котлы, винты… Он должен был заниматься сложными расчетами количества времени и готовых деталей, ссориться с кем-то, кто утверждал, что он заработал всего две лиры и сорок чентезимов, и так далее в этом же духе. Даже во сне Давиде боролся с искушением быть счастливым.

Насколько мне известно, описанный выше субботний ужин был единственной его встречей с товарищами по работе вне завода. Тут нужно заметить, что Давиде, необщительный по характеру, становился в компании рабочих еще более застенчивым и неразговорчивым, и тем больше, чем меньше он этого желал. Он хотел бы заводить с ними разговоры в раздевалке, догнать за воротами завода, обнять их, сказать все то, что он для них приготовил, но губы едва выдавливали «здравствуйте» и «до свидания». Хотя никто на заводе не знал его настоящего имени и происхождения, Давиде видел, что рабочие относятся к нему как к чужаку. Он, со своей стороны, чувствовал себя по отношению к ним не только чужим, но и виноватым, потому что для него работа на заводе была всего лишь коротким экспериментом, блажью интеллектуала, тогда как для них это была их жизнь — завтра, и послезавтра, и через десять лет: цех, грохот, конвейер, детали, нахлобучки от бригадира, страх перед увольнением… и так до конца, до болезни и до старости, когда их выбросят вон как ни к чему не пригодную ветошь. Они, такие же полноценные телом и душой люди, как и он, были рождены для подобной жизни! Люди, то есть избранный сосуд сознания, как и он! Чтобы не чувствовать на себе гнет подобной несправедливости, Давиде считал единственно возможным выходом стать рабочим, как они, на всю жизнь. Тогда он мог бы называть их братьями, по крайней мере без угрызений совести. В какие-то моменты он действительно принимал такое решение, но потом вспоминал о счастье, взывавшем к нему из тысяч открытых окон: как же так? ты отворачиваешься от меня?! А Давиде был, как уже говорилось, приверженцем идеи счастья, в котором, считал он, заключается сам смысл человеческой жизни, и хотя в тот момент его личная судьба предвещала быть неблагоприятной и даже опасной, опасность не имела над ним никакой власти. Суть счастья Давиде Сегре выражалась в четырех словах: ему было восемнадцать лет.

Между тем, он относился к своему эксперименту на заводе чрезвычайно серьезно. Он считал, что ему не хватало прежде всего опыта и навыков. Чтобы приобрести их, он работал не только в свою смену, но и сверхурочно, включая воскресенье: он боялся перерывов в работе. И хотя каждый вечер его тошнило, он худел день ото дня и становился все более нервным, Давиде был уверен, что выдержит: ведь настроение зависит от силы воли! Что он, слабее других рабочих?! Среди них были и пятидесятилетние, и подростки чахоточного вида, и женщины… Он был здоров и крепок, даже побеждал на спортивных соревнованиях, немногие могли помериться с ним силой. Поэтому необходимость выдержать физически, по крайней мере до установленного им срока (до лета, а теперь — февраль), являлась для него не только долгом, но и делом чести. Однако именно физические силы его и подвели. Это случилось на третьей неделе, в понедельник. В субботу работа у него не ладилась: Давиде сделал очень много брака (он отвлекся, испытав внезапный приступ ревности по поводу одной знакомой девушки из Мантуи). Бригадир, новенький, назвал его среди прочего «бездельником» и «швалью» и еще как-то (слова не очень понятные, но, по-видимому, ругательства). Вечером он не стал ужинать, но тем не менее его вытошнило сильнее, чем в другие вечера, вытошнило какой-то серой жидкостью, сажей, пылью и чуть ли не опилками и стружками! Потом он не мог заснуть, его мучил все тот же зуд, голову опять сжали тиски, а в голове вместо мыслей — болты, гайки, детали, болты, гайки… Вдруг его, как кнутом, обожгла ужасная мысль: пока люди, даже и один человек на земле, обречены на такое существование, говорить о свободе, о красоте, о революции — лицемерие. Подобная мысль была для него страшней привидений и дьявола, если бы он прислушался к ней, это означало бы конец его Идеи и, значит, всякой надежды.

На следующий день, в воскресенье, его лихорадило, он проспал почти до вечера. Ему что-то снилось, он не помнил, что точно, но это были, несомненно, счастливые сны, потому что после них осталось ощущение выздоровления и одновременно сильной слабости, как после болезни. Вчерашняя мысль, которая накануне казалась ему такой ужасной, теперь содержала в себе надежду и стимул: «Именно перед лицом неприемлемости человеческих мучений, — говорил он себе, — нужно полностью положиться на Идею. Только она, действуя таинственным, чудесным образом, сможет освободить землю от чудовищ абсурда». Вечером, как обычно, он завел часы и на следующее утро встал, испытывая лихорадочную потребность бежать на завод. Но в тот момент, когда он выходил из дома, Давиде как бы увидел себя со стороны — спешащим на смену, стоящим у станка, — и он почувствовал, как роковые тиски с гулом опустились ему на голову и так сильно ее сжали, что он остановился на лестнице, как будто парализованный. У него закружилась голова, в глазах сверкало, в ушах свистело. Всем его существом овладела непреодолимая жажда действий, которую он должен был бы заглушить не только потому, что действия эти противоречили его нынешним целям и в какой-то степени самой Идее, но и потому, что они были неуместными и тактически ошибочными; в данной политико-социальной обстановке даже такой человек, как Бакунин (а он вовсе не был противником насилия), с презрением отверг бы их. Тем не менее задуманное им было единственно возможным способом в то утро заставить двигаться его ноги и вызвать в теле дрожь если не счастья, то веселья. Это все были вариации на одну тему: ударить бригадира, который назвал его бездельником, вскочить на станок, размахивая какой-нибудь черно-красно-белой тряпкой и, распевая «Интернационал», крикнуть рабочим: «Остановитесь!» — так громко, чтобы перекричать всегдашний грохот цеха, и крикнуть еще громче: «Бегите отсюда! Разрушайте все, что видите! Поджигайте заводы! Убивайте машины! Пляшите в хороводе, окружив хозяев!» Разумеется, в душе Давиде был готов сопротивляться этим рискованным порывам с помощью воли, но твердое, почти физическое убеждение, почти вопль утробы говорил ему, что никакая воля не справится с другим позывом — позывом к тошноте! В общем, он чувствовал, что едва встанет на свое рабочее место и начнет обрабатывать детали, отрекаясь от прочих побуждений, проклятая тошнота, которая раньше мучила его по вечерам, захлестнет его тут, у станка, среди бела дня, опозорив перед лицом других рабочих.

Однако он не хотел сдаваться, решив все-таки идти на завод, как обычно. Но из всей длинной лестницы подъезда (шесть этажей) ему не удалось спуститься и на несколько ступенек! Перспектива вскоре оказаться в цехе парализовала ему ноги. Воля требовала идти туда, а ноги отказывались. (Как он потом объяснил Нино, это был паралич несчастья. В любом реальном действии, даже трудном и опасном, естественным является движение. Но перед лицом неестественной нереальности — полной, однообразной, изнурительной, тупой, непоправимой  — даже звезды, говорил Давиде, прекратили бы двигаться…). Так рабочая жизнь Давида Сегре, которая по его замыслам должна была длиться минимум пять-шесть месяцев (максимум — всю жизнь!), бесславно завершилась через девятнадцать дней! К счастью, его Идея от этого не погибла, она вышла из испытания озаренной и укрепившейся, как он и надеялся. Однако нельзя отрицать, что его эксперимент, по крайней мере с физической точки зрения, потерпел фиаско. Впоследствии Давиде, встречая рабочих, краснел и чувствовал себя виноватым. Он становился неразговорчивым, замыкался и молчал.

«Конечно, — говорил Нино, — с тех пор Давиде изменился, в то время он был еще слишком избалован жизнью…» Но тем не менее его нынешнее намерение повторить провалившийся в прошлом эксперимент смешило Нино, как детский каприз. Однако он всегда отзывался о своем товарище с величайшим уважением: с первых дней их совместной жизни в Кастелли он считал его не только героем, но и философом, предназначенным природой для какого-нибудь славного дела, — в общем, великим со всех точек зрения.

Некоторые из нынешних писем Давиде из Мантуи были написаны прекрасным литературным языком. В них он пространно рассуждал о разных ученых проблемах: искусстве, философии, истории. Нино демонстрировал их с гордостью, хотя, конечно, читая, пропускал половину. Другие же были сумбурными и путаными, написанными крупным, кривым, почти непонятным почерком. Давиде сообщал, что ему в Мантуе приходится туго, что, по-видимому, он попал в ловушку.

В конце августа он написал, что самое большее недели через две приедет в Рим.

4

Пятнадцатого августа, когда Давиде был еще на Севере, в Мантуе, у нас в Риме, в районе Портуенсе, было совершено преступление: Сантину, старую проститутку, убил ее сутенер. Сам он через несколько часов явился в полицию с повинной.

Давиде этого не знал, никто не сообщил ему об убийстве (его давние встречи с ней проходили тайно), а газет он в ту пору не читал. Возможно, впрочем, что пресса на Севере об этом и не писала. Новость появилась в римских газетах; были опубликованы фотографии убитой и убийцы. Фото Сантины было старое, и хотя она казалась там моложе и полнее, менее некрасивой, чем теперь, уже тогда на ее лице читалась та покорность животного, ведомого на бойню, которая теперь казалась знаком судьбы. Фото убийцы было сделано в квестуре в момент ареста, однако и он казался на нем моложе своих лет: ему было тридцать два года, а казалось — лет на десять меньше. Смуглый, небритый, несмотря на праздничный день, с узким лбом и глазами бешеной собаки, он был воплощением того, о ком говорят: «По нему тюрьма плачет». Лицо его не выражало никаких особых эмоций; казалось, на своем немом, вялом языке фотография говорила: «Вот я какой. Я сам пришел. Не вы меня взяли. Смотрите на меня, смотрите, я-то все равно вас не вижу!»

В газетах приводилась также его фамилия, которую Сантина никому не называла: Нелло ДʼАнджели. Говорилось, что убийство было непредумышленным и произошло в квартире Сантины. Орудий убийства было несколько: большие ножницы, утюг и даже помойное ведро — то, что оказалось под рукой. Смерть наступила от первого же удара ножницами, который разрезал сонную артерию жертвы. Однако убийца продолжал терзать уже бесчувственное тело первыми попавшими под руку предметами. Газеты называли это «raptus omicida».[22]

В воскресный день в тот час (между тремя и четырьмя пополудни) никого поблизости не было; соседи по дому, отдыхавшие после обеда, не слышали ни ссоры, ни криков. Убийство было вскоре обнаружено, поскольку преступник и не пытался замести следы. Он оставил дверь полуоткрытой, так что ручеек крови из-под нее тек наружу, пропитывая пыльную землю. В комнате кровь образовала большую лужу у кровати, ею были запачканы матрац и коврик, даже на стене виднелись брызги. Убийца повсюду наоставлял кровавые следы от ног и рук. Убитая лежала на кровати обнаженное (вероятно, для своего «друга», в отличие от клиентов, она раздевалась догола). И хотя в округе было известно, что Сантина благодаря присутствию солдат союзников заработала крупную сумму, денег не нашли ни в одежде, ни в других местах. Когда тело сняли с кровати, под матрацем нашли сумочку: она обычно там ее и держала. Однако, кроме удостоверения личности, ключа от квартиры и использованных трамвайных билетов, в сумочке было только немного мелочи. У убийцы же в момент ареста нашли значительное количество крупных и мелких денежных купюр. Они лежали у него в заднем кармане брюк, аккуратно уложенные в бумажнике «под крокодила», и хотя были потрепанными и грязными, следов крови на них не было. На вопрос, не отнял ли он эти деньги у Сантины, он, в своей обычной манере, притворной и наглой, ответил: «Именно так», хотя на самом деле он получил их из рук Сантины незадолго до убийства. Он не собирался рассказывать о деталях случившегося.

За исключением бумажника, лежавшего в застегнутом кармане, вся его одежда и руки, также и под ногтями, были перепачканы запекшейся кровью, смешавшейся с потом и пылью. Он и не подумал вымыться, и явился в полицию в одежде, которую надел еще утром: в тонкой льняной розовой рубашке, расстегнутой у ворота, полотняных приспущенных брюках без ремня, летних туфлях на босу ногу. На шее, на цепочке, висел медальон-четырехлистник из зеленой эмали. Он сказал, что после убийства домой не заходил, а отправился, один, в поле за Виа Портуенсе, в направлении Фьюмичино, и там проспал около часа. Из волос у него действительно торчал сухой колосок. Это было в половине восьмого вечера.

В квестуре знали, что ДʼАнджели — сутенер. Полицейским не составило труда назвать мотивы преступления, которое они классифицировали как «обычное» из-за его типичности: старая проститутка, которую он эксплуатировал, то ли отказалась отдавать деньги, то ли скрыла от него (так он думал) часть выручки, которая, по его законам, вся причиталась ему. Тогда ДʼАнджели, охарактеризованный в протоколе как человек аморальный, примитивный, с низкими умственными способностями, лишенный тормозящих реакций, наказал ее. Он, со своей стороны, облегчил задачу следователей: на их неизбежные вопросы ДʼАнджели отвечал так же, как на первый вопрос о купюрах: «Именно так», «Да», «Так и было», «Так, как вы говорите» или просто молча поднимал брови, что у южан является знаком подтверждения сказанного. В ответах этих сквозило ленивое равнодушие: ДʼАнджели предпочитал не делать лишних усилий, а предоставить следователям описывать происшедшее вместо него, пользуясь индуктивным методом. С видом облегчения, циничным и глупым одновременно, он без разговоров расписался под протоколом допроса: ДʼАнджели Нелло. Его украшенная завитками подпись заняла в ширину весь лист (так подписывались Бенито Муссолини и Габриэле ДʼАннуццио). «Убийство, отягощенное низменными мотивами». Низменные мотивы в его случае, согласно протоколу, значили сутенерство и денежный интерес. Нелло ДʼАнджели испытывал бы гораздо больший стыд от истинных мотивов убийства, если бы осознавал их.

Ему, молодому мужчине, казалось нормальным эксплуатировать старую проститутку, но — любить ее! А невообразимая реальность была именно такова: он по-своему любил Сантину.

За всю предшествующую жизнь у ДʼАнджели не было ничего своего. Он вырос в домах для подкидышей. Раз в год, на Рождество, монахини давали ему тряпичного медвежонка, которого потом забирали обратно и клали в шкаф, до следующего Рождества. Однажды, в середине года, соскучившись по медвежонку, он сломал замок шкафа и потихоньку взял игрушку. Кражу обнаружили через несколько минут, в наказание его побили щеткой и на следующее Рождество медвежонка не дали.

С тех пор он стал приворовывать. Многочисленные наказания носили странный характер: кроме побоев, его заставляли часами стоять на коленях, за обедом первое и второе ему накладывали в одну тарелку, за ним бегали с зажженными кусками газет, грозя поджечь зад, а однажды даже заставили лизать собственное говно. Поскольку его склонность к воровству была общеизвестна, ему приходилось отвечать и за чужие грехи. Он не был ни милым, ни смышленым ребенком; никто не вставал на его защиту, никому никогда не пришло на ум приласкать его. Когда он немного подрос, некоторые его товарищи по детскому дому, подкидыши, как и он, пытались иногда залезть к нему в кровать, погладить и даже поцеловать, или оказаться с ним наедине в укромном местечке. Но он знал, что это ненормально, а поскольку он хотел стать нормальным мужчиной, то с яростью отбивался кулаками от таких ласк. Кулаки у него уже тогда были железными, и его боялись. Впоследствии он не доверял друзьям, подозревая у них ненормальные склонности.

Отпущенный из приюта годам к двадцати, ДʼАнджели сразу же разыскал мать. Она была дочерью пастуха из внутренних районов Сицилии (дед ее был родом из Альбано[23]). В молодости она имела ту же профессию, что и Сантина, однако теперь жила с одним мужчиной и с тремя маленькими детьми. Она сказала сыну: «Ты можешь есть и спать у нас при условии, что будешь работать и помогать семье». Он устроился землекопом, но мать не оставляла ему денег даже на сигареты, а кроме того, постоянно упрекала, что он много ест и мало зарабатывает. Однажды он, несмотря на то что она мать, набросился на нее с кулаками, а потом исчез. Через несколько месяцев он оказался в Риме.

Он подобрал собачонку, которая, возможно, масти была белой с пятнами, но из-за грязи ее облезлая шкура казалась зеленовато-черной. Он вытащил ее из ямы, куда та спряталась, побитая камнями и палками. Ценой неимоверных усилий он выходил ее: таким образом, она принадлежала ему, так сказать, в двойном размере. Он назвал ее Верный и всегда брал с собой. Однако налог он за нее не платил, и однажды появился представитель санитарной службы, чем-то вроде гарпуна затащил Верного прямо в грузовичок, где уже находилось множество собак, и увез их всех на живодерню.

После этого Нелло ДʼАнджели каждый раз, когда встречал без свидетелей бродячую собаку или кошку, мучил их до смерти. Работать ему не хотелось. Он жил, не заглядывая в будущее, благодаря мелкому воровству, не объединяясь с другими ворами: так он существовал на обочине и этого сообщества. Будучи по натуре не хитрым, он довольно часто оказывался в тюрьме Реджина Чели,[24] где проводил в общей сложности по нескольку месяцев в году. Встретив Сантину, он, в промежутках между заключениями, жил частично за ее счет.

Он был не безобразен, но и не красив: мужиковатый, невысокого роста, мрачный, нелюдимый. Девушкам он не нравился. Однако при желании он мог найти себе женщину не такую старую и некрасивую, как Сантина. Но он инстинктивно избегал молодых и привлекательных, как бешеный избегает людей из боязни укусить их. Сантина была единственно подходящей для него женщиной.

Их связывали деньги. Но поскольку, на самом деле, он ее любил, денежный интерес служил для него предлогом быть рядом с ней (сам он этого не понимал). Кроме нее, у него на свете никого не было, так же как и у Сантины — кроме него, но она, несмотря на ограниченный ум, была способна понять, что любит, а он — нет.

Каждый раз, приходя к ней, он тотчас спрашивал, угрюмо и с угрозой: «Где деньги?» Сантина сразу же отдавала ему все, что заработала, сожалея только о том, что не может дать больше. Если бы она отказалась или же обругала его, ситуация показалась бы ему более нормальной. Но как она могла ему в чем-то отказать? Только ради него она продолжала заниматься проституцией, а если бывали простои, она бралась за работу прачки, санитарки, чернорабочей. Если бы не было его, она бы потихоньку умерла, как старая собака без хозяина.

А он под предлогом денег привязался к ней, к ее старому неповоротливому телу, которое послушно отдавалось ему в своей грубоватой и странно неопытной манере, как будто за столько лет профессии Сантина ничему не научилась. Он привязался к ее грустной улыбке, к запаху бедности, исходящему от нее. Когда она лежала в больнице, он носил ей апельсины, а когда ее арестовали и держали в тюрьме, он заперся в комнате, которую снимал, в темноте, испытывая тошноту от дневного света. Когда он увидел ее снова на свободе, первое чувство, которое он испытал, была злость; он встретил ее ругательствами.

Иногда, забрав деньги и выйдя на улицу, он бродил поблизости, как бездомная собака, которой некуда идти. Его домом стал ее дом, хотя он продолжал снимать комнату в бараке в районе Триомфале. С недавних пор, когда Сантина стала зарабатывать немного больше, он чаще проводил ночи у нее. Если Сантина принимала клиента, он ждал на улице, растянувшись на грязной земле. Он не испытывал никакой ревности, уверенный в том, что другие мужчины для нее ничего не значат. Она принадлежала ему, своему единственному хозяину. Деньги она тратила только на него, ей ничего было не надо, кроме того немногого, что требовала профессия — время от времени поход в баню или в парикмахерскую — завиться. В такие счастливые периоды она позволяла себе единственную роскошь — делать ему подарки: например, бумажник «под крокодила», или тонкую льняную рубашку, или что-нибудь в этом роде. Медальон с цепочкой тоже был подарен ею.

Она стирала ему белье, готовила еду на своей маленькой плитке, доставала для него американские сигареты.

…Вот мужчина выходит из дверей комнаты Сантины. Оттуда доносится слабый шум воды. ДʼАнджели потягивается, встает, направляется к двери. «Где деньги?»

Взяв их, он мог бы уйти: она ничего не просит взамен. Но он, как младенец, насосавшийся из материнской груди, зевает и растягивается на кровати, как будто ждет колыбельную. Она тем временем достает из шкафчика макароны, лук, картошку… Он приподнимается на кровати, опираясь на локоть, и искоса разглядывает ее.

«Господи, какая ты страшная! Руки и ноги как оглобли, а зад висит, как у старого быка!»

Она не отвечает, отходит немного в сторону, на лице у нее слабая, неясная, виноватая улыбка…

«Что ты там делаешь? Чего стряпаешь? Меня уже тошнит от этой луковой вони. Ложись вот тут, на одеяло, хоть не будешь торчать перед глазами…» Так происходит почти каждый вечер. Он не понимает, какая душераздирающая тоска влечет его к этой женщине. Где бы он ни был, он чувствует потребность в ее теле. Бывают вечера, когда он, из ненависти к ней, не приходит. На следующий день она ни о чем его не спрашивает. Летними вечерами, на закате, она ждет его, сидя на ступеньке крыльца. Когда он появляется, ее простодушные оцепенелые глаза наполняются искренней, почти восторженной благодарностью. Она робко улыбается и говорит: «Нелло!» — ни слова больше. Сантина встает и, тяжело передвигая свои огромные ступни, входит впереди него в темную, прохладную комнату. «Где деньги?»

Если бы она когда-нибудь прогнала его, он бы не так ее ненавидел. Присутствие Сантины в его жизни — как болезненный лишай, все увеличивающийся в размерах.

В природе людей — пытаться объяснить себе окружающий мир: в этом их отличие от других существ. Каждый человек, даже самый неразвитый, последний из обездоленных, с детского возраста как-то объясняет для себя мир, в котором живет, и приспосабливается к нему в соответствии с этим объяснением: иначе он впал бы в безумие. До встречи с Сантиной Нелло ДʼАнджели считал: мир — это некая среда, где все люди — его враги. Единственный способ борьбы с ними — ненависть. Появление Сантины, инородного элемента, переворачивало всю картину мира и безумно тревожило его ленивый ум.

Иногда он видел кошмарные сны, в которых всегда Сантину от него уводили. Ему снилось, например, что отряд немцев, окружив дом, тащит ее к грузовику под дулами автоматов. Или: санитары в белых халатах, под предводительством полицейского, появляются с каким-то ящиком, приподнимают на Сантине платье, говорят: «Чума», кладут ее в ящик и уносят. Он кричал и метался во сне, и просыпался, испытывая к Сантине ненависть, как будто она была во всем виновата. Однажды ночью, проснувшись и увидев ее рядом в кровати, спящей, он бросился на нее с криком: «Вставай, проклятая!» Он лупил ее, а ему казалось, что это его дубасят кулаками в какой-то жуткой драке.

Он ни разу не спал без снов, и сон его был всегда тяжелым и беспокойным, независимо от того, появлялась там Сантина или нет. Пятнадцатого августа, когда он после убийства заснул на лугу, ему приснилось, что он идет по этому самому лугу к котловану. Был ни день ни ночь: мутный, непонятный свет. На дне котлована лежала упавшая туда Сантина; она не шевелилась, глаза ее были широко открыты. Он спустился в котлован, взял ее на руки, вынес наверх и, чтобы привести в чувство, раздел донага. Она лежала на лугу, у его ног; тело ее было белым, костлявым, бессильным, маленькие старые груди висели. Потом глаза ее закрылись, лицо приобрело нормальный цвет. Она подняла руку и погрозила пальцем, как будто шутила. Со своей обычной робкой улыбкой, стараясь не показывать дыру на месте недостающего зуба, она повторяла: «Ничего. Ничего…»

ДʼАнджели впервые в жизни чувствовал себя довольным и уверенным. Он проснулся. В лучах заходящего солнца хорошо были видны пятна крови на розовой рубашке. Он сразу же все вспомнил. Теперь у него не было дома, куда он мог бы прийти.

Среди многого, что он ненавидел с давних пор, была свобода. Он никогда не был свободным. Сначала — детские дома, потом короткое пребывание у матери и принудительная ежедневная работа, потом — постоянные отсидки в тюрьме. Как раньше в детском доме, так и теперь его наказывали далеко не всегда за его собственные грехи. Было известно, что он вор, поэтому он часто оказывался в тюрьме, ничего не сделав, просто по подозрению. Таким образом, даже на свободе он чувствовал себя как канализационная крыса, вышедшая на свет: первый же прохожий гонит ее прочь. Нет ничего хуже временной свободы. Вот почему ДʼАнджели, не раздумывая, сразу же пошел сдаваться в полицию. Ему было тридцать два года, после совершенного им убийства он знал, что состарится в тюрьме: это был теперь его единственный настоящий дом.

Давиде вернулся в Рим в начале сентября, раньше срока, указанного им в письмах к Нино. Приехав, как обычно, без предупреждения, он безуспешно пытался найти его по нескольким известным адресам. Напоследок он пришел на улицу Бодони. Не успев еще обратиться с вопросом к дворнику, он услышал детский голосок, который звал его: «Карло! Карло-о!» Он отвык от этого имени, но сразу же узнал Узеппе, шедшего ему навстречу из первого двора в сопровождении большой белой собаки. Узеппе ждал мать, которая должна была вот-вот спуститься. Сожалея о том, что разочарует Давиде, он бойко произнес: «Карло! Нино вчера уехал. Он уехал на лилоплане и сказал, что скоро вернется, на другом лилоплане!» Хотя ему уже исполнилось пять лет, он все еще, особенно когда радовался или волновался, плохо произносил некоторые слова и согласные звуки. Узнав об отъезде Нино, Давиде то ли вздохнул, то ли зевнул, по-другому не прореагировав на новость. Однако он тут же вполголоса сказал Узеппе: «Меня зовут не Карло, а Давиде…» «Вавиде!» — поправился Узеппе, немного раздосадованный своей ошибкой, и начал с начала, как следует: «Вавиде! Нино вчера уехал. Он уехал на лилоплане…»

Собака тем временем радостно прыгала вокруг незнакомца, выказывая ему симпатию и доверие. Когда Давиде, не имея больше причин задерживаться, пошел обратно к воротам, собака с лаем немного пробежала за ним, как бы прощаясь. В то же время Узеппе, подпрыгивая и жестикулируя, кричал ему вслед: «Чао, Вавиде!» Давиде обернулся: Узеппе тянул собаку за поводок, как лошадку за уздечку. Собака, весело крутясь, то и дело оборачивалась к малышу и лизала его в нос и щеки, а тот обнимал ее большую белую голову. Было ясно, что между ними царило полное согласие. Давиде завернул за угол улицы Бодони.

Всю предыдущую ночь он ехал в старом вагоне третьего класса с деревянными сиденьями. Поскольку вагон был переполнен, он не смог лечь и кое-как продремал, сидя в своем углу, уткнув лицо во взятую напрокат подушку.

Прозвонили полдень. Хоть он не ел со вчерашнего дня, есть ему не хотелось. Перейдя мост Субличо, он почти выбежал за ворота Портезе, направляясь к Сантине. Кроме Нино и Сантины, он в Риме никого не знал.

Дверь в комнату была приоткрыта; снаружи, у порога, стояла пара шлепанцев. Внутри какая-то женщина, потная и босая, с некрасивыми ступнями, возилась с ведрами. Она едва обернулась и уклончиво и нелюбезно сказала, что Сантина тут больше не живет. Было душно и жарко. Давиде вдруг очень захотелось пить и забраться куда-нибудь в тень, однако единственным подходящим местом в округе, которое он знал, была маленькая остерия, откуда доносились звуки радио: передавали самбу, с припевом и грохотом ударных. Один из двух столиков был занят, другой свободен. Молодой официант, наверное, был новеньким, в прежние немногочисленные посещения остерии Давиде его не видел. Все-таки он спросил о «синьоре Сантине». Молодой человек задумался, тем более, что в округе Сантину знали по насмешливому прозвищу, которое она получила из-за своих огромных ног. «А, Лапища», — вступил в разговор один из клиентов за первым столиком, — «ну та, августовская». «Об этом писали в газетах», — заметил другой клиент, искоса взглянув на Давиде. «А, это о ней!» — сказал официант. Медленно, в нескольких выразительных словах он рассказал Давиде о страшной смерти Сантины. В конце он провел ребром ладони по горлу, показывая жестом, как ей перерезали горло.

Узнав новость, Давиде не испытал никаких особенных чувств. Ему даже показалась, что он услышал о чем-то естественном и уже известном, что произошло ранее в его жизни, или о чем он прочел в книге, пробежав сначала ее последние страницы. Он выпил уже около полулитра вина. Машинально Давиде откусил кусок от булочки, которую заказал вместе с вином. Он казался совершенно безучастным; от усталости его ощущения так перепутались, что хотя поблизости не было растительности, он слышал то ли неумолчное стрекотание цикад, то ли писк насекомых. Грохот радио его раздражал, ему не терпелось выйти на улицу. Он спросил у присутствующих, не знают ли они о сдающейся поблизости комнате, она нужна прямо сейчас… Другие пожимали плечами, но молодой официант, подумав, сказал: «Сдают… там… у хромой… — помолчав, он уточнил: …где жила эта…» Он не хотел произносить имя Сантины. Предложение было высказано с колебаниями и сомнениями в голосе. Действительно, хотя в Риме трудно было найти жилье, особенно недорогое, мало кто захотел бы снять комнату, несущую на себе такую печать. Давиде вышел из остерии. Снаружи его встретило все то же затянутое облаками небо, все тот же обжигающий ветер, та же духота, да еще это бессмысленное стрекотание. Он побежал к бывшему жилищу Сантины, почти боясь, что тем временем и это последнее убежище исчезнет. На этот раз дверь была заперта, но мальчишки, болтавшиеся поблизости и следившие за Давиде с безразличием, окрашенным легким любопытством, пришли ему на помощь, позвав хозяйку. Это была все та же хромая женщина с ведрами, виденная им ранее. Давиде торопливо и с раздражением заплатил, получил ключи, заперся в своем новом жилище и рухнул на кровать. Знакомая ему комната, еще хранившая бедный запах Сантины, приняла его почти ласково, как родное гнездо. В комнате царил прохладный полумрак. Давиде не боялся привидений, он знал, что мертвые не откликаются, даже когда их зовут: бесполезно просить их появиться хотя бы под видом призраков, хотя бы в галлюцинациях.

Личные вещи Сантины, никем не затребованные, остались в наследство хозяйке дома, так что комната имела более или менее прежний вид. Кровать была та же, только покрашена в более темный цвет. Матрац был другой, как и одеяло — из жестких крученых ниток, с восточным орнаментом: такие обычно продают бродячие торговцы. У кровати вместо прежнего коврика лежал другой, еще более старый и изношенный. Столик, шкаф, кресло и изображения святых остались прежними, как и шторы: их недавно стирали, они стали почти бесцветными. Пятна крови на стенах были замазаны известью, на кресле их затерли, и они терялись на грязной обивке.

Вечером, когда жара немного спала, Давиде поехал забрать чемодан, оставленный в камере хранения вокзала Термини. Он послал также письмо Нино (как обычно, до востребования), в котором сообщал свой римский адрес и просил немедленно связаться с ним, как только тот вернется.

5

В течение лета 1946 года, несмотря на свои многочисленные отъезды и таинственные дела, Нино необычно часто появлялся на улице Бодони.

Теперь, чтобы известить о своем приезде, ему не нужно было ни кричать, ни свистеть: достаточно было звукового сигнала или грохота мотора. Узеппе узнал бы эти звуки среди тысячи других! Но однажды, в середине июля, вместо них со двора донесся голос Нино: «Узеппе-е! Узеппе-е!», — сопровождаемый громким радостным лаем. Охваченный предчувствием необыкновенного сюрприза, Узеппе выглянул в кухонное окно и, с широко раскрытыми глазами, не застегнув сандалий, помчался вниз по лестнице. Через несколько ступеней одна из сандалий свалилась у него с ноги, но, чтобы не терять времени, он не стал ее подбирать, а снял и вторую, оставив обе на лестнице. Желая спуститься побыстрее, он проделал часть пути, усевшись на перила, но на площадке четвертого этажа натолкнулся на белого гиганта, который приветствовал его так радостно, как будто знал целую вечность. Собака лизнула голые ноги Узеппе. В этот момент снизу подоспел смеющийся Нино. «Эй, а башмаки надеть забыл?» — крикнул он, подбегая. Услышав сбивчивое объяснение брата, Нино тут же скомандовал собаке: «Вперед, принеси их, давай!»

Та мгновенно взлетела вверх по лестнице и тут же вернулась с одной сандалией, потом — снова наверх и принесла в зубах вторую. Казалось, она все понимала, как человек. Такой была первая встреча Узеппе с Красавицей.

Это была сука, и кличку Красавица ей дали еще до того, как Нино ее увидел. Впервые она попалась ему на глаза крохотным щенком в 1944 году в Неаполе; ее держал на руках его деловой компаньон, с которым у Нино была назначена встреча в порту. Компаньон этот, занимавшийся контрабандой американских сигарет, только что купил щенка у какого-то мальчишки за несколько пачек «Кэмэла» и «Честерфилда» (мальчишка произносил «Камелле» и «Чессо о фьето»[25]). Маленький продавец расхваливал товар, говоря, что это породистая собака и что стоит она по меньшей мере четыре-пять тысяч лир. Нино тут же захотел перекупить ее, предлагая более высокую цену, но новоиспеченный хозяин ни за что не хотел уступить, заявляя, что за десять минут уже привязался к щенку, как к близкому родственнику. В момент покупки собаку уже звали Красавицей — под этой кличкой продавец представил ее покупателю, и крохотный щенок отзывался на свое имя.

С того дня собака запала в сердце Нино, и когда ему приходилось встречаться с ее хозяином (звали его Антонио), всякий раз он повторял свое предложение, но Антонио отказывался, хотя Нино увеличивал цену. Он даже подумывал о том, чтобы украсть собаку, но не решался из соображений чести: как-никак Антонио раньше был его компаньоном, да и теперь они иногда работали вместе.

Но в июле 1946 года Антонио участвовал в вооруженном ограблении и был арестован. Обеспокоенный участью Красавицы, он немедленно нашел способ сообщить Нино, что собака теперь принадлежит ему: лишь бы он успел найти и забрать ее, пока она не попала в приемник для бродячих животных.

Нино помчался к дому, где жил Антонио, но, не найдя собаки там, понял, что искать ее надо около здания тюрьмы. И действительно, подойдя к Поджореале,[26] уже метров за двадцать в наступающей темноте он увидел что-то вроде белого медведя, бродившего вдоль наружных стен. Существо это время от времени ложилось как бы в ожидании чего-то, и беспрестанно скулило. Как Нино ни звал ее, как ни тянул за ошейник, собака не хотела уходить, она не обращала на Нино внимания, продолжая однообразно и безутешно скулить, и в ее голосе, хорошенько прислушавшись, можно было разобрать: «Антонио… Антонио… Антонио…»

Наконец Нино удалось убедить ее такими словами: «Меня тоже зовут Антонио (или Антонино, Антонуццо, Нино, Ниннуццо, Ниннарьедду), и теперь единственным Антонио в твоей жизни буду я, потому что тот, другой Антонио выйдет отсюда не раньше, чем ты состаришься. А если ты останешься тут, приедут живодеры, заберут тебя и убьют своими гнусными газами. Ты ведь знаешь, что я полюбил тебя с первого взгляда. После смерти моей единственной собаки я не хотел их больше брать, но когда увидел тебя, подумал: или эта, или никакая. Так что если ты сейчас со мной не пойдешь, оставишь одинокими двух Антониев. Знаешь, и моего деда из Мессины звали Антонио. Давай, пойдем. Это судьба, мы должны быть вместе».

Вот какой была собака, с которой Давиде увидел Узеппе. Сразу же, с первой встречи на лестничной площадке, Узеппе понял, что Красавица чрезвычайно похожа на Блица, хотя внешне они были полной противоположностью друг другу. Как и Блиц, Красавица, приветствуя, пританцовывала, и, целуя, лизала лицо шершавым языком. Она смеялась мордой и хвостом, как Блиц, но с самого начала было видно, что смотрят они по-разному: в карих глазах Красавицы проскальзывала иногда особая мягкость и грусть, может быть потому, что она была сукой. Порода ее, так называемая абруццская овчарка, ведет свое начало из Азии, где с доисторических времен предки Красавицы сопровождали первых на земле пастухов с их овечьими стадами. Как овчарка Красавица была почти сестрой овцам, которых она должна была храбро защищать от волков. Всегда терпеливая и послушная, иногда она становилась свирепой, как дикий зверь.

Вид у нее был добродушный, полный достоинства, шерсть — белая, густая, слегка взъерошенная, морда — веселая и добрая, нос — коричневый.

Ей было два года, а в пересчете на человеческую жизнь — пятнадцать. Временами она вела себя, как щенок: стоило бросить ей шарик, как она начинала играть и носиться, как сумасшедшая. Но иногда она казалась тысячелетней старухой, умудренной знаниями и древней памятью.

При прежнем хозяине Красавица часто гуляла одна и дважды случалась с неизвестными кобелями. В первый раз, должно быть, это был пес черной масти или с черными пятнами, потому что из семи появившихся на свет щенков некоторые были черными с белыми пятнами, некоторые — белыми с черными пятнами, один — весь черный с белым ухом, и, наконец, последний, — весь черный с белым воротничком и пучком белых волос на кончике хвоста. Красавица любовно ухаживала за ними и кормила их под лестницей, но через несколько дней Антонио, не зная, что делать с этими семью бедными дворняжками, хоть и с угрызениями совести, тайком забрал их и умертвил.

Через несколько месяцев Красавица снова понесла от какого-то бродячего пса. На этот раз роды были тяжелыми, она сама чуть не умерла, пришлось делать ей операцию, после которой она больше не могла иметь щенков.

Может быть, именно эти воспоминания заволакивали грустью ее глаза…

С тех пор, как Нино стал хозяином Красавицы, чтобы не оставлять ее одну, он не ходил ни в кино, ни на концерты, ни на танцы — и во все другие заведения, куда с собаками не пускали. Если случалось, что ему говорили: «Извините, у нас с собаками вход воспрещен», он тотчас же поворачивал обратно с презрительной и злой гримасой, а иногда ругался самыми грязными словами. Однажды Нино с собакой вошел в бар. Красавица тут же облизала несколько пирожных, выставленных на прилавке, и мигом проглотила одно из них. Однако в пирожном этом был то ли фисташковый орешек, то ли еще какой-то ингредиент, который пришелся Красавице не по вкусу. Она тут же с отвращением изрыгнула на пол все, что было у нее в желудке. Хозяин бара стал выражать неудовольствие по поводу того, что собака испачкала помещение. Его причитания разозлили Нино, и он заявил: «Блевотина моей собаки многим лучше, чем твои пирожные и кофе!.. Фу, какая гадость!» — добавил он демонстративно, пригубив из чашечки (он заказал кофе эспрессо), и оттолкнул ее с гримасой отвращения, как будто и его вот-вот вытошнит. Затем, величественно бросив на стойку пятьдесят лир в качестве возмещения ущерба, он позвал Красавицу и навсегда вышел из бара с видом человека, отряхнувшего со своих подошв прах этого негостеприимного места. Красавица, со своей стороны, тоже не выказывала ни стыда, ни угрызений совести, напротив, она весело бежала за Нино, неся как флаг, свой пушистый хвост (таким хвостом могла бы гордиться и лошадь).

Но наибольшей жертвой Нино ради собаки было то, что он больше не ездил на мотоцикле. Вскоре он даже решился продать свой «Триумф», надеясь при первом удобном случае приобрести автомобиль, чтобы брать с собой Красавицу. Но мотоцикл у него купили в рассрочку, заплатив в три приема, и Нино, вместо того, чтобы откладывать деньги, каждый раз тратил их, поэтому новая машина этим летом оставалась лишь мечтой. Часто Нино, остановившись перед каким-нибудь автомобилем, внимательно и завороженно разглядывал его, иногда в сопровождении Красавицы или Узеппе. Обсуждая будущую покупку, они рассуждали о приемистости, пробеге, объеме цилиндра…

Нино не хотел ни на минуту расставаться с собакой, иногда он предпочитал ее общество даже любовному свиданию! Та отвечала ему полной взаимностью, хоть и не забывала о другом Антонио, который сидел в Поджореале. Даже случайно, в разговоре незнакомых ей людей, услышав имя Антонио, она тотчас же приподнимала свои белые висячие уши, а ее осознанный взгляд выражал тревогу. Она сама поняла, что Антонио, хотя и жил в Неаполе, был недосягаем. Нино относился к собаке с уважением, и чтобы не бередить рану, старался не произносить в ее присутствии имя прежнего хозяина.

На Красавицу, как и на других близких к природе тварей, слова имели непосредственное и конкретное воздействие. Например, если произносили слово «кошка», она слегка шевелила хвостом, приподнимала уши, в глазах у нее зажигались вызывающие и одновременно веселые огоньки (действительно, как и Нино, она не принимала всерьез кошачье племя; если кошка при встрече угрожающе шипела, Красавица сначала принимала вызов, наверное, чтобы не обидеть кошку, но, сделав два-три прыжка в ее сторону, отходила, смеясь и как бы говоря: «Что ты о себе воображаешь? Может, принимаешь себя за волка?!»)

Теперь, после знакомства с Узеппе, едва при ней произносили его имя, Красавица начинала радостно и нетерпеливо прыгать. Когда они бывали в Риме, Нино ради забавы не мог удержаться и искушал ее, предлагая: «Пошли к Узеппе?» И часто, не желая огорчать животное, он действительно шел к брату. Так собака стала одной из причин частого появления Нино в доме матери в июле и августе.

Однако соблазны лета не оставляли Нино в покое. При любом удобном случае он мчался на пляж и возвращался оттуда бронзовый от загара, с блестящими глазами, немного покрасневшими от солнца и воды, с волосами, пропитанными солью. Красавица тоже пропахла соленой морской водой и часто чесалась, так как песок застревал у нее в шерсти. Тогда Нино вел ее мыться в специальную парикмахерскую для собак, откуда она выходила несколько растерянной, но обновленной — белой и причесанной. Как дама из салона красоты.

Нино обещал Узеппе взять и его на море и научить плавать, но у него в Риме было так много дел, дни так быстро летели один за другим, что на обещанную поездку не оставалось времени. Да и их прогулки втроем (Нино, Узеппе и Красавица) хоть были и частыми, но очень короткими: они никогда не ходили дальше Пармиды или Авентинского холма.

Тем летом Нино носил цветастые американские рубашки, купленные им в Ливорно. Такие же рубашечки он принес и для Узеппе. Нино не забыл и о матери: он подарил ей полотенца с клеймом английских военно-воздушных сил и соломенные африканские шлепанцы, а также металлическую пепельницу, покрашенную «под золото», украденную им в какой-то гостинице.

В конце августа, приехав в Рим на несколько дней, из-за Красавицы Нино поссорился с людьми, у которых обычно останавливался. Недолго думая, он схватил чемодан и вместе с собакой явился на улицу Бодони.

Ида наскоро приготовила ему комнатку, где стоял маленький матрац.

Красавица не была комнатной собакой, как Блиц, и крохотная квартирка с ее появлением, казалось, еще более уменьшилась в размерах, как если бы в ней поселился гигант. Но Ида охотно приняла бы и настоящего белого медведя — так она была рада, что Ниннуццо снова дома, хоть и проездом. Собака спала в комнатке Нино, на полу у кровати, утром спокойно и терпеливо дожидаясь пробуждения хозяина, но стоило ему немного потянуться или зевнуть, или просто приоткрыть глаза, как она тут же радостно шумно вскакивала, приветствуя его, как некоторые первобытные племена приветствуют восход солнца. Так в доме узнавали, что Нино проснулся.

Это происходило обычно около полудня. До этого часа Ида, как обычно, суетясь на кухне, старалась не шуметь, чтобы не побеспокоить своего первенца, молодой храп которого доносился из-за двери. Она гордилась этими звуками. Если уже проснувшийся Узеппе начинал шалить, она делала ему замечание, как если бы там, в комнате, спал глава семейства, кормилец. Что Нино работает, было ясно, потому что он зарабатывал деньги (правда, немного), но что это была за работа — оставалось непонятным (было более или менее известно, что речь шла о контрабанде и черном рынке, для Иды это была еще одна тревожная загадка).

Через пару минут после неистовств Красавицы из комнатки вылетал Нино, в одних трусах, и начинал мыться на кухне с помощью губки, заливая весь пол. Вскоре кто-то громко звал его со двора (чаще всего это был парень в рабочем комбинезоне), и Нино мчался вниз вместе с Красавицей, забегая домой в течение дня. Ида пошла на самую большую жертву со своей стороны: она дала сыну ключи от квартиры, которые для нее значили очень много — больше, чем ключи Святого Петра. Нино возвращался поздно ночью, будя не только Иду, но и Узеппе, который в полусне бормотал: «Нино… Нино…» Пару раз он оставлял дома и собаку, которая ждала возвращения хозяина и встречала его с шумной радостью, а он останавливал ее: «Тсс… Тсс».

Так продолжалось всего пять дней, но этого было достаточно, чтобы Ида начала мечтать. Особенно по утрам, когда она в кухне чистила овощи, а оба сына еще спали, ей казалось, что у нее снова настоящая семья, что никакой войны не было, что мир снова пригоден для жизни. На третий день Нино проснулся раньше обычного, но еще не выходил из своей комнаты. Ида зашла к нему и, в конце концов, хоть и осторожно, заговорила о продолжении учебы, «чтобы обеспечить себе будущее». Она бы постаралась, сколько времени будет нужно, зарабатывать на всех, также и с помощью частных уроков… Нынешние занятия Нино казались ей временными, неосновательными.

В простоте душевной она уже давно вынашивала в мыслях свое предложение. Однако на этот раз Нино не взорвался (раньше произошло бы именно так), а слушал мать с каким-то веселым терпением, почти жалея ее. Когда Ида вошла, Нино был голым; чтобы не смущать ее, он проворно прикрыл низ живота цветастой рубашкой. В этот ранний для него час (еще не было десяти) он лениво потягивался и зевал, но на порывистые ласки Красавицы то и дело отвечал быстрым движением, при котором, несмотря на рубашку, открывалась то спереди, то сзади его молодая нагота. Среди этой возни он все же рассеянно прислушивался к словам матери, с видом человека, в сотый раз выслушивающего один и тот же глупый анекдот, к тому же рассказываемый каким-нибудь тупицей. Наконец, Нино воскликнул: «Мать, ты думаешь, о чем говоришь?! Красавица, прекрати!.. Ма, что ты такое плетешь? Дипломы? Я… (зевок)… у меня этих дипломов навалом, ма!».

«Я говорю не о высшем, а хотя бы о среднем образовании… Аттестат зрелости в жизни всегда пригодится… как основа…»

«Я давно зрелый, ма! Я зрелый!!!»

«Тебе бы не стоило большого труда… Ты уже подходил к концу… в лицее, когда бросил… Достаточно небольшого усилия… ты не глупый… столько жертв уже принесено… а теперь, когда война закончилась…»

Нино внезапно нахмурился и даже сердито прикрикнул на собаку. Сев на кровать, не прикрывая больше наготу, он воскликнул: «Война — это комедия, ма!» И встал во весь рост. Голый, бронзовый от загара, посреди этой жалкой, душной комнатенки он казался героем. «Но комедия еще не закончилась», — добавил он, будто грозя кому-то.

Казалось, к нему вернулось детское выражение лица, упрямое и почти трагически-капризное. Балансируя на одной ноге, как балетный танцовщик, он надевал трусы.

«Эти сволочи собираются жить, как раньше, разве ты не видишь? Так вот, не получится! Они вложили нам в руки, когда мы были еще сопляками, настоящее оружие! И теперь мы им устроим мир! Ма, мы все разнесем!»

Нино был возбужден. Казалось, мысль о всеобщем разгроме вызвала у него бурное веселье. «А вы собираетесь вернуть нас в школы! — продолжал Нино уже на „правильном“, литературном языке, чтобы поиздеваться над матерью, — латинский письменный и устный, история, математика, география… Географию я и сам изучу. На местности. История! Они из нее комедию устроили, и с этим надо кончать! Мы с этим покончим!.. А математика! Знаешь, ма, какое число мне больше всего нравится? Ноль! Красавица, подожди там, сейчас пойдем… Мы — поколение насилия! Когда научишься играть оружием, то хочется играть и играть!.. Они думают, что снова нас надуют… Все те же штучки: работа, договоры, указания, столетние планы, школы, тюрьмы, армия… И все начнется сначала! Да-аа? Как бы не так! Паф! Паф! Паф!» — В это мгновение Ида снова увидела в глазах сына вспышку, знакомую ей по той памятной ночи, когда он пришел в барак с Квадратом. Произнося свое: «Паф, паф, паф», он всем телом целился в мишень, которой была планета Земля, с ее королевствами и республиками в полном наборе. «Мы — первое поколение нового времени, — продолжал Нино с пафосом, — мы — атомная революция! Мы оружие ни за что не отдадим, ма! Они… они не знают, ма, как хорошо жить!»

Нино поднимает руку и вытирает своей цветастой рубашкой пот, который блестит среди черных завитков подмышек, потом вдруг счастливо смеется и убегает на кухню. Оттуда слышен шум воды, и через мгновение весь пол уже залит. Из комнаты доносится неистовый лай собаки, нетерпеливо носящейся вокруг кровати. «Нино! Нино! Нино-о-о-о!» — разбуженный гамом появляется Узеппе, за ним следует ликующая Красавица.

В монологе Нино Иду особенно испугали слова об оружии. С некоторых пор она чувствовала по отношению к сыну неполноценность, как бедная провинциалка перед столичной суперзвездой. Она соглашалась с его доводами, отказываясь от собственного мнения, и подчинялась ему, как какой-то машине из области научной фантастики. Из всех возможных предположений нельзя было исключить и такое: Нино был бандитом! Но это ничего не меняло в движении созвездий, и Ида гнала от себя подобные мысли. Дома, на улице Бодони, она видела перед собой сына, пышущего здоровьем и ни в ком не нуждающегося, тем более — в ней.

Но в сегодняшних словах Нино она услышала то, что не могло не встревожить ее. После освобождения Рима был издан указ, предписывающий населению сдать все оружие властям. Ида знала об этом указе с тех пор, как давала частные уроки южноафриканцу. Подозрение, что Нино не подчинился приказу, охватило Иду. В тот же день, позднее, когда сына не было дома, она, дрожа от собственной неслыханной дерзости, закрылась в комнатке Нино и стала шарить в его вещах, ища оружие… К счастью, она увидела только уже известные рубашки, чистые и грязные, трусы, чистые и грязные, пару сандалий, брюки и немного морского песка. Ида нашла также несколько цветных открыток и письмо на фиолетовой бумаге, из которого она успела прочесть только подпись («Лидия») и начало («О, незабываемая любовь моя»), а затем торопливо положила его на место, чтобы не поддаться искушению. Была там также книга «Как вырастить собаку».

Единственным оружием, которое она обнаружила (если его можно так назвать), был валявшийся на дне сумки ножик с ржавой ручкой, который Нино использовал, охотясь за морскими ежами на подводных камнях. Ида вздохнула с облегчением.

На пятый день Нино объявил, что завтра уезжает, и поскольку он собирался лететь на самолете, куда с собаками не пускали, он оставлял Красавицу на время своего отсутствия у матери на полном пансионе. Он вручил ей кучу денег на питание собаки. Строгим и важным тоном и почти учеными словами он объяснил, что Красавица каждый день должна есть столько-то молока, столько-то риса, тертое яблоко и не менее полукилограмма отборного мяса! Иду ошеломило роскошное меню плотоядной постоялицы, на которую в мясной лавке тратилось больше денег, чем на нее и Узеппе вместе взятых. Она вспомнила вонючую баланду, которой довольствовался бедный Блиц, и даже почувствовала обиду по отношению к гигантессе прерий. Но теперь, ей в утешение, Узеппе, следуя примеру собаки, соглашался съесть немного мяса. Этого было достаточно, чтобы Ида простила Красавице ее роскошные обеды.

Приблизительно через две недели Нино вернулся за собакой. Он сказал, что теперь у него была, хоть и временно, квартира на окраине, почти за городом, где Красавица могла жить вместе с ним. Адреса он, как обычно, не назвал. На известие о том, что на следующий день после его отъезда заходил Давиде, он ответил, что знает: Давиде прислал ему письмо, и они уже встретились. Нино рассказал Узеппе, что он ведет переговоры о покупке военного джипа, подержанного. Он показал ему фотографию машины и поговорил о ее достоинствах и недостатках: скорость у джипа была, правда, небольшая, но зато он легко преодолевал ложбины, бездорожье, небольшие речки, пески. При необходимости там можно было бы даже установить раскладные сиденья и спать.

На этот раз Нино зашел буквально на минутку, скорее заскочил, чем зашел: он даже не сел. По-видимому, внизу его ждал Ремо на грузовике, чтобы отвезти их вместе с Красавицей на новую квартиру. Нино бросился бегом вниз по лестнице, но ему пришлось остановиться: на площадке, вцепившись руками в перила, в цветастой рубашечке, подаренной братом, стоял Узеппе. Вид у него был храбрый, но он дрожал всем телом, как кролик: «Нино! Нино! Нино-о-о!»

Красавица мгновенно взлетела наверх, к Узеппе, но, даже не остановившись, бросилась обратно к Нино, как будто не зная, к кому из них мчаться.

Нино поднял голову и замедлил шаги. На напряженных губах Узеппе читался вопрос, а сам он сильно побледнел, как будто в этот вопрос ушли все его силы: «Посему (но тут же, как взрослый, поправился), почему вы уходите?!»

«Скоро увидимся, — ответил Нино, на мгновение остановившись на ступеньке и удерживая за ошейник рвущуюся вперед собаку. — В следующий раз я приеду за тобой на джипе», — пообещал он, и помахал на прощание рукой, но Узеппе не ответил, продолжая стискивать пальцами лестничные решетки. Тогда Нино поднялся на несколько ступеней и крикнул брату: «Поцелуй меня!» Это было 22 или 23 сентября.

6

В октябре, с началом учебного года, открылась школа, где Ида раньше работала, в нескольких шагах от улицы Бодони. На этот раз ей достался первый класс. Поскольку Узеппе не на кого было оставить, она брала его с собой. Ему не хватало года до школьного возраста, чтобы официально стать учеником, но Ида с гордой уверенностью считала сына более развитым, чем дети его возраста, и надеялась, что пример других учеников вызовет у малыша хотя бы желание научиться читать.

Но с первых же дней ей пришлось разочароваться. Перед буквами и цифрами Узеппе теперь, когда ему исполнилось пять лет, казался более беспомощным, чем когда он был совсем малышом. Видно было, что книга и тетрадь — чуждые ему предметы, и заставлять его учиться казалось так же противоестественно, как требовать от птички петь по нотам. Самое большее, на что он был способен — рисовать на бумаге цветными карандашами фигуры, соединявшие в себе огонь, цветы, арабески, но и это быстро его утомляло. Тогда он откладывал бумагу и разбрасывал карандаши по полу с выражением капризного нетерпения и тревоги на лице, или прекращал рисовать, как бы выбившись из сил. Внимание его улетучивалось, и он погружался в задумчивость, уводившую его далеко от классной комнаты.

Однако такие минуты спокойствия были редкостью. Чаще всего, вызывая замешательство матери, Узеппе вел себя из рук вон плохо. Его всегдашняя общительность здесь, в классе, исчезала. Правила школьного поведения — неподвижное сидение за партой, дисциплина — были для него непереносимым испытанием. Сидящие стройными рядами ученики вызывали у него чувство отторжения. Он отвлекал их, громко разговаривая, прыгая на них и раздавая щелчки, как будто пытался разбудить ото сна. Иногда он начинал скакать по скамьям, может быть, вспоминая другие скамьи, в бараке Пьетралаты, бегал по классу с дикими криками, как будто все еще играл с «Тысячей» в футбол или в индейцев. Он то и дело подбегал к матери, вис на ней и клянчил: «Ма, пойдем, а? Пора? Когда пора?» Услышав звонок, он нетерпеливо бросался к двери и на протяжении недолгого пути до дома торопил Иду, как будто там его кто-то ждал.

Ида поняла: он боялся, что во время их отсутствия заедет Нино и, не найдя никого дома, снова исчезнет. Каждый раз, прежде чем войти во двор, Узеппе тревожно пробегал глазами по обеим сторонам улицы, наверное, ища знаменитый джип с фотографии. Потом он бросался во второй двор в надежде увидеть веселых Нино и Красавицу, ожидающих под окнами.

Со времени последнего появления Нино в сентябре новостей от него не было никаких. Узеппе, после счастливых дней жизни с братом, еще сильнее переживал его отсутствие, хотя и не говорил об этом.

Поняв, что учиться ему было еще рано, Ида перестала брать сына с собой в школу, решив отвести его в детский сад, который находился в том же здании. Каждый день после последнего урока Ида торопилась забрать его из рук воспитательницы. Но эта попытка оказалась еще более неудачной, чем первая: выслушивая, что говорила ей воспитательница о поведении сына, мать не узнавала в этом новом Узеппе своего прежнего мальчика. Характер его постоянно и быстро менялся, с каждым новым днем изменения эти набирали силу.

Узеппе стал вдруг избегать других детей. Когда все пели хором, он молчал, а если воспитательница все же заставляла его петь, он путал слова, то и дело отвлекался. Когда другие дети играли, Узеппе одиноко стоял в сторонке с тревожным и потерянным выражением на лице, как если бы он был наказан, как будто между ним и другими детьми возвели невидимую прозрачную перегородку, за которой Узеппе скрывался от какой-то опасности. Если дети звали его играть вместе с ними, он злился и убегал, но вскоре его находили в каком-нибудь укромном уголке: он сидел на корточках и жалобно хныкал, как выброшенный на улицу котенок.

Невозможно было предвидеть резкие изменения в его настроении. Он упрямо избегал общества других детей, но если во время полдника какой-нибудь малыш с вожделением смотрел на его булочку, Узеппе с радостью отдавал ее ему, приветливо улыбаясь. Иногда он тихо сидел где-нибудь и плакал без всякой видимой причины, а потом вдруг начинал отчаянно метаться, как негритенок в трюме корабля, увозящего его в рабство из родных джунглей.

Нередко он скучал и дремал, а если воспитательница пыталась расшевелить его, обращалась к нему тихо и ласково, он резко просыпался и вскакивал, как будто упав с высокой кровати. Как-то раз, проснувшись вот так, внезапно, он, полусонный, расстегнул штанишки и пописал посреди классной комнаты — он, пятилетний мальчик, старший в группе.

Если ему давали игрушку, требующую внимания, например какой-нибудь конструктор, он принимался за нее с интересом, но, не доведя дело до конца, начинал нервничать и разрушал уже построенное. Однажды посреди такой вот игры из груди Узеппе стали вдруг прорываться рыдания, сначала еле слышные, сдерживаемые; они набирали силу, душили его, пока наконец не превратились в рев, почти в крик, в котором слышался невыносимо горький протест.

Пока воспитательница рассказывала все это Иде, Узеппе стоял рядом, широко раскрыв удивленные глаза, как будто он не узнавал себя в этом странном ребенке; он, казалось, хотел сказать: «Не знаю, почему все так происходит, я в этом не виноват, и никто не может мне помочь», одновременно теребя Иду за жакет, чтобы поскорее отправиться домой. Едва разговор заканчивался, он бросался к двери, торопясь скорее вернуться на улицу Бодони, как будто в их отсутствие там могло случиться что-то таинственное, невозможное. Ида с трудом удерживала его за руку.

Сначала воспитательница заверяла Иду, что малыш со временем привыкнет к детскому саду, но тревожное состояние Узеппе усиливалось. Правда, утром он выходил с Идой довольно охотно, забыв о ежедневных мучениях, думая, что идет на прогулку, но как только они подходили к детскому саду, Ида чувствовала, как ручка сына напрягалась в ее руке, оказывая легкое сопротивление, а глаза Узеппе просили у Иды защиты от той непонятной враждебной силы, которая гнала его оттуда прочь. С тяжелым чувством мать оставляла его в таком состоянии. Узеппе, потемнев лицом, все же не сопротивлялся и даже махал ей рукой на прощание. Однако не прошло и недели, как он начал убегать из детского сада.

Во время прогулок во дворе, едва воспитательница отвлекалась, Узеппе старался ускользнуть. Воспитательница, незамужняя девица лет тридцати, волосы заплетала в длинную косу и носила очки. Она очень добросовестно и серьезно относилась к своим обязанностями, во время прогулки не теряя ни на минуту из виду своих восемнадцать воспитанников, то и дело пересчитывая их и не отпуская от себя, как наседка. К тому же в вестибюле всегда находился сторож, он наблюдал за входной дверью, ведущей на улицу. Воспитательница не могла понять, как при всем этом Узеппе мог улизнуть, будто он был давно готов и лишь ждал удобной минуты. Стоило отвернуться — а его и след простыл.

На первых порах он, как правило, не успевал убежать далеко: его находили поблизости от входной двери, спрятавшегося под лестницей или за колонной. Отвечая на вопросы, он не пытался жать или искать уловки, а говорил с нотами горькой паники в голосе: «Я хочу уйти!» Но однажды утром его не смогли найти, и после долгих поисков уборщица сообщила воспитательнице, что видела Узеппе, бродящего по коридорам другого этажа в поисках неохраняемого выхода на улицу. Здание, где помещались школа и детский сад со всеми их закрытыми дверями, лестницами, этажами должно было казаться ему нескончаемым лабиринтом, но однажды он нашел из него выход. Одетый в свою синюю блузу, с галстуком, завязанным под подбородком, Узеппе вбежал в класс, где у Иды шел урок, и с плачем и весь дрожа, уткнулся головой ей в колени. Он не захотел уходить и провел рядом с ней все время до обеда (Ида сразу же сообщила об этом воспитательнице), продолжая дрожать, как ласточка зимой, не успевшая улететь на юг.

Худшее произошло на следующий день. Несмотря на бдительность сторожа, Узеппе удалось выбраться на улицу: впервые в жизни он оказался в городе один. Обратно его привела привратница с улицы Бодони, вдова, женщина семидесяти с лишним лет, бабушка многочисленных выросших теперь внуков, которая жила одна в дворницкой, состоящей из маленькой затемненной комнатки и темного чулана без окон, где стояла кровать. Она увидела Узеппе, когда тот проходил мимо дворницкой, один, без пальто, в детсадовской блузе. У нее возникли подозрения, она вышла в вестибюль и окликнула его. Обычно Узеппе охотно останавливался перед дворницкой, за стеклами которой виднелись радиоприемник, плитка «как у Джузеппе Второго» и стеклянное яйцо, внутри которого на снежном лугу стояла лурдская[27] Мадонна. Если яйцо встряхивали, белые снежинки поднимались кверху. Но сегодня Узеппе прошел, не останавливаясь. Он тяжело дышал и казался потерянным. В ответ на настойчивые вопросы привратницы он пробормотал, что идет наверх, домой (хотя ключей у него не было), и еще невнятно и путанно добавил что-то насчет того, что «его хватает, а других детей нет», при этом испуганно подносил руки к голове, как будто тот, кто «хватал», находился там, внутри. «Может, у тебя голова болит?» — «Не, не болит». — «А если не болит, то что? Мысли?» — «Не, не мысли», — Узеппе, задыхаясь, продолжал твердить «не», не пытаясь ничего объяснить, потом, однако, мало-помалу начал успокаиваться. «Хочешь знать, что у тебя там, в голове? — сказала привратница. — Сверчок! Вот что у тебя там!» Узеппе, забыв о страхах, звонко рассмеялся, услышав о том, что в голове у него сидит сверчок. Потом он послушно вернулся в детский сад.

Узеппе исчез всего на пятнадцать минут, но двое служащих из детсада уже были посланы на его поиски, воспитательница же присматривала за оставшимися детьми, все еще игравшими во дворе. Она нервничала, то и дело заглядывала внутрь здания и подходила к двери, ведущей на улицу. Отсюда она и увидела возвращающегося беглеца: его вела за руку старушка, которая пыталась развлечь малыша, рассказывая ему разные истории о сверчках.

Рассерженная воспитательница все же не собиралась повышать на Узеппе голос (на него еще никто ни разу в жизни не накричал). Она встретила его довольно спокойно и, немного в сердцах, нахмурившись, сказала: «Ну что ты делаешь? Опять принялся за свое? Тебе не стыдно показывать такой дурной пример другим детям? Но теперь хватит, с сегодняшнего дня детсад для тебя закрыт».

Реакция Узеппе на ее слова была неожиданной — и почти трагической. Он ничего не сказал и побледнел, вопросительно глядя на воспитательницу, дрожа от страха, но не перед ней, а, казалось, перед самим собой. «Нет! Прочь! Прочь!» — крикнул он вдруг отчаянно, как будто хотел прогнать каких-то призраков, и неожиданно устроил сцену, которая внешне очень напоминала детский каприз: упал на землю, красный от злости, катаясь и молотя воздух руками и ногами. Как правило, такие сцены устраиваются детьми в расчете на зрителей, в этом же случае ощущалась полная отрешенность ребенка от внешнего мира. Казалось, малыш действительно вел борьбу не на жизнь, а на смерть против внутреннего врага, известного ему одному.

«Узеппе, Узеппе, что с тобой? Мы все так любим тебя! Ты славный, милый ребенок…» Малыш, услышав ласковые слова воспитательницы, стал потихоньку успокаиваться и наконец, утешенный, слабо улыбнулся. С этого момента и до конца дня он не отходил от нее. Однако, когда пришла Ида, воспитательница сказала ей, отведя в сторонку, что ребенок «слишком нервный» и что по крайней мере в ближайшее время его лучше не приводить: она не может взять на себя ответственность за него. Она посоветовала держать Узеппе дома, под присмотром какого-нибудь надежного человека, до тех пор, пока ребенок не достигнет школьного возраста, то есть около года.

На следующее утро Узеппе не пошел в детский сад. Противореча самому себе, он до последней минуты следил вопросительным взглядом за приготовлениями Иды, с неясной надеждой, что она возьмет его с собой, как раньше. Но он ничего не сказал и ни о чем не попросил.

Привратница считала, что просто Узеппе был слишком резвым ребенком, который в любую минуту мог «выкинуть что-нибудь этакое» тайком от воспитательниц. Ида, однако, так не думала. Она знала, что у сына были свои маленькие секреты, но это были секреты другого рода. В любом случае, она не собиралась расспрашивать его, а тем более обвинять в чем-то.

Поскольку денег для того, чтобы нанять кого-нибудь, у Иды не было, ей пришлось просто оставлять сына дома одного, запирая входную дверь на ключ. Второй ключ она отдала привратнице, попросив ее подниматься в квартиру по крайней мере раз, около полудня. Взамен Ида обязалась давать частные уроки внучке привратницы, которая приходила к бабушке почти ежедневно.

Таким образом, Узеппе снова проводил первую половину дня взаперти, как когда-то, новорожденным, в Сан Лоренцо. Боясь, как бы Узеппе не высунулся из окна и не упал на землю, Ида приделала к рамам крюки и запирала их вверху (куда он не мог дотянуться, даже если бы забрался на стол). К счастью, наступала зима, и особого желания высовываться из окна или выходить на улицу у Узеппе не должно было возникать. Эти новые условия вызвали некоторые дополнительные траты. Прежде всего Ида попыталась провести телефон, но «по техническим причинам» ей обещали сделать это не раньше февраля-марта 1947 года. Кроме того, зная, как нравилось Узеппе слушать пластинки в Пьетралате, и желая скрасить ему одиночество, Ида купила на рынке почти новый заводной граммофон. Она подумала также и о радиоприемнике, но все же отказалась от мысли покупать его, боясь, что из программ для взрослых Узеппе научится всяким гадостям.

Ида купила к граммофону и пластинку из детской серии. На пластинке были записаны в музыкальном сопровождении две истории для детей: «Маленькая прачка» и «Как красива моя кукла». Вторая история, нечто вроде мадригала в честь куклы, заканчивалась такими словами: «Она — как наша королева, когда едет в карете с королем».

Привратница, хоть и была старушка подвижная, уставала взбираться на последний этаж и часто посылала вместо себя внучку, которая приходила помогать ей. Девочку звали Мадделена, но Узеппе называл ее Лена-Лена. Нередко по утрам она торопливо протирала мокрой тряпкой лестничные ступени или сидела в дворницкой, заменяя бабушку. Но сидеть неподвижно было для нее сущим испытанием, поэтому она с удовольствием бежала наверх посмотреть, как там Узеппе. Ей было лет четырнадцать, она жила недалеко, в Сан Саба. Она приехала из глубинной Сардинии вместе с родителями, которые не позволяли ей часто отлучаться из дома. Это была полненькая коротконогая девочка. Густые черные волосы у нее на голове росли вверх, зрительно увеличивая маленький рост и делая ее похожей на ежа. Говорила она на малопонятном для других диалекте, где вместо «о» произносили «у», так что казалось, что это не итальянский язык. Однако им с Узеппе удавалось понимать друг друга. Он ставил ей свою пластинку, а она взамен пела для него высоким пронзительным голосом колыбельные ее края, сплошные звуки «у», в которых он не понимал ни слова, но как только она заканчивала, просил: «Еще!», как раньше, когда Ида пела ему песни Калабрии.

Иногда Лена-Лена, вынужденная помогать родителям, не приходила. Тогда наверх поднималась старая привратница. Еле доковыляв до последнего этажа, она вынуждена была сразу же возвращаться, чтобы не оставлять дворницкую пустой. Она приходила, как правило, рано утром, когда Узеппе еще спал, и, взглянув на него, спящего, возвращалась вниз. Проснувшись, Узеппе напрасно ждал, что к нему придут. Снизу, со двора можно было увидеть за стеклами очертания малыша, глядящего вниз в ожидании, не появится ли Лена-Лена. Неизвестно, надеялся ли он на приход «кого-нибудь другого». После полудня его снова можно было увидеть «на часах» в ожидании Иды. Лена-Лена поднималась к нему между десятью и одиннадцатью, когда Узеппе только что вставал с постели. С некоторых пор он просыпался позднее чем обычно, так как Ида, с перерывом в несколько месяцев, снова давала ему на ночь успокоительные таблетки, выписанные докторшей, потому что с наступлением осени сон его снова стал очень беспокойным. Особенно неприятным стало одно явление, не поддающееся даже действию лекарств: короткие, но сильные конвульсии, которые сотрясали Узеппе, как только он засыпал, будто неизвестный источник его страданий ожидал малыша сразу на границе сна. Черты лица его в этот момент выражали изумление и отторжение, как при встрече с чем-то страшным. При этом он продолжал спать, а, проснувшись, ничего не помнил. Каждый вечер Ида, сидя рядом, наблюдала эту нежелательную встречу, происходившую без ведома ребенка всегда в одно и то же время.

Докторша, снова осмотревшая Узеппе, предписала ему диету, включающую кальций: яйца, молоко, а также прогулки на свежем воздухе. «Ребенок растет очень медленно», — заметила она. Действительно, за лето Узеппе вырос всего на пару сантиметров, при этом вес его остался прежним. Когда Ида раздела его в кабинете докторши, стали отчетливо видны ребра грудной клетки, выступающие из его худенького смуглого тельца, однако головка возвышалась с горделивой мужской самоуверенностью, которая была свойственна ему с рождения. Докторша заставила Узеппе открыть рот, сказав, что нервное расстройство такого рода иногда предшествует смене зубов, которая может в некоторых случаях вызвать настоящий кризис. Узеппе с готовностью раскрыл рот, розовый, как у месячных котят. На этом фоне отчетливо виднелись голубоватые молочные зубы. Глядя на них, Ида вспомнила, как мужественно, не капризничая, перенес малыш их появление, и вдобавок в трудное военное время.

Докторша, обращаясь к Узеппе, сказала серьезно: «Не забудь спрятать первый молочный зуб, который выпадет, где-нибудь дома в укромном местечке. На Пасху придет волшебница, сестра Деда Мороза. Она заберет зуб, а на его место положит для тебя подарок». К Узеппе никогда еще не приходили ни Дед Мороз, ни волшебницы, но он знал об их существовании. «А как она войдет?» — спросил он серьезно. «Куда?» — «К нам домой!» — «Не беспокойся, так же, как и Дед Мороз — через печную трубу» — «У нас труба узкая… но ведь волшебница пройдет? Она ведь может сделаться маленькой?» — «Конечно! Когда надо — маленькой, когда надо — большой. Она пройдет, где захочет!» — «Даже через такую трубу?» — Узеппе, расставив руки, показал, какого диаметра была труба на улице Бодони. — «Конечно! Можешь быть спокоен!» — Услышав такой уверенный ответ, Узеппе повеселел.

Получив зарплату за ноябрь, Ида купила для Узеппе еще одну пластинку. Вспомнив, как в Пьетралате ему нравилась танцевальная музыка, она решилась спросить совета у продавца, который порекомендовал ей ультрасовременные быстрые танцевальные ритмы. Они так понравились Узеппе, что пластинка с «Прачкой» и «Куклой» была отложена в сторону и забыта. С этого момента на граммофон ставилась только новая пластинка, а Узеппе, как и следовало ожидать, при первых же звуках музыки принимался танцевать.

Однако и через танец теперь проступали изменения, происходившие с малышом. Он больше не прыгал, не скакал, как прежде в Пьетралате посреди других танцующих. Теперь он проделывал одно и то же вращательное движение вокруг собственной оси, широко расставив руки, все ускоряя темп, доходя до изнеможения. Он прекращал вращение только тогда, когда у него начинала кружиться голова и перед глазами плыли круги. Падая на колени к матери, опустошенный, но счастливый, он повторял: «Ма, все кружится, все кружится». Иногда Узеппе замедлял движение, и тогда тело его, продолжая вращаться, наклонялось в сторону, руки повисали, а на лице появлялось странное выражение, веселое и задумчивое.

Все это Узеппе проделывал на кухне, которая была одновременно и «гостиной», и по преимуществу тогда, когда Ида готовила еду («чтобы не оставлять тебя одну»). Однако успех граммофона был недолгим: на третий день, в воскресенье утром, Узеппе, завидев граммофон, собирался было поставить пластинку, но вдруг передумал. Он стоял с сосредоточенным и нерешительным видом, слегка двигая челюстями, как будто жевал что-то горькое. Потом, словно ища предлог не ставить пластинку, он забрался в угол за раковину и там начал что-то про себя бормотать. Ида не без удивления различила имя Карулина. С того времени, как они расстались, когда Узеппе еще звал ее Ули, он ни разу не заговорил о ней. Теперь же он впервые произносил ее имя полностью и отчетливо, старательно выговаривая «р». Но это воспоминание, едва промелькнув в его голове, исчезло, и уже другим, звонким голосом, он обратился к Иде: «Ма? Ма-а-а-а?!»

В возгласе звучал изумленный вопрос, но также просьба о помощи против какой-то неясной опасности. Потом на него что-то нашло, он неожиданно подбежал к граммофону, схватил драгоценную пластинку, швырнул ее на пол и принялся топтать ногами. Лицо его побагровело, он весь дрожал. Однако вскоре, излив таким образом непонятную ярость, он затих и ошеломленно посмотрел на пол с видом человека, ставшего свидетелем чужого преступления. Потом он присел перед осколками пластинки и, жалобно и тихо плача, пытался собрать их вместе.

Ида немедленно пообещала завтра же купить ему новую пластинку (если бы она была миллионершей, то купила бы Узеппе целый оркестр!), но он оттолкнул ее, крича: «Нет! Не хосю!», а затем, поднявшись, с той же горечью отречения отодвинул осколки ногой. Чтобы не видеть, как Ида подбирает их и бросает в мусорное ведро, он закрыл глаза руками.

Иду мучило тяжелое предчувствие; за странными всплесками в поведении Узеппе, толкающими его из одной крайности в другую, она угадывала в душе сына какой-то запутанный узел, найти концы которого не мог никто, и сам он меньше других. Теперь Узеппе стоял у окна, выглядывая во двор со своего наблюдательного поста. Даже сзади, глядя на ямочку среди взъерошенных волос на худеньком затылке сына, Ида угадывала озабоченное и тревожное выражение на его лице. Она не сомневалась (да это и не было новостью), что Узеппе не переставал ждать старшего брата. Но поскольку новое болезненное состояние психики мальчика не позволяло ему говорить об этом, Ида тоже молчала, как если бы тема эта была запрещенной. «А Лена-Лена сегодня не придет?» — «Нет, сегодня ведь воскресенье. Сегодня я дома. Разве ты не рад?» — «Рад».

В один из моментов резкой смены настроения Узеппе подбежал к матери и поцеловал подол ее платья, однако в его веселых глазах, поднятых к ней, уже читался беспокойный вопрос, который он тут же задал:

«Ты ведь никуда не уйдешь, ма?» — «Я? Уйду?! Никогда, ни за что я не оставлю моего Узеппе!» — Малыш глубоко вздохнул, полууспокоенно, полунедоверчиво. Тем временем он следил глазами за паром, поднимающимся из кастрюли к печной трубе. «А когда придет… эта?» — спросил он, нахмурясь. — «Кто, „эта“?» (Ида подумала, что речь идет о Лене-Лене или Карулине). — «Синьора, которая спускается по трубе, ма! Сестра Деда Мороза! Разве ты не слышала, что говорила докторша?» — «Ах, да… Но ты забыл: она сказала, что нужно подождать, пока не появится новый зуб вместо молочного. Когда один из зубов начнет шататься, это значит, что он скоро выпадет, и синьора придет за ним». Узеппе потрогал пальцем передние зубы, в надежде, что они шатаются. «Нет, еще рано, — объяснила ему мать, — еще время не подошло. Наверное, через год…»

Вдали послышался звон колоколов, возвещающий о наступлении полдня. Воскресное утро было облачным, но теплым. Через закрытое окно доносились крики соседских ребятишек, носившихся по двору в ожидании, когда матери позовут их обедать. Иде хотелось бы, чтобы среди этих голосов звучал и голос Узеппе, как в те времена, когда они жили в бараке, за занавеской. Несколько раз она отправляла сына во двор играть вместе с другими детьми, но, выглянув из окна, она видела его одиноко стоящим в уголке, как бедный, отвергнутый всеми подкидыш.

Тогда, порывисто открыв окно, она кричала ему: «Узеппе!» Малыш, подняв голову, мгновенно срывался с места и мчался к ней, домой. Как раньше товарищей по детскому саду, так теперь соседских детишек Узеппе сторонился. Иногда он даже выставлял вперед руку, как бы держа их на расстоянии, или отступал назад, горестно глядя на них широко раскрытыми глазами, как будто он, чувствуя наличие в крови какого-то опасного микроба, хотел уберечь от него других детей. По совету докторши в хорошую погоду Ида выводила его на свежий воздух, на прогулку к Монте Тестаччо, к Авентинскому холму, или, чтобы не слишком утомлять малыша, вела его в какой-нибудь садик недалеко от дома. И повсюду Узеппе держался в стороне от других детей и не участвовал в их играх. Если кто-нибудь звал его: «Иди играть!» — он молча убегал и прятался за мать, как дикарь в свою хижину.

Однако по некоторым его взглядам можно было понять, что Узеппе не был мизантропом. Отходя в сторону, он то и дело поглядывал на играющих с невольной улыбкой, которая предлагала дружбу и просила о ней. Из-под коротких штанишек Узеппе выглядывали коленки, непропорционально большие в сравнении с тонкими ножками, но эти ножки могли быстро бегать и высоко прыгать. Было в Узеппе что-то трогательно забавное, что вызывало улыбку и симпатию окружающих. Дамочки, прогуливающиеся в саду, восхищались его голубыми глазками в сочетании со смуглой кожей и темными волосами, что в Риме считается эталоном красоты. Они давали ему самое большее три-четыре года, а узнав, что ему уже пошел шестой, принимались хором комментировать маленький рост Узеппе, пока Ида, расстроенная и дрожащая, не уводила его подальше от их бестактных замечаний…

Но как к похвалам, так и к жалостливым причитаниям Узеппе оставался совершенно равнодушен, безучастен, как щенок в клетке, выставленный для продажи. Возможно, он их просто не слышал: даже когда он стоял тихо рядом, его торчащие уши, выступающие по обе стороны шапочки, всегда вслушивались в разноголосые шумы мира вокруг него, которые иногда сливались в единый лихорадочный гимн. Малейшее происшествие привлекало его внимание, но иногда он стоял спокойно, углубившись в себя, и мысли его были далеко. Нередко какое-то ликование пробегало волной по всему его телу, зажигая в глазах огоньки радости, смешанной с грустью: так бывало, когда он видел собаку — любой породы и вида, с хозяином или бездомную, даже безобразную, уродливую, шелудивую.

Хотя Ида и не была расположена увеличивать число едоков, она не выдержала и однажды, по возвращении с прогулки, спросила у Узеппе, не хочет ли он, чтобы она взяла ему собачку. Малыш повернулся к ней с изменившимся, горестным лицом, неистово замотав головой в знак отрицания. Отказ был решительным, но дался ему с трудом, как если бы его ему навязал тот таинственный закрученный узел, который вот уже несколько недель мучил его изнутри. Наконец, из него вырвался сдавленный крик, похожий на рыдание: «И Красавица тоже… как Биц!».

И тут Ида поняла, что ее малыш отказывается даже от близкого счастья из страха потерять его! Она испытала от этого сильное потрясение, сопровождаемое странным, ранее неизведанным чувством, что в комнате физически присутствует некое многоголовое существо, угрожающее Узеппе своими бесчисленными лапами. Но еще более странным ей показалось, что после стольких лет молчания малыш произнес кличку собаки. Она думала, что кличка эта давно стерлась из его памяти, как случается со многими персонажами детских сказок. Казалось, этой осенью 1946 года воспоминания всей его короткой жизни нахлынули на Узеппе, почуяв главную скрытую точку его болезни. «Что ты такое говоришь: „Красавица как Блиц!“» — выговорила ему Ида и, решившись нарушить молчание, заверила его, что Красавица жива и здорова, что они с Нино теперь не заставят себя долго ждать. Услышав такую новость из уст матери, Узеппе развеселился. Оба они — мать и сын, — смеясь, как влюбленные, прогнали на этот раз чудище прочь.

Чтобы заставить Узеппе забыть об отвергнутой им собачке, на следующее утро, в воскресенье, Ида пошла с ним на новый рынок у Порта Портезе, где купила ему «монтгомери», то есть пальто, ставшее тогда модным благодаря шинели английского генерала Монтгомери, которую он носил во время сражений. Пальто Узеппе было итальянским, даже римским вариантом этой шинели. Хотя и самого маленького размера, оно было велико ему в плечах и в рукавах. Однако Узеппе тут же надел его и стал вышагивать по-особому, чувствуя себя в нем если не генералом, то по крайней мере красавцем.

7

Между тем, по ночам он спал плохо, неспокойно. После последнего посещения докторши он послушно принимал все выписанные лекарства. Когда мать давала ему их, он поднимал голову вверх и открывал рот, как птенец во время кормления; казалось, он очень хотел выздороветь. Но лекарства помогали мало. Почти каждый вечер, несмотря на успокоительные порошки, в первом же сне его поджидало в засаде нечто, приобретающее чудовищные формы. Во вторую неделю ноября две ночи подряд он, не просыпаясь, вскакивал и садился в постели. Дыхание его было учащенным, спящие глаза — широко открыты, хоть он и не реагировал на зажженный матерью свет. Укладывая малыша и поправляя одеяло, Ида чувствовала, что тело его напряглось, как будто готовое к неравному бою, и покрылось потом. Но мало-помалу пульс его возвращался к нормальному ритму, а веки закрывались. Это длилось меньше минуты, и на следующий день Узеппе ничего не помнил. Однако в ночь с 15 на 16 ноября в такой же ситуации Узеппе находился в сознании. Полубодрствующая Ида, услышав еле слышный шорох шагов, как будто птичьих, зажгла свет у изголовья кровати: Узеппе стоял, прислонившись к стене. Он не спал; поверх бумазейной пижамы на нем было пальто, потому что в квартире было холодно. Однако на ноги он ничего не надел, возможно, чтобы не шуметь и не потревожить спящую мать. Наверное, все та же тревога, которая в последнее время будоражила его сон, на этот раз вытащила Узеппе из кровати и преследовала его в ночной прогулке по темной комнате. Он гордо посмотрел на Иду и сказал: «Спи, ма!». Это прозвучало как приказ, но решительный тон служил Узеппе лишь оружием против неясных страхов, которые переполняли его и которые он не мог выразить словами. Внезапно он тихо и жалобно заплакал. «Ма, куда ушел Нино?!» Потом, как бы следуя подсказке неизвестной силы, уже давно держащей его в страхе, он сказал: «Ведь не уехал он в Америку без меня?!».

Ида вспомнила об обещании, которое в ее присутствии Нино действительно не однажды повторял Узеппе — взять его с собой в Америку. (В последний раз он добавил: «И прихватим Давиде. Может, там он найдет красивую молодую евреечку».) Ида нашла нужные доводы, чтобы успокоить и утешить Узеппе, который вскоре заснул в ее постели.

После мимолетного появления в сентябре, Нино, как обычно, не присылал матери никаких весточек о себе. Однако для него пришли по почте две открытки, из чего можно было заключить, что он дал знакомым адрес на улице Бодони как место своего пребывания. Одна была глянцевая, с изображением букета из анютиных глазок и красных роз. Ее прислал Антонио, бывший хозяин Красавицы; на ней стоял штемпель тюремной цензуры и слова: «Сердечный привет и наилучшие пожелания». Вторая открытка пришла из Рима. На ней было черно-белое изображение памятника королю Виктору Эммануилу и написано большими буквами, детским почерком, но без ошибок: «Можно узнать, где ты пропадаешь? Ни слова больше. П.». Обе открытки валялись в доме с октября.

В конце того же месяца, однажды утром, на улице Ида встретила Анниту Маррокко, которая теперь, чтобы помочь семье, ходила убирать в квартире у неких господ на улице Остиенсе. Швейная мастерская Филомены приносила все меньше доходов: ее клиентки, по преимуществу пожилые женщины, были кто в больнице, а кто уже на кладбище. Комнатку Джованнино они не сдавали, в надежде, что вернется ее хозяин. О нем по-прежнему не было никаких новостей — ни плохих, ни хороших. Семья попросила похлопотать священника и одного военного врача, а теперь они ждали ответа от вернувшегося с войны солдата, альпийского стрелка, живущего на севере, в Венецианской области. Они написали ему с просьбой ответить, не встречал ли в России он или кто-то из его знакомых военного по фамилии Маррокко. Или, может быть, слышали о нем.

Среди других новостей Аннита сообщила, что ее свекровь недавно встретила Давиде Сегре, который на вопрос о Нино, ответил, что виделся с ним здесь, в Риме, несколько раз, даже недавно, но всегда накоротке. Нино был вполне здоров, но ничего другого Аннита сказать не могла. Ни она, ни ее свекровь ничего не знали о доме в пригороде Рима, который он то ли снимал, то ли пользовался им временно: по крайней мере, так он сказал в свое время матери. Ида подумала, что Нино соврал, говоря о доме, или же он оттуда уже съехал. Давиде, как обычно, неохотно отвечал на вопросы Филомены, торопясь избавиться от нее. Конечно, не сообщил, живет ли он сам теперь в Риме, и по какому адресу. Ида говорила потом со старой Филоменой на рынке на площади Тестаччо, и та подтвердила новости, сообщенные невесткой, но не более того. Каждый раз, встречая Иду, Маррокко приглашали ее с малышом прийти в гости на улицу Мастро Джорджо. Вначале Ида зашла к ним пару раз, но потом, частично по забывчивости, частично из-за застенчивости, больше не ходила.

Кроме своих учеников и Узеппе, Ида ни с кем больше не общалась. Иногда она думала о том, чтобы пойти к Ремо, узнать, нет ли новостей от Нино, но сама мысль о возвращении в район Сан Лоренцо вызывала у нее такое сильное отторжение, что она отказывалась от нее. Впрочем, со времени последнего появления Нино не прошло еще и двух месяцев. В течение прошедших лет он приучил ее к гораздо более длительному отсутствию, не подавая о себе никаких известий. На этот раз Узеппе с большим нетерпением чем раньше, ожидал брата, и этот факт в глазах Иды свидетельствовал о его нездоровье, так же как его капризы, нелюдимость и беспричинные вспышки гнева, в которых невозможно было узнать прежнего Узеппе.

Иде даже не приходило в голову разыскивать Нино и просить его приходить чаще из-за братика. Ожидать подобного поведения от Нино Манкузо было бы все равно, что требовать у ветра дуть немного правее (или немного левее), чтобы удовлетворить прихоть какого-нибудь флажка. Даже Ида, несмотря на свою наивность, понимала это.

Утром 16 ноября с Узеппе случился первый серьезный приступ болезни, которая уже давно его подтачивала. После ободряющих слов матери (было около половины второго ночи) малыш заснул и спокойно проспал до утра. Он еще не проснулся, когда Ида встала и пошла на кухню варить кофе. Она зажигала плиту, когда вдруг увидела Узеппе перед собой, все еще в бумазейной пижамке и босого. Вид у него был растерянный. Он едва взглянул на нее (как ей показалось, вопросительно) и тотчас же убежал обратно. Ида собиралась было позвать его, но вдруг из спальни до нее донесся вопль ужаса и неслыханной тоски, который был не похож на человеческий голос, так что Ида на мгновение замерла, как парализованная, пытаясь понять, чей это голос.

В учебниках по медицине типичные приступы болезни под названием «эпилепсия», описываются примерно так:

«Сильные конвульсии с полной потерей сознания. В начале первой фазы (тонико-клонической) остановка дыхания вызывает крик, в то время как тело валится назад, а больной не делает ни малейшей попытки опереться на руки; кожа приобретает свинцовый оттенок. Сильно поднимается артериальное давление и начинается учащенное сердцебиение, доходящее до пароксизма. Из-за судорожного сжатия челюстей может наблюдаться ранение языка.

За фазой конвульсий, характеризуемой судорожными сотрясениями тела, следует коматозное состояние, которое длится от одной до трех минут, с остановкой корковой деятельности и полной неподвижностью. Во время этой фазы обычно происходит мочеиспускание, вызванное расслаблением сфинктеров. Восстановление дыхательной деятельности происходит трудно, с хрипением и сильным слюноотделением.

Болезнь известна с глубокой древности. Причины ее и патофизиология остаются до сих пор неясными».

Когда Ида вбежала в комнату, Узеппе лежал на полу с закрытыми глазами и раскинутыми в сторону руками, как ласточка, пораженная в воздухе молнией. Однако начальная фаза приступа, длившаяся всего несколько секунд, уже закончилась, и когда Ида опустилась рядом с ним на колени, ужасный мертвенный цвет уже исчезал с его лица и дыхание начинало восстанавливаться. Радуясь, что неизвестный, чей вопль она только что слышала, не похитил малыша, оставил его дома, она тихонько позвала: «Узеппе». И Узеппе, успокаиваясь при звуке собственного имени, глубоко вздохнул, все тело его расслабилось, личико приобрело свое обычное выражение; не поднимая век, Узеппе улыбнулся счастливо, как выздоравливающий. Потом глаза его тихонько открылись. Как будто вымытые небесной голубизной, они казались еще прекраснее, чем раньше. «Узеппе!». — «Ма!»

Ида перенесла его в кровать и вытерла в уголках губ остатки кровавой пены. Узеппе, не сопротивляясь, задумчиво потрогал влажные волосы на голове и спросил: «Что это со мной было, ма?!» Но, спрашивая, он уже зевал, веки его почти тут же закрылись. Больше всего на свете он хотел теперь спать.

Он проспал почти весь день, лишь ненадолго проснувшись около полудня. О том, что случилось, он ничего не помнил (врачи потом объяснят Иде, что подобные приступы в сознании больного не оставляют следов). Однако Узеппе, по-видимому, чувствовал, что с ним произошло нечто унизительное, и стыдился этого. Проснувшись, он свернулся клубочком поперек матраца и, зарыв лицо в подушку, попросил: «Ма, когда Нино вернется, не говори ему…»

Ида успокоила его, кивая головой и уверяя, что не скажет… Она еще не знала, что просьба Узеппе уже не имела смысла, что выдавать его секрет будет уже некому, потому что через несколько часов (всего лишь через один день и короткую ночь) должно было случиться нечто невероятное, такое, о чем даже теперь, на том огромном расстоянии, которое уравнивает живых и мертвых, я продолжаю думать как об обмане. Однако это случилось. Как и многие его ровесники, принадлежащие к «поколению насилия», Ниннуццо Манкузо — Червонный Туз — был выброшен из жизни. В мае следующего года ему исполнился бы двадцать один год.

Хотя с рождения Ида обладала даром предчувствия, на этот раз она ни о чем не догадалась. Когда рано утром к ней пришел полицейский и спросил: «Вы — родственница Манкузо Антонио?» — с ее губ сразу сорвалось: «Он что, сделал что-нибудь плохое!?» Но она тут же заметила замешательство полицейского. «Я — его мать», — пролепетала Ида. Скупая информация, которую сообщал полицейский, доходила до нее через страшный гулкий рокот. Он говорил о дорожном происшествии (он сказал: авария) на Виа Аппья. «Ваш сын ранен… тяжело. Его отвезли в отделение скорой помощи больницы Сан Джованни».

Больница находилась на другом конце города. Ида прибежала на остановку, села в трамвай, купила билет, вышла на нужной остановке, спросила, как пройти в больницу (кто-то довел ее до места), но от всего этого у нее в памяти не осталось никакого следа, сознание зафиксировало лишь момент, когда она подошла к больнице — как в выхваченном из фильма кадре. Помещения были побелены известью — это Ида знает, потому что, едва войдя, почувствовала вкус известковой пыли, как будто она была у нее во рту. Однако она не запомнила, было ли это изолированное помещение или проходное, с окнами или без, и сопровождал ли ее кто-нибудь из персонала больницы. Перед ней — двое носилок, на них угадываются очертания двух тел, покрытых простынями. Чья-то рука приподнимает простыню на первых носилках: это не он; Ида видит окровавленную голову юноши со светлыми волосами, вернее, половину лица, так как вторая половина превратилась в бесформенную массу. Приподнимают простыню над вторым телом, до того места, где шея переходит в туловище: это — Нино. На лице не видно никаких увечий, только струйка крови из носа. Он даже не слишком бледен, может быть, из-за освещения. Щеки и волосы запачканы грязью. Полуоткрытая верхняя губа вытянута вперед, веки с длинными загнутыми ресницами, кажется, закрылись не сами, а были силой прижаты к глазному яблоку. На лице застыло неясное выражения удивления, как будто Нино спрашивал сам себя: «Что это со мной? Я чувствую что-то, чего прежде никогда не чувствовал. Что-то странное, не пойму, что».

В тот момент, когда Ида увидела мертвого сына, она почувствовала резкую боль во влагалище, как будто его снова оттуда вытаскивали. В отличие от Узеппе, Ида рожала Нино трудно, после долгих мук, потеряв много крови. Младенец, весивший около четырех килограммов, был слишком большим по сравнению с худенькой матерью, к тому же первородящей. Акушерке пришлось силой вытаскивать его на свет Божий. Маленькая роженица издавала тогда дикие вопли, которые могли бы исходить от огромного сильного зверя. Об этом ей сказал позднее, шутя, муж Альфио. Сегодня же из ее горла не вырвалось ни звука, как будто ей залили туда цемент.

После сцены в морге у Иды осталось еще одно неосознанное ощущение того утра: она не могла кричать, она онемела. Она шла по незнакомым улицам, ослепляющее солнце стояло в зените, придавая окружающим предметам непристойные очертания. Газетные фотографии в киоске непристойно смеялись, люди в толпе строили гримасы, многочисленные статуи в верхней части базилики устремлялись вниз, принимая непристойные позы. Это были те же самые статуи, которые она видела из окна повивальной бабки Иезекиили, когда рожала Узеппе. Однако сегодня базилика стала уродливой, как и все прочие строения вокруг, как будто они отражались в кривом зеркале. Улицы тоже становились бесформенными, расширяясь и удлиняясь, принимая неестественные, чудовищные размеры. Поэтому дом Иды все удалялся от нее, а ей надо было скорее бежать туда, потому что она оставила Узеппе одного, когда он еще спал.

Где она теперь находилась? Это место, должно быть, называлось Порта Метрония. Ида, Ида, куда ты идешь? Ты заблудилась. Дело в том, что дома тут построены из извести, они сейчас рассыплются в порошок. Да и сама она — кусок извести, и может рассыпаться, и ее подметут, она не доберется до дома. Некому поддержать и проводить ее, не у кого просить помощи. Неизвестно как, Ида доплелась до улицы Бодони, поднялась на свой этаж. Вот она уже в квартире. Теперь, по крайней мере хотя бы ненадолго, она может лечь, может превратиться в пыль.

Узеппе уже встал и даже сам оделся. Кажется, Ида услышала его вопрос: «Ты что, ма, спишь?», и свой ответ: «Да, немножко посплю. Скоро встану». В это время тело ее разламывалось на мелкие куски, превращалось в пыль, как будто рушилась стена. Наверное, из детства, из уст матери к ней в сознание вернулись слова «Стена плача». Она не знала, что это такое, «Стена плача», но слова эти, отражаемые стенами комнаты, звучали в ней, хотя сама она не могла ни плакать, ни кричать. Не только ее тело, но и стены тоже шуршали и шипели, превращаясь в пыль. Однако Ида не теряла сознания, поскольку сквозь этот шум постоянно слышала: тик, тик, тик. Это были ботиночки Узеппе, беспрестанно ходившего по комнатам: тик, тик, тик, — туда и обратно, туда и обратно, километры.

Потом, когда вышли газеты, дверной звонок не замолкал. Кроме привратницы и ее внучки, пришли Филомена и Аннита Маррокко, воспитательницы из детсада, давняя сослуживица, бывшая учительница Джованнино, Консолата — сестра Клементе. Двери открывала Ида, с застывшим и белым, как гипсовая маска, лицом. Она бормотала: «Не говорите об этом в присутствии малыша. Он ничего не должен знать».

Посетительницы молча стояли на кухне, рядом с Идой, сидящей на стуле у плиты. То и дело заходил Узеппе. В квартире было холодно, он надел свое пальтишко, и был похож в нем на гнома. Он заглядывал на кухню и уходил. Маррокко предложили забрать его, чтобы отвлечь немного, но Ида не захотела. После недавнего приступа она в душе боялась, как бы подобное не случилось с ним в присутствии чужих, как бы они не начали обращаться с ним, как с больным или инвалидом.

К вечеру пришла телеграмма с соболезнованиями от директора школы. Родственников, которым следовало бы сообщать о случившемся, не было. После смерти бабки и деда в Калабрии Ида не поддерживала никаких отношений с родственниками, которые жили там. Таким образом, у нее не было ни родных, ни друзей.

Необходимыми формальностями занялись Аннита и Консолата, к которым присоединился хозяин остерии Ремо: он дал деньги на похороны, а также принес венок из красных гвоздик с надписью «От товарищей». У Иды ни на что не было сил. Ее вызвали в полицейский участок для выяснения некоторых обстоятельств, но комиссар, увидев ее, сжалился и отпустил. Впрочем, было ясно, что она о собственном сыне знала меньше, чем комиссар.

Она не хотела, чтобы ей рассказывали о деталях происшедшего. Если начинали говорить об этом, она шептала: «Нет, нет. Не говорите мне пока ничего». Как выяснилось, в грузовике их было трое. Один, водитель, умер еще до приезда «скорой помощи». Нино умер на пороге больницы. Третий, раненный в низ живота, с расплющенными ногами, лежал в одной из палат больницы Сан Джованни, под присмотром полиции. Насколько Ида могла понять из разговоров полицейских в участке, несчастный случай сопровождался сомнительными деталями. Кажется, грузовик вызвал подозрение из-за замены номерного знака на ворованный, а под лесоматериалом, который на нем перевозили, были спрятаны контрабандные товары, а также оружие, которое прежде было на вооружении немецкой армии. Комиссар объяснил Иде, что встречались еще случаи, когда бывшие партизаны замышляли какие-то подрывные или псевдореволюционные акции, которые сводились, однако, к контрабанде и мелкому бандитизму… По поводу несчастного случая велось теперь следствие. Единственный выживший его участник, перед тем как потерять сознание, нацарапал на куске бумаги имена и адреса двух умерших. Уже в полубреду он спросил о собаке, которая, по-видимому, была вместе с ними в грузовике. Однако никто ничего о ней не знал.

Несчастный случай произошел незадолго до рассвета. Кажется, дорожная полиция потребовала у них остановиться, но водитель грузовика нажал на газ и повернул на боковую дорогу. Полицейские, разумеется, стали их преследовать. Тогда из кабины грузовика (так говорили полицейские) раздалось несколько выстрелов. Полицейские ответили на них, но только для устрашения, целясь по колесам (на месте происшествия были найдены гильзы, но их происхождение еще уточняется). Во время этой короткой перестрелки то ли из-за неверных действий водителя, то ли из-за скользкой дороги (ночью прошел дождь) на первом же повороте грузовик занесло, и он упал под откос. Было еще темно.

Через три дня последний из троих, остававшийся в живых механик умер, не приходя в сознание. Его состояние не позволило узнать от него какие-либо подробности о деятельности его умерших товарищей и о возможных сообщниках. Последующее расследование (которое подтвердило версию полицейских) в этом смысле также ничего не дало. Среди прочих допросили также Пройетти Ремо, хозяина остерии в Тибуртино, члена коммунистической партии со времен подполья, а также Сегре Давиде, студента, еврея: они были в партизанском отряде вместе с Манкузо. Но ни тот, ни другой не имели никакого отношения к этой истории. В конце концов дело сдали в архив.

8

Мать не присутствовала на похоронах сына, да и потом она так и не нашла в себе силы поехать на кладбище Верано, где похоронили Нино, недалеко от их прежней квартиры в районе Сан Лоренцо, в которой он вырос. У нее подкашивались ноги от одной мысли — найти сына за этой ужасной кладбищенской стеной, нелепой границей, вдоль которой, будучи ребенком, он столько раз носился, играя, как будто она его не касалась. Венок из красных гвоздик «От товарищей» засох над маленькой могилой, на которую мать так и не пришла. Не она украшала ее время от времени букетиками дешевых цветов.

Она даже не плакала: перед Узеппе приходилось притворяться, а в присутствии посторонних она сдерживалась: ей казалось, стоило издать лишь стон, как за ним, подобно прорванной плотине, вырвались бы страшные крики, от которых она сошла бы с ума.

Тогда ее поместили бы в психиатрическую лечебницу, и бедный маленький Узеппе остался бы совсем один. Она кричала только во сне. Когда ей удавалось заснуть, она слышала страшные вопли, свои вопли. Но они звучали только у нее в голове, в доме стояла тишина.

Она не спала, а скорее дремала, часто просыпаясь. Случалось, что ночью она, проснувшись, встречала глаза бодрствующего Узеппе, в которых читался немой вопрос. Однако он ни о чем ни разу ее не спросил.

В последние годы Ида вообразила, что ее сын Ниннуццо неуязвим. Теперь ей тяжело было свыкнуться с мыслью, что жизнь на земле продолжалась уже без него. Смерть Нино, такая быстрая для него самого, стала долгой для Иды. Она почувствовала это после похорон, на которых не присутствовала. С этого момента сын как бы разделился на множество двойников, каждый из которых по-разному мучил ее. Первый из них — тот Нино, веселый и развязный, которого она видела в последний раз бегущим вместе с Красавицей через двор дома на улице Бодони. Для Иды он все еще бродил где-то по земле. Она даже говорила себе, что если пойти по окружности земного шара, пересекая границы, то можно его встретить. Поэтому она иногда очертя голову устремлялась на поиски сына, как путник, не знающий дороги. Каждый раз на улице ее поджидал все тот же ужасный полуденный свет, слепящий и неподвижный, те же нереальные расстояния и те же искаженные непристойные формы, в которые город превратился для нее со дня «опознания тела» в больнице Сан Джованни. Поскольку зрение ее сильно ухудшилось, уже несколько месяцев она носила очки, на которые теперь, выходя, надевала еще и вторые, темные, чтобы хоть немного приглушить ослепительный свет улицы. Так, в сумраке, как во время затемнения, она и искала своего беглеца, не надеясь найти его. Иногда ей казалось, что она узнает сына в насмешливом пареньке, подающем ей знаки из подворотни, или в другом, сидящем на мотоцикле в развевающейся по ветру куртке и собирающемся тронуться с места, или еще в одном, курчавом и одетом в ветровку, который быстро сворачивал за угол… Задыхаясь, она бросалась вдогонку, хотя знала, что бежит за призраком.

Ида прекращала погоню, когда доходила до изнеможения, до почти потери ощущения событий, людей, да и своей собственной личности. Она не помнила, кто она такая, где ее дом. Некоторое время Ида переходила, качаясь, с одной стороны улицы на другую среди потока машин и толпы прохожих, не обращаясь ни к кому за помощью, как будто находилась в мире масок, а не живых людей. Первым признаком возвращения памяти становилось для Иды появление в глубине болезненного мрака пары голубых глаз, как двух маленьких лампочек, зовущих ее немедленно домой, к брошенному в одиночестве Узеппе.

Хотя осень была теплой, Узеппе сидел дома взаперти, потому что Ида была еще не способна выводить его на прогулку в сад или за город. Природа вызывала в ней еще большее отвращение, чем городской пейзаж, так как деревья и другие растения казались ей тропическими монстрами, питающимися телом ее мертвого сына. Тут был уже другой Нино, не тот, неуловимый, который болтался по свету, а тот, которого недавно похоронили, заточили в подземную тюрьму, узкую и темную. Этот другой Нино казался ей малышом, он цеплялся за нее, плакал и просил, чтобы она дала ему поесть и не оставляла одного. Из всех двойников Нино этот был единственным, принадлежащим ей как ее плоть, но в то же время недосягаемым, затерянным в головокружительной невозможности. Нынешнее жилище Нино в районе Сан Лоренцо превратилось в место, более удаленное, чем Северный полюс или Индия, обычными путями добраться до него было невозможно. Иногда Ида мечтала добрести туда по подземным переходам и каналам; она вставала на колени и прикладывала ухо к земле в надежде услышать, как бьется сердце сына.

Третий Нино был хуже всех прочих, Ида его боялась. Он представал перед ней таким, каким она увидела его на носилках, в день опознания тела: с волосами и лицом, запачканными грязью, со струйкой крови, вытекающей из носа, как будто он вернулся после драки, после проведенной вне дома ночи. Веки его были опущены, он как будто не замечал ее, но в то же время из-под длинных ресниц с ненавистью смотрел на нее и, сморщив губы, говорил: «Убирайся прочь! Ты во всем виновата. Зачем меня родила?»

Ида знала, что этот Нино, как и другие, существовал только в ее больном мозгу. Однако она боялась его, особенно по ночам, боялась, что он появится, встанет где-нибудь за дверью или в уголке и начнет упрекать: «Зачем меня родила? Во всем виновата ты». Она пугалась, как будто была убийцей, боялась выйти в темный коридор и даже лежать в кровати с потушенным светом. Чтобы не мешать спящему Узеппе, она накинула на лампу у изголовья кровати кусок ткани, но так, чтобы свет был направлен ей в лицо. В таком положении она проводила иногда всю ночь. Это было нечто вроде допроса с пристрастием, который она сама себе неосознанно устраивала, чтобы Нино простил ее. На допросе этом, вместо того, чтобы оправдываться, она сама на себя наговаривала. Это она убила Нино. Ида перечисляла в уме одно за другим бесчисленные доказательства своего преступления, с первого вздоха новорожденного, с первого кормления грудью до последней минуты, когда она не помешала ему умереть (любым способом, может быть, прибегнув даже к услугам полиции)… Но вдруг из обвиняемой Ида превращалась в обвинительницу, упрекая Нино, называя его хулиганом и негодяем, как случалось в те времена, когда он жил еще дома. Это утешало ее на мгновение, как будто Нино при этом присутствовал и все слышал. Но тут же, вздрогнув, она вспоминала, что он больше нигде не живет.

Поскольку по ночам Ида почти не спала, днем из-за усталости она то и дело дремала. Но сквозь дрему она постоянно слышала непрекращающийся звук шажков Узеппе в его зимних сапожках: тик, тик, тик… «Ты виновата, ты, ма. Виновата ты. Виновата ты».

Однако через несколько недель ежедневные стычки Иды с двойниками Нино закончились, и все они мало-помалу слились в один одинокий образ. Этот Нино был уже не жив, но еще не мертв. Он беспокойно носился по земле, на которой ему негде было остановиться. Ему хотелось дышать, вдыхать кислород растений, но у него не было легких. Ему хотелось волочиться за девушками, играть с друзьями, собаками, кошками, но никто его не видел и не слышал. Ему хотелось надеть красивую американскую рубашку, выставленную в витрине магазина, сесть за руль машины и прокатиться с ветерком, откусить кусок булки, но у него не было ни тела, ни рук, ни ног. Он уже не был живым, но продолжал испытывать самую ужасную тоску: тоску по жизни. Ида чувствовала, как в этой невозможной форме он постоянно присутствует поблизости, как он отчаянно пытается зацепиться за какой-нибудь предмет, например мусорный бак, лишь бы удержаться среди живых. Тогда Иде страстно хотелось увидеть его хоть на мгновение, чтобы только сказать ему: «Ниннуццо!», и как в галлюцинации услышать ответ: «Ма!!». Она начинала метаться по кухне, натыкаясь на стены, зовя вполголоса, чтобы не услышал Узеппе: «Где ты, Ниннарьедду?» Она физически, телом чувствовала, что он был не только рядом, но повсюду, корчась от желания жить, завидуя последней букашке и даже нитке, продетой в иголку. Он больше не обвинял ее, а повторял только: «Ма, помоги!».

Ида никогда не верила в существование какого-либо бога, она никогда не думала о Боге, и уж, тем более, не молилась. Вероятно, единственной в ее жизни молитвой стала та, которая вырвалась у нее однажды, ближе к вечеру, на кухне дома на улице Бодони: «Господи! Дай ему покой! Сделай так, чтобы он умер окончательно».

Погода стояла неопределенная, изменчивая, скорей мартовская, чем ноябрьская. Каждое утро Ида страшилась появления солнца, потому что оно выставляло напоказ отвратительную наглость предметов и людей, которым не было дела до невыносимого отсутствия Нино. Ей становилось немного легче, как после принятия лекарства, если утром, встав, она видела над городом свинцовое небо, покрытое облаками до горизонта, без единого просвета.

Одним таким дождливым осенним утром (со времени похорон прошло четыре-пять дней, Ида еще не вышла на работу) около одиннадцати часов кто-то поскребся в дверь квартиры. Узеппе вскочил, устремляясь на этот слабый, неверный звук, как будто, сам того не зная, ждал его. Он бросился к двери, не говоря ни слова, с дрожащими побледневшими губами. В ответ на звук его шажков из-за двери раздалось слабое скуление.

Дверь только-только начала открываться, как сильный толчок снаружи распахнул ее. Узеппе оказался в объятиях собачьих лап. Красавица вертелась вокруг него вьюном, успевая шершавым языком облизывать ему лицо.

Даже если бы она превратилась, скажем, в медведя или в какое-нибудь доисторическое или мифическое животное, Узеппе все равно узнал бы ее. Однако никто, кроме него, не распознал бы теперь в этой грязной бродячей собаке прежнюю холеную Красавицу. За несколько дней сытая, чистая синьора стала похожа на нищенку. Сильно похудевшая, с торчащими ребрами, с шерстью, превратившейся в корку из грязи (ее когда-то пышный хвост болтался как старая веревка), Красавица выглядела ужасающе, хуже ведьмы. И все же в ее глазах, хоть и подернутых дымкой печали, усталости и голода, можно было увидеть светлую, чистую душу. Радуясь встрече с Узеппе, выбившаяся из сил собака обретала прежнюю энергию. Никому не дано было узнать, через какие испытания ей пришлось пройти, чтобы добраться до своей единственной настоящей семьи. По-видимому, она находилась в кузове грузовика во время аварии. Наверное, благодаря собачьей интуиции ей удалось ускользнуть от полицейских и санитаров, и она добежала, никем не замеченная, следуя за машиной «скорой помощи» до больницы Сан Джованни, а потом бродила вдоль ее стен, и никто не посмел ее прогнать. Затем она проводила гроб с телом хозяина на кладбище и с тех пор не отходила от могилы. Но, может быть, она, как и Ида, бродила в поисках Нино по Риму и даже по Неаполю, или еще где-нибудь по земле, следуя за запахами, оставленными им, все еще живыми и свежими? Никто никогда этого не узнает. История скитаний Красавицы навсегда осталась ее личной тайной, о которой даже Узеппе никогда ее не спрашивал… Между тем, стоя в дверях, он повторял слабым голосом, в котором слышались нотки паники: «Красавица… Красавица…», и собака отвечала ему на языке любви, который для несведущих звучал так: «Ггрези грруии хумп хумп хумп», что в переводе (для Узеппе, впрочем, излишнем) означало: «Теперь во всем мире у меня остался ты один, и никто никогда не сможет нас разлучить».

Они стали жить втроем на улице Бодони, и с этого дня у Узеппе появилась еще одна мать. Действительно, в отличие от Блица, Красавица с самого начала питала к Узеппе любовь иную, чем к Нино. По отношению к старшему хозяину она чувствовала себя подругой-рабыней, а к маленькому Узеппе — нянькой и защитницей. Появление матери-Красавицы было удачей для малыша, потому что его мать Ида не только сильно постарела (на улице незнакомые прохожие принимали их за бабушку с внуком), но и поведение ее стало странным, как будто она впала в детство.

После небольшого перерыва Ида снова вышла на работу. Ее ученики, зная, что бедная учительница потеряла сына, сначала по-своему выказывали ей уважительное сочувствие: некоторые клали на учительский стол букетики цветов (она даже не прикасалась к ним, а смотрела на них испуганно, как будто это были, скажем, пиявки). Большинство учеников в классе старались вести себя хорошо, не шалили; но ведь нельзя требовать невозможного от сорока первоклашек, которые и знали-то свою учительницу всего два месяца. Зимой 1946 года педагогическая репутация Иды начала неудержимо падать.

До сих пор, несмотря на трудные времена, она была хорошей учительницей. Конечно, ее методика не могла считаться передовой, напротив, она всего лишь передавала своим маленьким ученикам те ограниченные знания и понятия, которые она получила от своих учительниц в младших классах, а те, в свою очередь — от собственных учителей. В разные периоды своей работы, в соответствии с указаниями властей, в диктанты и сочинения она включала короля, дуче, Родину, славу, исторические битвы. Однако она делала это, не задумываясь о сути, потому что история, как и Бог, никогда не были предметом ее размышлений. Говоря о том, что Ида была хорошей учительницей, мы имели в виду, что работа с детьми была ее единственным призванием (да и сама она, как уже было сказано выше, так никогда и не повзрослела). Властям она подчинялась так, как это делают дети, а не так, как сами власти это понимали. Поэтому в классе, среди учеников, и только там, Ида пользовалась даже некоторым естественным авторитетом, возможно, потому также, что дети чувствовали, как самим своим существованием они защищали ее от страха перед жизнью, который учительница испытывала вместе с учениками. Они уважали ее, как дети уважают того, кому они покровительствуют: например ослика. Такие естественные отношения между Идой и ее учениками продолжались почти четверть века, пережив смерть ее мужа Альфио, отца, матери, пережив расовые законы, войну, голод и массовые убийства. Это было как чашечка чудесного цветка на тонком стебле, раскрывающаяся каждое утро, даже когда стебель этот сгибался под напором северного холодного ветра. Но зимой 1946 года цветение это, казавшееся вечным, прекратилось.

Ухудшение отношений началось на самом деле еще осенью, с отлучения Узеппе от школы. Хотя Узеппе сам бежал оттуда (повинуясь инстинкту, который гонит раненое животное в нору), Ида почувствовала себя (возможно, неосознанно) оскорбленной целым миром, как если бы ее малыша отшвырнули в зону неприкасаемых. И она сделала выбор: находиться в этой зоне вместе с ним, всегда: ее настоящее место было тут. Возможно, это произошло независимо от ее желания, но теперь единственной территорией детства для нее стал Узеппе. С этого момента те единственные существа, с которыми она могла общаться, — дети — стали внушать ей страх, как и мир взрослых людей. Ида Манкузо, вернувшаяся к своим маленьким питомцам после похорон сына, не была уже их прежней учительницей. Она была новичком-каторжником, прибывшим к месту работы старых каторжников после долгого изнуряющего этапа по Сибири.

После первых бессонных ночей она по вечерам теперь буквально спала стоя. Ида так сильно хотела разыскать сына, что надеялась встретить его хотя бы во сне. Однако в снах ее Нино не появлялся, в большинстве случаев там не было ни одного живого существа. Например, перед ней простирается огромная, без горизонтов, песчаная равнина, возможно, древнее подземное царство, где-то в Египте или в Индии. Насколько хватает глаз, равнина эта засажена перпендикулярными каменными плитами с непонятными экзотическими надписями. Кажется, надписи эти сообщают о чем-то очень важном тому, кто сумеет их прочесть. Но никого, кроме Иды, нет, а она не умеет читать.

Или же ей снится бескрайний грязный едва колышущийся океан, на его поверхности плавает множество форменных предметов, которые прежде были одеждой, мешками, домашней утварью или другими обиходными вещами, ставшие теперь мятыми, бесцветными, неузнаваемыми. Никаких следов биологической материи, даже мертвой, но почему-то эти неодушевленные предметы выражают идею смерти сильнее, чем если бы на их месте плавали мертвые тела. Здесь тоже не существует линии горизонта. Над водой вместо неба висит что-то вроде мутного вогнутого зеркала, хаотически неотчетливо, как угасающая память, отражающего океан.

В другой раз во сне Ида одиноко бродит по огороженной территории, среди груд ржавого железа, огромных, как динозавры, рядом с ней, такой маленькой. Она тревожно вслушивается в надежде услышать хоть какой-нибудь человеческий голос, хоть стон умирающего. Но единственный звук, который она слышит — рев сирены, да и тот в виде эха, доносящегося из бог знает какого далекого тысячелетия.

После таких снов, вскакивая на звон будильника, Ида чувствовала себя такой потерянной и разбитой, что даже одевалась с трудом. Однажды утром, в классе, сняв пальто и принявшись писать что-то на доске, она услышала, как у нее за спиной по рядам парт прошел смешок. Дело в том, что пола платья у нее сзади зацепилась за пояс, обнажив узкую полоску бедра над резинкой чулка, изношенной и свившейся в жгут. Поняв, в чем дело, Ида от стыда покраснела пуще, чем грешник при виде своих грехов, выставленных на обозрение Страшного Суда.

В этот период она часто производила на своих учеников комическое впечатление. Однажды утром, едва сев за учительский стол, Ида заснула (возможно, из-за снотворного, которое принимала по вечерам). Проснувшись от гвалта учеников, она почему-то подумала, что находится в трамвае, и сказала, обращаясь к одному из сидящих на первой парте: «Быстрей, быстрей, мы выходим на следующей остановке!» Она то и дело спотыкалась о ступеньки кафедры, или же, вместо того, чтобы подойти к доске, направлялась к двери, или путала слова (например, вместо того, чтобы сказать ученику: «Возьми тетрадь!», она сказала: «Выпей кофе!»). Когда она объясняла урок своим маленьким слушателям, ее голос звучал, как расстроенная шарманка, иногда прерываясь, а лицо принимало растерянное и тупое выражение, она не могла вспомнить, о чем только что говорила. Ида пыталась, как обычно, водить по бумаге рукой неспособного ученика, но у нее самой руки так дрожали, что буквы получались до смешного кривые. Некоторые ее уроки казались ученикам комическим представлением.

Дисциплина в классе, которую она раньше поддерживала без особого труда, ухудшалась день ото дня. Даже новичок в школе безошибочно определил бы двери ее класса по беспрерывному шуму и гаму, которые оттуда доносились. Иногда шум этот становился таким сильным, что обеспокоенный служитель заглядывал в класс. Несколько раз пришла даже директриса, которая, правда, удалилась, ничего не сказав. Однако на лицах коллег, казалось Иде, читались безжалостные угрозы: доклад в Министерство о ее профессиональной непригодности и, как следствие, потеря места… На самом деле по отношению к ней коллеги проявляли снисходительность из-за ее прошлых заслуг и недавних испытаний: жертва войны, мать, потерявшая старшего сына, героя-партизана, а теперь воспитывающая младшего, неизвестно откуда взявшегося (в школе почему-то считали, что, овдовев, Ида сошлась с одним близким родственником: этим они объясняли себе неврастеничность малыша).

Родители учеников, узнав о плохом поведении своих отпрысков, жалели Иду и даже советовали ей применять телесные наказания. Но за всю свою жизнь Ида ни разу никого не ударила, даже своего непослушного первенца, даже дворняжку Блица, выросшего на улице, на свободе, и вначале справлявшего свою собачью нужду прямо в квартире! Сама мысль не только о наказании, но даже об устрашении вызывала у Иды отторжение. В классе, среди всеобщего гвалта, она беспомощно билась, как ведомая на казнь. Все, что она могла сделать, — это упрашивать, сложив руки как во время молитвы, пробираясь среди разбушевавшихся учеников: «Тсс…Тсс… Тише, тише…». Ее первоклашки начинали казаться ей не детьми, а злыми карликами; их лица сливались в одно огромное враждебное злобное взрослое лицо. «Тсс…тсс…». Единственной надеждой в этом аду было то, что рано или поздно прозвенит звонок с уроков и освободит ее. Тогда она, как последний из нерадивых учеников, торопилась покинуть школу. Она бежала на улицу Бодони, к Узеппе.

Однако прежде ей нужно было зайти в лавки за продуктами. Нередко в те дни она сбивалась с пути, и ей приходилось возвращаться назад, плутая в знакомом квартале, как в чужой и враждебной стране. В один из таких дней по другую сторону улицы, заваленной искореженными рельсами, она увидела бросившуюся ей навстречу старуху, смеющуюся и безобразную. Старуха эта приближалась, широко и неровно шагая, возбужденно размахивая руками и приветствуя Иду радостными гортанными возгласами. Ида попятилась от нее, как от привидения, сразу же узнав в старухе Вильму (хотя и сильно изменившуюся), пророчицу из гетто, которую она никогда больше не встречала и которая, по ее предположениям, должна была быть отправлена в концлагерь и умереть там вместе с другими евреями из гетто. Но Вильме удалось спастись, она нашла убежище в монастыре своей знаменитой Монахини. О Вильме, в разных вариантах, рассказывают историю, произошедшую с ней во время большой немецкой облавы в субботу, 16 октября 1943 года. Говорят, что накануне, в пятницу, 15 октября вечером, плачущая, запыхавшаяся Вильма прибежала в еврейский квартал, с улицы громко взывая к жителям, которые в это время по домам готовились к субботним молитвам. Глашатай-оборванка со слезами заклинала всех бежать, вместе с детьми и стариками, взяв с собой только самое ценное, потому что час облавы (которую она столько раз предсказывала) наступил: на рассвете приедут немцы на грузовиках, ее Синьора уже видела списки… На крики многие жители выглянули из окон, некоторые вышли к воротам, но никто ей не поверил. Несколько дней тому назад немцы (которых считали жестокими, но держащими слово) подписали обязательство не трогать еврейское население Рима, получив взамен требуемый выкуп: пятьдесят килограммов золота, чудесным образом собранного благодаря помощи всего города. Как и прежде, Вильму сочли сумасшедшей фантазеркой, и жители гетто вернулись к своим молитвам, оставив ее одну на улице. В тот вечер шел проливной дождь, и вспотевшая Вильма, возвращаясь в монастырь, вся промокла; у нее начался сильный жар, какой бывает обычно у животных, а не у людей. После болезни она поднялась другим человеком; ничего не помнила и казалась счастливой. Говорила она теперь совсем непонятно, но никому не досаждала, а работала по-прежнему, как вьючное животное, продолжая пользоваться двойным покровительством — Синьоры и Монахини, которая однажды в воскресенье даже окрестила ее в церкви Святой Цецилии. В дальнейшем выяснилось, что в детстве Вильму уже крестили: так она в своей жизни дважды прошла обряд крещения.

Теперь это было некое бесполое существо, без возраста, хотя по многим признакам было видно, что она стара. Волосы у нее были седыми и росли пучками, между которыми там и сям виднелась голая кожа розоватого цвета. Волосы были подхвачены голубоватой ленточкой, завязанной надо лбом. Хотя дело происходило зимой, на ней было легкое летнее платьишко (чистое и вполне приличное); чулок на ногах не было, но, однако, казалось, что ей жарко. Она громко и радостно смеялась, как будто давно уже ждала этой встречи с Идой, и лихорадочно размахивала руками наподобие жрицы или вакханки, рассекая ими воздух. Казалось, ей не терпелось сообщить Иде какое-то радостное известие, но с губ ее срывались лишь грубые нечленораздельные звуки. Вильма, словно оправдываясь за них, смеялась и трогала себя за горло, как бы указывая на некую болезнь. Она была беззубой, а блеск ее глаз, и всегда чрезвычайный, стал теперь почти невыносимым.

Испытывая неприятное чувство, как от встречи с призраком, Ида попыталась улизнуть. Однако вскоре и сама Вильма исчезла так же быстро, как и появилась, бегом вернувшись на ту сторону улицы, как будто торопясь на какую-то срочную встречу.

Ида никогда больше не видела ее, но я думаю, что она жила еще долго: мне кажется, я недавно встретила ее среди старух, которые каждый день приносят еду бездомным кошкам, бродящим по развалинам Театра Марцелла и других римских памятников. Волосы у нее по-прежнему были перевязаны ленточкой, хотя от них осталось всего несколько пушистых прядей. Да и одета она была опять в легкое платьишко, бедное, но приличное, а голые ноги без чулок были покрыты маленькими темными пятнами — возможно, из-за какой-то болезни крови. Она сидела на земле посреди кошек и говорила им что-то все так же нечленораздельно; по тембру ее голос напоминал теперь детский. Кошки терлись о ее ноги и отвечали ей: было ясно, что они прекрасно понимали ее речь, а она в их компании, забыв обо всем, чувствовала себя счастливой, как будто общалась с небесами.

Тем временем в этот первый послевоенный год великие державы посредством встреч на высшем уровне, процессов над главными военными преступниками, вмешательств и невмешательств пытались восстановить порядок в мире. Однако мечты о великих социальных изменениях, с таким нетерпением ожидавшихся некоторым и нашими героями (в частности, Джузеппе Вторым и Квадратом), повсюду — на востоке и на западе превращались в прах или же отступали все дальше и дальше как мираж. В Италии после установления республиканского строя даже рабочие партии участвовали в правительстве. После стольких лет фашизма это было, конечно, роскошью, но новые покровы скрывали старый уцелевший каркас. Дуче и его приспешников похоронили, королевскую семью отправили в эмиграцию, но кукловоды, держащие нити в своих руках, не были видны за кулисами, даже когда меняли декорации. Крупные землевладельцы продолжали владеть землей, промышленники — заводами и станками, офицеры — званиями, архиепископы — епархиями. Богатые жили за счет бедных, которые, в свою очередь, старались разбогатеть, как обычно происходит в этом мире. Что касается Иды Рамундо, то она не находилась ни среди богатых, ни среди бедняков; она принадлежала к третьей, (исчезающей?) группе населения, которая живет и умирает незаметно, лишь изредка напоминая о себе заголовками криминальной хроники. К тому же осенью и зимой 1946 года наша Ида жила, окруженная неким магнитным полем, которое не позволяло ей даже и думать о том, что происходит на планете Земля. О событиях того года — политической борьбе, смене правительств — она почти ничего не знала. Ее единственной социальной проблемой (вдобавок к низкой зарплате в условиях дороговизны) был теперь страх, что ее выгонят с работы из-за профессиональной непригодности. Мы уже говорили, что Ида не читала газет. С тех пор, как закончилась война и немцы ушли, мир взрослых снова оставил ее одну, выбросив на берег, как океан после бури выбрасывает на песок мелкие обломки.

В июне впервые в жизни Ида голосовала. Поскольку ходили слухи, что неучастие в выборах будет рассматриваться как провинность в отношении властей, она проголосовала утром, вместе с самыми дисциплинированными избирателями. Ида голосовала за «республику» и «коммунизм»: так ей посоветовал хозяин остерии Ремо. Сама Ида, правда, выбрала бы «анархистов» в память об отце, но недовольный Ремо категорически не одобрил ее выбора, сказав к тому же, что такой партии в списках нет.

До конца года Ремо еще пару раз заходил на улицу Бодони, считая своим долгом не оставлять без внимания мать товарища Червонного Туза. Во время этих визитов Ида чувствовала себя неловко, не зная, чем занять гостя и о чем с ним говорить, она лишь то и дело умоляла Узеппе и Красавицу посидеть спокойно и не шуметь. Ремо, со своей стороны, понимал, что лучше было не говорить о Нино с бедной матерью. Он рассуждал о политике, предмете своей главной страсти. В отличие от Нино, Ремо верил в будущее и надеялся на лучшее, приводя в доказательство, что мир меняется, разные события: борьбу колониальных народов, гражданские войны в Китае и Греции, движение Хо Ши Мина в Индокитае, а в Италии — забастовки и столкновения крестьян и рабочих с полицией. На этот раз, говорил он, никто не сможет остановить народное движение. Теперь не 1918 год! Разве не Красная Армия разгромила гитлеровцев? А тут, в Италии, разве не члены гарибальдийских отрядов («Серп и Молот») организовали движение Сопротивления? Кто сможет теперь остановить народ?! Отступления, предательства и затяжки, на которые жаловался Нино, по словам Ремо, — всего лишь тактические ходы, которые в политике всегда нужно учитывать. Заслугу этой тактики, как и всякой прочей, приводящей к победе и окончательному освобождению, он приписывал одному-единственному — гению товарища Тольятти. Не было таких бед и социальных проблем — явствовало из слов Ремо, — из которых товарищ Тольятти, направляемый своим внутренним чутьем, не нашел бы выхода, теперь или в будущем. Он уже сейчас все просчитал вперед, и сам товарищ Сталин, говорил Ремо, не принимал никакого важного решения, не посоветовавшись с товарищем Тольятти. Оба они знали лучше других, каким путем идти — путем, указанным товарищем Лениным, основанным на трудах Карла Маркса. Это были научные истины, зрелые и проверенные на практике. Народы уже двинулись вперед, следуя директивам великих вождей прошлого и настоящего. По всем признакам наступало время Нового Мира. «Вот мы с вами, синьора, сидим тут сегодня и разговариваем, а завтра увидим рождение Нового Мира!».

Это гарантировал Иде товарищ Ремо, и страстная вера горела в его серьезных, глубоко посаженных глазах на худом смуглом лице дровосека и каменотеса.

Ида, сидя напротив него в холодной кухоньке квартиры на улице Бодони, спрашивала себя, будет ли в этом величественном Новом Мире место для маленьких Узеппе.

В ночь на 1 января 1947 года Рим провожал уходящий год грохотом петард и хлопушек.

…1947

Январь–июнь

В Сицилии, в ответ на борьбу крестьян и батраков за выживание, землевладельцы организуют серию убийств профсоюзных активистов.

В Риме Конституционное собрание, при согласии коммунистов, подтверждает Конкордат между государством и церковью, заключенный с Ватиканом еще фашистским режимом. В Греции продолжается гражданская война. Англия требует вмешательства Соединенных Штатов, чтобы поддержать монархический режим в борьбе против партизан. По этому случаю президент Трумэн, выступая с речью перед Конгрессом, объявляет о намерении США вмешиваться в конфликты не только в Греции, но в любой стране, подвергающейся коммунистической угрозе, и призывает все государства защищаться от красной опасности (доктрина Трумэна). Это новое направление внешней политики США означает отказ от союзнических отношений Второй мировой войны и начало холодной войны между двумя блоками по обе стороны «железного занавеса».

Следуя ближайшим и отдаленным задачам холодной войны, которые в первую очередь требуют контроля над малыми странами, две сверхдержавы (США и СССР) прибегают к рычагам давления, свойственным каждой из них: финансовым со стороны США и откровенно принудительным со стороны сталинской России. Через план Маршалла, посредством массированной экономической помощи США вмешиваются в разрешение внутренних кризисов в странах своего блока, разрушенных войной (включая Италию и Западную Германию). СССР же навязывает советский строй странам-сателлитам и использует их и без того истощенные материальные ресурсы.

Немедленно возобновляется гонка вооружений и особенно соревнование в области атомного оружия, до сих пор бывшего монополией Соединенных Штатов.

В странах западного блока обостряется внутренняя борьба между правыми и центристскими партиями, с одной стороны, и левыми — с другой.

В Греции продолжается гражданская война. В Китае победоносно заканчивается наступление Красной Армии. Во Вьетнаме Хо Ши Мин отклоняет условия перемирия, предложенные Францией.

В Сицилии мирная демонстрация крестьян заканчивается кровавой расправой, предательски организованной местным бандитом по заказу землевладельцев.

В Италии формируется новое правительство, руководимое Де Гаспери (партия центра), не включающее коммунистов.

Июль–сентябрь

После тридцатилетней борьбы с Великобританией под руководством Махатмы Ганди, с использованием ненасильственных методов пассивного сопротивления, Индия добивается независимости. Ее территория делится на два государства: Индию с большинством последователей индуистской религии, и Пакистан, где большинство населения — мусульмане. Тысячи беженцев с обеих сторон ищут убежища соответственно в той или другой стране. Между ними вспыхивает кровавый конфликт, унесший миллион жизней.

Процесс приобретения независимости колониями (начавшийся еще в первые десятилетия XX века и ускорившийся под влиянием политических событий в мире) находится в заключительной стадии. Метрополии предчувствуют распад колониальных империй, многие из них не оказывают сопротивления. На смену колониализму приходит неоколониализм, то есть экономическое подчинение бывших колоний путем приобретения источников сырья, промышленных предприятий и превращения этих стран (разумеется, слаборазвитых) в огромные рынки сбыта собственных товаров, включая оружие.

Октябрь–декабрь

В Восточном блоке создается Коминформ (Информационный центр европейских коммунистических партий).

Прекращаются переговоры между великими державами по поводу проблемы разделенной Германии.

Продолжается лихорадочная гонка за атомными секретами США, расцвет шпионской деятельности, арест шпионов, смертные приговоры…

В разных районах Италии — забастовки, столкновения с полицией, убийства.

В США производят первое ракетное оружие, уже испытанное Германией во Второй мировой войне.

1

…С их невесомостью

в мире гирь…

…С этой безмерностью

в мире мер.

Марина Цветаева

«Алло! Кто говорит? Это Узеппе. Кто говорит?» — «Алло, это я, твоя мама. Что ты хочешь мне сказать, Узеппе?» — «Алло? Кто это? Говорит Узеппе. Кто у телефона? Алло!» — «Извините, синьора (в разговор вмешивается Лена-Лена), он попросил меня набрать номер, а сам не может ничего сказать!»

Слышится еле сдерживаемый смех Лены-Лены и заливистый лай Красавицы. Потом, после короткого едва слышного спора на другом конце провода трубку поспешно кладут на место.

Телефон Иде установили в конце зимы, и это был первый звонок из дома (она дала номер школьного телефона привратнице и Лене-Лене, прося, однако, звонить ей только в экстренных случаях). Узеппе, особенно вначале, не мог удержаться от искушения испробовать говорящий предмет, висящий на стене, хоть и не умел им пользоваться. Услышав звонок (Ида звонила каждый день в половине одиннадцатого, во время перемены), Узеппе бросался к телефону, а вместе с ним и Красавица, но, по правде сказать, на вопросы матери отвечал лишь: «Алло! Кто говорит? Это Узеппе. Кто говорит?» Ида была единственным человеком, звонившим по этому номеру, да и Узеппе не знал в Риме никого, кому он мог бы позвонить. Однажды он случайно набрал номер, состоящий всего из двух цифр, и попал в Службу точного времени. Услышав женский голос, он стал настойчиво спрашивать: «Алло, кто говорит?», а телефонистка упрямо повторяла: «Одиннадцать часов сорок одна минута». В другой раз позвонили рано утром: ошиблись номером. Мужчина на другом конце провода, хоть сам был виноват, почему-то рассердился на Узеппе. Через несколько дней невежливый и бесполезный предмет вообще перестал интересовать Узеппе. На звонок Иды теперь отвечал робкий, нетерпеливый, почти рассеянный голосок сына: «Да-а-а». — «Ты поел?» — «Да-а-а». — «Все в порядке?» — «Да-а-а». Потом Узеппе сразу же говорил: «Пока», и вешал трубку.

В течение зимы болезнь не мучила Узеппе. На следующий день после первого ноябрьского приступа Ида побежала к докторше. Она рассказала ей о своей болезни в детстве, о которой она прежде никому не говорила, даже мужу. Рассказывая, она снова в мельчайших подробностях пережила прогулку в Монтальто на ослике, в сопровождении отца, а также визит к врачу — другу семьи, который развеселил ее, пощекотав… Но докторша в своей обычной резкой манере прервала ее запутанный рассказ, авторитетно заявив: «Нет, синьора! Доказано, что некоторые болезни не передаются по наследству. В крайнем случае, можно унаследовать предрасположенность к некоторым заболеваниям, да и это не доказано. В вашем случае речь наверняка шла о другой болезни: об истерическом неврозе, теперь же перед нами симптомы абсолютного другого порядка». (Про себя она пробормотала: «Я сразу заметила нечто странное во взгляде ребенка».) В заключение докторша написала на рецептурном листе адрес врача-специалиста, который мог при необходимости сделать малышу электроэнцефалограмму. Непонятное слово испугало Иду. Мы уже знаем, что невидимое царство электричества всегда вызывало у нее недоверие, как у дикарки. Ребенком при виде молний и звуках грома она в страхе пряталась (чаще всего — под полы отцовского плаща), да и теперь, состарившись, дрожала от страха, если приходилось трогать провода или менять электрическую лампочку. Услышав впервые в жизни длинное грозное слово, она подняла на докторшу широко раскрытые от испуга глаза, как будто та говорила об электрическом стуле. Но, оробев от безапелляционных манер докторши, она не осмелилась показать свое невежество.

То, что случилось с Нино сразу после этого визита, отвлекло ее от всех других забот, и консультация специалиста перестала ее занимать. По правде говоря, она боялась диагноза, который мог поставить неизвестный ей профессор, как смертного приговора, не подлежащего обжалованию.

Обманчивое улучшение самочувствия сына позволяло Иде не принимать срочных мер. Действительно, неизвестный недуг, подтачивавший малыша вплоть до осени, казалось, отступил, обессилев во время первого приступа. Болезнь еле-еле давала о себе знать, а иногда и вовсе исчезала, как будто считала свою задачу выполненной. Когда вечером перед сном Ида давала сыну успокоительную микстуру, тот жадно вытягивал губы, как младенец к материнской груди, и вскоре засыпал крепким безмятежным сном, лежа на спине и закинув за голову руки со сжатыми кулаками. Так он спал не менее десяти часов. Маленькая ранка у него на языке заживала, и от приступа 16 ноября не оставалось никаких следов, разве только знавшие его раньше люди отмечали в глазах Узеппе («слишком красивых», как сказала докторша) нечто новое, сказочное, что, возможно, появилось и в глазах моряков-первооткрывателей после пересечения ими безымянных, еще не нанесенных на карту океанов. Узеппе, в отличие от них, ничего не знал о своем путешествии, но на сетчатке глаз у него запечатлелось перевернутое изображение мира, как у некоторых перелетных птиц, которые днем, наряду с солнцем, видят также и невидимое для прочих звездное небо.

Для Иды новое свойство глаз Узеппе проявлялось только в их цвете: смешение темно-синего и светло-голубого стало, если можно так выразиться, еще более чистым, почти непостижимым в своей двойной глубине. Однажды, войдя на кухню, она увидела Узеппе, тихо стоящего на ступеньке плиты, взгляды их встретились. В глазах сына Ида прочитала какое-то невыносимое знание, невыразимо мучительное и одновременно наивное. Его глаза говорили ей: «Ты об этом знаешь!» — и ничего более, никаких вопросов и ответов.

В феврале Лена-Лена устроилась на работу штопальщицей чулок, поэтому ей пришлось отказаться от посещений дома на улице Бодони. Но за Узеппе теперь присматривала Красавица, и этого было достаточно.

Прошли те времена, когда Красавицу кормили бифштексами и обихаживали в салоне для собак: все это было раньше, при жизни Нино, который сам расчесывал ей шерсть и даже массировал ее, а также промывал влажной ватой глаза и уши. Теперь Красавице приходилось довольствоваться макаронами и овощами, да иногда ей перепадал маленький кусочек мяса, который Узеппе давал ей со своей тарелки за спиной Иды. Что касается туалета, то теперь Красавица во время прогулок принимала ванны по собственному методу: она каталась по земле, а потом неистово отряхивалась, поднимая огромные тучи пыли. По правде сказать, эти ванны ей нравились больше, чем те, которые ей устраивали раньше в салоне собачьей красоты, с горячей водой и душистым мылом: она никогда их не любила.

Однако ей было нелегко привыкнуть к ограниченному пространству маленьких комнат, ведь она была приучена к прогулкам, путешествиям, а еще раньше (через своих предков) — к бескрайним азиатским пастбищам.

В течение зимы, запертая в квартире, она вынуждена была иногда справлять собачью нужду на клочки бумаги и старые газеты, но она готова была на любую жертву, лишь бы неотступно находиться рядом с Узеппе.

Несмотря на скудный рацион, она быстро восстановила крепкое тело и здоровую мускулатуру. Правда, ее белая шерсть потемнела и в некоторых местах свалялась колтуном. На ошейнике у нее все еще было написано «Красавица», но местные ребятишки прозвали ее Чернавка. От шерсти у нее исходил сильный запах псины, ее часто кусали блохи. Этот ее собачий запах прилип и к Узеппе, так что иногда другие собаки обнюхивали его в недоумении: уж не щенок ли это какой?

Собаки эти были единственными друзьями Узеппе: среди людей у него таковых не было. С наступлением тепла Красавица и Узеппе стали проводить на улице большую часть дня. Вначале Ида в свободное от работы время старалась сопровождать их, но вскоре поняла, что на своих сухих ослабевших ногах ей за ними не поспеть. Они тотчас же убегали вперед, теряясь из виду, а она оказывалась далеко позади. Едва выйдя за ворота, Красавица и Узеппе бежали в неизвестность, скача и подпрыгивая на бегу. В ответ на громкие крики Иды Красавица лаяла издали, успокаивая ее: «Все в порядке. Не беспокойся и возвращайся домой. Я присмотрю за Узеппе. Я справилась бы и со стадом в сто, двести, триста голов: неужели мне не по силам присмотреть за одним маленьким человечком?»

Волей-неволей Иде пришлось полностью положиться на Красавицу, она чувствовала, что собака не обманет ее доверия. Впрочем, что еще оставалось делать? Прогулки с Красавицей были единственным развлечением малыша: граммофон, после сцены с разбитой пластинкой, был навсегда задвинут в угол, где и пылился. Узеппе, как и Красавица, томился теперь в четырех стенах, бродя как неприкаянный, и Ида по утрам больше не осмеливалась запирать его в квартире, как она делала это зимой. После утреннего звонка Иды малыш и собака обычно сразу же выходили на улицу. Красавица быстро поняла, что звонок этот предвещал их скорую прогулку. Услышав его, она начинала скакать, громко лаять и чихать от удовольствия.

Но к обеду Красавица обязательно приводила Узеппе домой, как будто в ее огромной голове, похожей на медвежью, были спрятаны часы.

Первое время они не отходили далеко от дома; их геркулесовыми столбами[28] были: с одной стороны, набережная Тибра, с другой — склоны Авентинского холма и Порта Сан Паоло (заметим, что Красавица всегда уводила Узеппе в сторону от мрачного здания скотобойни, находящегося неподалеку). Возможно, еще и сейчас некоторые жители района Тестаччо помнят эту неразлучную одинокую парочку: огромную собаку и маленького мальчика. В некоторых важных местах, например, на площади Эмпорио, когда там появилась карусель, или на Монте Тестаччо, где иногда располагался лагерем цыганский табор, Узеппе и Красавица останавливались, сердца их бились в унисон, малыш приплясывал, а собака весело махала хвостом. Но если кто-нибудь обращал на них внимание, Узеппе поспешно убегал, и Красавица послушно следовала за ним. Весна выплеснула на улицы множество шумов, голосов, движений. Из окон доносилось: «Этторе-е! Мариза! Умбе!», а иногда: «Нино!» Услышав это имя, Узеппе менялся в лице, веки его начинали дрожать, он бросал Красавицу и порывался куда-то бежать. Красавица, в свою очередь, приподнимала уши, на мгновение становясь соучастницей безумной надежды, хоть и понимала ее бессмысленность. Она не бросалась вслед за Узеппе, а, умудренная опытом, стояла неподвижно и следила за ним взглядом, в котором читалось снисхождение. Узеппе почти сразу же виновато возвращался, и укоризненный взгляд Красавицы встречал его. В районе жило много людей, которых звали Нино, и Узеппе знал об этом.

Прекрасную весеннюю погоду, наступившую в этом году довольно рано, на три дня испортил сирокко, принесший тучи и пыльные дожди. Грязный горячий воздух пахнул пустыней. В один из таких дней с Узеппе случился второй приступ. Они едва закончили обедать, малыш ел мало и неохотно. Он остался после обеда в кухне в обществе Красавицы, а Ида пошла и прилегла на кровать. Через некоторое время Красавица начала проявлять признаки беспокойства, как случается с некоторыми животными перед началом землетрясения или какой-нибудь другой катастрофы. Она принялась бегать из кухни в спальню и обратно, так что Ида, рассердившись, прикрикнула на нее. Было три часа пополудни. Со двора доносились слабые звуки радио и голоса с велосипедной стоянки. В набухшем грязном небе раздался удар грома, хотя дождя не было. С улицы послышалась сирена проезжавшего мимо автомобиля. Как только эти звуки стихли, из кухни до Иды донесся приглушенный разговор: Узеппе испуганным запинающимся голосом произносил нараспев какие-то отрывочные фразы, а Красавица тихонько повизгивала, выражая заботу и тревогу. Малыш и собака часто разговаривали между собой, но на этот раз Идой овладело смутное беспокойство, которое заставило ее броситься на кухню. Узеппе ходил по кухне неуверенными шагами, как будто в потемках, а Красавица кружила рядом с несчастным видом няньки, не знающей, что предпринять. Увидев Иду, она бросилась к ней, как будто звала на помощь. На этот раз Ида собственными глазами увидела, как развивается кризис падучей с того момента, когда болезнь, вырвав из уст малыша ужасный крик, бросилась на него, как кровожадный хищник.

Фазы приступа так быстро сменяли одна другую, что Ида, не успев осознать собственные действия, оказалась, как и в первый раз, на коленях возле лежащего Узеппе, который уже начинал отвечать на ее зов. И хотя в этот момент голос внутри ее безжалостно заявил, что малыш обречен, она не поняла этого. Единственное, в чем Ида была в эту минуту уверена, так это в том, что отвратительный насильник, во второй раз явившийся за ее сыном, сейчас отпустит его.

Когда Узеппе, глубоко вздохнув, открыл глаза и улыбнулся своей зачарованной улыбкой, над ним склонились двое: с одной стороны — мать, с другой — Красавица-Чернавка, которая тут же лизнула его в руку и в нос, но очень осторожно, чтобы не навредить малышу. Потом она улеглась у его кровати, охраняя долгий глубокий сон Узеппе.

Поздно вечером, проснувшись, малыш увидел рядом с собой по разные стороны кровати их обеих — мать и Красавицу. «Узеппе!» — сказала Ида, а Красавица приветствовала его слабым сдержанным лаем, похожим на блеяние овечки. Узеппе приподнял голову и сказал: «Луна!». Действительно, весенний северный ветер — трамонтана, вытеснив сирокко, очистил почти все небо, на котором сияла луна, голая и чистая, как после купания. Это была та же луна, которая виднелась из окон их дома в районе Сан Лоренцо в те времена, когда Узеппе звал ее «веда» или «вастака».

Ида не могла не пойти на работу. На следующее утро, выходя, она закрыла дверь на ключ, как делала это зимой. На сердце у нее было тяжело, ей казалось, что этим она унижает Узеппе. Малыш еще спал, обхватив подушку. На полу у кровати дремала Красавица. Собака приподняла голову, ободряюще помахала хвостом («Иди, не бойся. Я присмотрю за Узеппе»). Как обычно, около одиннадцати часов Ида позвонила домой. После трех-четырех гудков она услышала привычный голосок сына: «Алло, кто говорит? У телефона Узеппе. Кто говорит?» — «Это я, мама. У тебя все в порядке?» — «Да» (слышится также лай Красавицы). — «Ты выпил кофе с молоком?» — «Да».

Разговор — тот же, что и прежде, но сегодня в голосе Узеппе послышалась дрожь. Она начала оправдываться, успокаивать сына, объясняя ему: «Я закрыла дверь, потому что вчера ты был не совсем здоров, но как только поправишься, сможешь снова гулять с Красавицей».

«Да-да…» — «Так у тебя все хорошо? Не скучай… Я вернусь около часу дня». — «Да… До свидания…»

Все казалось обычным, как будто и не было никакого приступа, но эта дрожь в голосе сына оставила у Иды тягостное ощущение… По дороге домой она даже купила сладостей на десерт: два пирожных с кремом — одно для Узеппе и одно для Красавицы. Малыш был очень доволен, что она не забыла о собаке.

От вчерашнего приступа не осталось никакого заметного следа, лишь небольшая бледность и утомленный вид, а также желание отдохнуть, что, к счастью, отвлекало Узеппе от мыслей о предательстве Иды, закрывшей дверь на ключ. Утром, очевидно, он развлекался рисованием: на кухонном столе лежали цветные карандаши и лист бумаги, весь покрытый рисунками… Однако в отсутствие Иды случился конфуз, о котором Узеппе сразу же сообщил ей, улыбнувшись неловкой извиняющейся улыбкой:

«Ма, Красавица насрала на кухонное полотенце».

Утром Ида уронила полотенце на пол, и Красавица воспользовалась им для своих нужд, полагая, что оно было оставлено для нее…

Из раковины, куда Узеппе положил полотенце, стряхнув с него лишнее в унитаз, поднималась сильная вонь. Во время этой сцены Красавица стояла в сторонке с печальным видом грешницы, хоть и не понимала, в чем ее вина… Ида даже не осмелилась сделать Узеппе замечание («Справить нужду! Насрать — плохое слово!»: малыш научился ему от старшего брата). В словах сына ей послышался упрек: это она заперла их с собакой в квартире! «Ничего страшного! Полотенце было грязным», — поспешно сказала Ида, и Узеппе, опасавшийся упреков, тут же успокоился.

Лежащий на столе рисунок изображал кольца, круги и спирали разных цветов — красные, зеленые, синие и желтые. Узеппе с гордостью объяснил: «Это ласточки», — указывая одновременно рукой на окно, за которым кружились в воздухе его «натурщицы». Ида похвалила рисунок, он казался ей очень красивым, хоть и непонятным. Но Узеппе, объяснив смысл нарисованного, тут же скомкал лист и бросил его в мусорное ведро. Он всегда поступал таким образом со своими рисунками. Если Ида протестовала, он пожимал плечами и, насупившись, принимал печальный и презрительный вид. Иногда Ида тайком извлекала из ведра эти рисунки и убирала их в один из ящиков шкафа.

Все шло, как обычно, но после обеда, когда Красавица дремала, Ида застала Узеппе сидящим в коридоре на корточках, прислонившимся к стене. Вначале ей показалось, что он просто надулся, но, подойдя, она увидела, что малыш плачет. Личико его сморщилось, как печеное яблоко. Подняв глаза на мать, он разразился глухими рыданиями и с отчаянием в голосе и животным удивлением спросил: «Ма, посему?».

На самом деле вопрос этот был обращен не к Иде, а к некой невидимой, ужасной и необъяснимой силе, но Иде опять показалось, что малыш обвиняет ее в том, что она предательски заперла его в четырех стенах. В последующие дни она поняла, что это было не совсем так. Вопрос «посему?» то и дело возвращался малышу на уста, часто совсем некстати и, по-видимому, неожиданно, иначе он постарался бы произносить его правильно. Иногда он без конца повторял его про себя: «Посему, посему, посему, посему, посему?». Но повторяемый автоматически, вопрос этот не переставал звучать настойчиво и мучительно. Казалось, он исходил от раненого животного, а не от человека. Он напоминал плач выброшенного на улицу котенка, ослика, привязанного к мельничному жернову, козлика, приносимого в жертву на Пасху. Неизвестно, достигли ли все эти бесчисленные и безответные «посему?» беспристрастного уха того, кому предназначались.

2

После второго приступа Узеппе Ида побежала к докторше, которая договорилась о визите через два дня к профессору-неврологу. О нем она уже говорила Иде раньше. Не без раздражения она объяснила при этом, что страшная аббревиатура ЭЭГ (электроэнцефалограмма) обозначает всего лишь не причиняющую боли запись специальным аппаратом на бумаге электроимпульсов мозга. Узеппе же Ида объяснила, что все дети должны были пройти некоторые анализы, чтобы не заболеть. Он ничего не сказал в ответ, лишь слегка фыркнул, как будто вздохнул.

Перед визитом к врачу Ида вымыла Узеппе в большом тазу, где она обычно стирала белье, и надела на него самую лучшую одежду — длинные, по американской моде брючки и тенниску в белую и красную полоску. Они доехали на трамвае до вокзала Термини, а оттуда Ида позволила себе взять такси — не только для того, чтобы не переутомить Узеппе, но и потому, что врач жил в районе Номентано, недалеко от Тибуртино, и Иде не хватило бы мужества вновь пройти по этим улицам.

Раньше (когда был жив муж Альфио) Ида пару раз каталась на такси, но Узеппе — впервые в жизни. Он казался возбужденным, но без колебаний уселся рядом с водителем, и Ида, сидя сзади, услышала, как он спросил у таксиста тоном знатока: «Какой объем двигателя у этой машины?» — «Это „Фиат“, тысяча сто», — с видимым удовольствием сообщил водитель. Когда они тронулись, он ответил еще на какие-то вопросы клиента, указывая пальцем на спидометр: по-видимому, Узеппе интересовался скоростными возможностями машины… На этом разговор прекратился, Узеппе замолчал, и Ида заметила, что он начал раскачиваться, как обычно, когда он заводил свою монотонную песню: «Посему, посему, посему, посему?». Вскоре, не желая видеть улицы, по которым они проезжали, Ида закрыла глаза и не открывала их, пока они не доехали до места.

Их провели в боковое крыло больничного здания, где находилась также и поликлиника. Благодаря рекомендации докторши, профессор назначил им консультацию до начала общего приема. Он принял их в небольшом кабинете в глубине коридора. На дверях висела табличка «Проф. Г. А. Маркьонни». Это был мужчина средних лет, высокий и плотный, с седыми висячими усами и очками на полном лице, которые он постоянно снимал и протирал. Без очков его лицо из важного и по-профессорски значительного превращалось в надменное и тупое. Он говорил ровным голосом, вялым и невыразительным, однако слова подбирал точные и осторожные. Он был обходительным, в отличие от докторши. В общем, это был обыкновенный воспитанный господин, но Ида при виде его сразу испугалась.

Профессор, поглядывая на какие-то записи на листе бумаги, сообщил, что частично был в курсе анамнеза (конечно, докторша его проинформировала), однако прежде чем приступить к осмотру, он хотел услышать от матери кое-какие детали.

Тем временем Джузеппе может погулять по садику… Ведь тебя зовут Джузеппе?

«Нет. Узеппе».

«Молодец. Вот что, Джузеппе: пойди погуляй в саду. Там живет один интересный зверек». Он подтолкнул Узеппе к двери.

Это был скорее не сад, а газон с несколькими чахлыми растениями, окруженный больничными стенами. В одном углу в небольшой клетке действительно сидел довольно грациозный зверек, который сразу же завладел вниманием Узеппе, так что тот даже задержал дыхание. Зверек походил на белку, но был меньше размером и без хвоста. Шкурка у него была коричневой, в желтых и оранжевых пятнах, лапки — короткими, маленькие ушки — розовыми изнутри. Зверек этот, не обращая ни на что внимания, стремительно несся по колесу, подвешенному в клетке. Клетка была размером с коробку из-под обуви, а колесо — около пятнадцати сантиметров в диаметре, но зверек, мчась вот так без остановки на своих коротких лапках, пробежал расстояние, равное, наверное, длине экватора! Он был так поглощен этим своим не терпящим отлагательств бегом, что не реагировал на Узеппе, который тихонько позвал его. Неподвижные глазки оливкового цвета блестели, как у сумасшедшего.

Вначале Узеппе просто стоял перед клеткой, думая о чем-то. Но некоторое время спустя профессор, подойдя к двери чтобы позвать его, увидел, что малыш запустил руку в клетку и пытается достать зверька. Узеппе хотел унести его, спрятав под тенниску, а потом выпустить в одном замечательном месте, которое они с Красавицей знали. Оттуда зверек на своих быстрых лапках мог бы убежать, куда хочешь — хоть в Кастелли Романи,[29] хоть в Америку…

Профессор подошел как раз вовремя, чтобы предотвратить кражу. «Ну нет… как же так», — строго сказал он в своей замедленной манере. Но поскольку малыш не прекращал попытки и смотрел на него с вызовом, профессору пришлось силой вытащить руку Узеппе из клетки, которая тут же захлопнулась с сухим щелчком. Затем, продолжая держать малыша за запястье, он повел его, несмотря на сопротивление, к двери кабинета, где сидела Ида.

В эту минуту зверек, казавшийся немым, издал еле слышный хрюкающий звук. Узеппе обернулся, выдернув руку, и остановился на ступенях лестницы, чтобы взглянуть назад. Однако профессору достаточно было лишь небольшого усилия, чтобы тут же, подтолкнув малыша, направить его внутрь кабинета и закрыть дверь.

Лицо Узеппе начало дрожать, даже глаза. «Не хосю! не хосю!» — вдруг громко выкрикнул он, как человек, оказавшийся в неприемлемых для него обстоятельствах. В приступе гнева, с пылающим лицом он вдруг ударил профессора кулаком в живот. У Иды был сокрушенный вид. «Ничего, ничего. Издержки профессии, — сказал врач, невесело посмеиваясь, — сейчас примем меры…» — и по телефону спокойно вызвал медсестру, которая тут же появилась и поднесла к губам Узеппе ложку: «Выпей: вкусно, сладко». Она проделала это с вкрадчивыми, приятными манерами, которые считала неотразимыми. Однако Узеппе тут же, неистово размахивая руками и отталкивая все, что было перед ним, выплеснул содержимое ложки медсестре на грудь, запачкав ее белый халат.

Брякнувшись на пол, Узеппе стал кататься по нему, молотя воздух ногами, не подпуская ни профессора, ни медсестру, ни мать: он взбунтовался против целого света. Потом, успокаиваясь понемногу, он стал украдкой посматривать на дверь, ведущую в садик, как будто видел там что-то непонятное, и одновременно пытался разорвать на груди свою новую тенниску, подобно тому, как больные в беспамятстве срывают бинты с ран. Ида вспомнила, что то же самое он делал однажды ночью, летом, два года тому назад, в комнатке на улице Мастро Джорджо, когда его недуг только начинал давать о себе знать. Вдруг перед глазами матери предстала полная картина болезни ее сына в виде кровавой кавалькады, скачущей через годы и месяцы жизни Узеппе.

Она испугалась, что с малышом сейчас случится очередной тяжелый припадок. Вопреки всякой логике, ей очень не хотелось, чтобы врач стал его свидетелем. Сердце ее перевернулось: она вдруг поняла, что медицина не только не могла помочь Узеппе, но усугубляла его болезнь.

Ида вздохнула с облегчением, увидев, что малыш успокаивается. Он теперь казался даже робким, виноватым, как обвиняемый перед судьями, и покорно перенес весь последующий осмотр, однако упрямо молчал, не отвечая на вопросы профессора. Возможно, впрочем, что все его мысли были направлены к бесхвостому зверьку (правда, в дальнейшем он никогда никому ничего не говорил о нем).

Наконец, выйдя из кабинета, Ида с Узеппе оказались среди ожидающих своей очереди больных, стоящих в коридоре. Тут был светловолосый подросток с очень длинными руками и отвисшими губами, который беспрерывно что-то шептал. Старичок с красноватыми щеками, довольно чисто одетый, но с судорожно искаженным лицом, не переставал лихорадочно почесывать плечи, как будто на него напали какие-то отвратительные ненасытные насекомые. Из соседней комнаты вышел санитар, и через полуоткрытую дверь стало видно помещение с решетками на окнах, заставленное кроватями без одеял; на кроватях в странных позах лежали одетые люди. По проходу между кроватями быстро расхаживал взад и вперед мужчина с длинной бородой, без пиджака, смеясь, как пьяный, а потом вдруг начал раскачиваться. Через несколько минут Иду с Узеппе пригласили пройти за стеклянную дверь, выходящую на лестницу.

Лаборатория электроэнцефалография находилась в подземном этаже больницы. Кабинеты были оснащены сложной аппаратурой и освещались искусственным светом. Узеппе, войдя, не выказал ни любопытства, ни удивления. С равнодушной беззаботностью он позволил прикрепить электроды к головке. Глядя на него, можно было подумать, что когда-то раньше он уже проходил по этим подземным коридорам и знал, что никакие обследования ему не помогут.

Все же, по возвращении домой, Узеппе важно и таинственно сообщил привратнице: «Мне делали фотограмму». Та, впрочем, теперь была совсем глухой и ничего не поняла из его слов.

Через несколько дней Ида сходила к профессору за результатами осмотра.

Анализы и исследования не выявили ничего серьезного. Несмотря на худобу и маленький рост, у малыша не нашли ни болезней, ни последствий инфекционных заболеваний: никаких органических изменений. Что касается энцефалограммы, то она показалась Иде чем-то вроде неподдающегося дешифровке гадания: множество извилистых линий на длинных полосках бумаги. Профессор объяснил ей, что извилистость эта отражала деятельность живых клеток, если клетка умирала, линия становилась прямой.

Энцефалограмма сопровождалась кратким комментарием: «Без патологических изменений». Действительно, объяснил профессор, в мозгу малыша не найдено никаких специфических изменений. Энцефалограмма и другие анализы свидетельствовали о том, что Узеппе был здоров. Однако, добавил профессор, имея в виду анамнез, практическое значение таких результатов оставалось сомнительным, то есть относительным и временным. В подобных случаях невозможно поставить безошибочный диагноз и дать достоверный прогноз. Речь шла о синдроме с неясными причинами и непредсказуемым течением. На сегодняшний день медицина могла предложить только симптоматическое лечение (профессор выписал гарденал). Само собой разумеется, лечение должно быть систематическим и постоянным. За больным необходимо постоянное наблюдение…

Профессор снял очки и протирал их. В этот момент Иде показалось, что из ближнего больничного отделения донесся крик ребенка. Торопливо, слабым голосом Ида спросила, не могли ли быть причиной болезни наследственное предрасположение и преждевременные роды. «Не исключается», — ответил профессор ровным голосом, поигрывая очками, лежащими на столе, потом, подняв глаза и глядя прямо в лицо Иды, спросил: «А достаточно ли он ест?»

«Да! Да-а! Я… все лучшее!» — в смятении ответила Ида, как будто защищаясь от обвинения. «Конечно, во время войны трудности были у всех…» Она испугалась, что этим «у всех» оскорбила профессора, включив его в список голодных. Ей даже показалось, что в его взгляде просквозила ирония. Наверное, это было всего лишь особое выражение, свойственное близоруким, однако Ида испугалась… Теперь ей послышался женский крик из другого отделения больницы… Без очков лицо профессора казалось ей до неприличия голым, отвратительным и угрожающим. У нее зародилось подозрение, что в этих подземных коридорах среди лестниц и приборов под руководством профессора против ее Узеппе плетется заговор! На самом же деле сидящий перед ней человек был обыкновенным врачом. Он сообщил ей медицинские сведения с должной бесстрастностью (и, кроме того, благодаря рекомендации докторши, почти бесплатно). Но Ида увидела в нем враждебную ей Власть. Весь тот страх, который всегда внушал ей мир взрослых людей, воплотился в этой маске. Докторша с ее грубыми манерами (она обращалась с Идой как с полудурком) никогда не казалась ей по-настоящему взрослой, так же как тот доктор, который пощекотал ее однажды в детстве. Однако с сегодняшнего дня она стала бояться всех врачей. Слово «больной», которое профессор употребил, говоря об Узеппе, пронзило ее как ужасная клевета, которую она отвергала. Слово это гнало ее прочь из стен больницы. Она не хотела, чтобы Узеппе считали больным: он должен был быть таким же ребенком, как другие.

Однако Ида в тот же день сходила в аптеку за лекарством, выписанным профессором Маркьонни. Она спохватилась, что не спросила у него, можно ли было отпускать малыша гулять днем под присмотром овчарки… По правде говоря, для себя Ида уже ответила на этот вопрос. Один-единственный раз, наутро после приступа, она решилась закрыть на ключ входную дверь. Но уже со следующего дня Узеппе было разрешено выходить вместе с Красавицей.

Стоял апрель. Май, июнь, июль, август — целое огромное солнечное лето открывалось перед малышами, мальчиками, собаками, кошками. Узеппе должен был носиться и играть на улице, как другие дети, Ида не могла запереть его в четырех стенах (возможно, она слышала голос, неуловимый для уха, где-то внутри нее, который говорил, что малышу оставалось не так уж много?).

3

Теперь остается рассказать о весне — лете 1947 года, о прогулках Узеппе со своей подругой Красавицей по району Тестаччо и прилегающим к нему кварталам. Если бы не собака, Ида, разумеется, не разрешила бы малышу выходить одному на улицу: его слишком часто охватывало легкомысленное желание бежать, идти вперед, не зная куда. Он наверняка заблудился бы, если бы Красавица вовремя не останавливала его и не заставляла в урочный час возвращаться домой. Кроме того, малыша часто посещали внезапные страхи: движущаяся тень, шорох листвы заставляли его настораживаться и вздрагивать. К счастью, его беспокойный взгляд тут же упирался в морду Красавицы, карие глаза которой выражали радость по поводу хорошей погоды, а высунутый язык весело аплодировал весеннему воздуху.

Эти прогулки подарили Узеппе и Красавице различные встречи и приключения. Первым приключением стало открытие того чудесного места, куда Узеппе собирался отнести бесхвостого зверька. Это случилось незадолго до визита к профессору Маркьонни, одним воскресным утром, когда после краткого перерыва Узеппе и Красавица вновь вышли на прогулку. Им так хотелось на улицу, что уже в девять утра, попрощавшись с Идой, они выбежали из дома.

От северного ветра, пронесшегося после дождя, воздух сделался таким прозрачным, что даже старые стены, вдыхая его, молодели. Солнце было сухим и горячим, а тень — прохладной. Легкое движение воздуха давало ощущение невесомости при ходьбе, подгоняя малыша, как лодку под парусами. Узеппе и Красавица впервые пошли дальше чем обычно. Идя вдоль Вьяле Остиенсе, они незаметно для себя пересекли улицу Мармората. Дойдя до базилики Сан Паоло, они повернули направо. Вдруг Красавица, влекомая пьянящим запахом, побежала, а за ней и Узеппе.

Красавица бежала, выговаривая «Уррр! Уррр!», что обозначало: «Море! Море!», но, конечно же, это было не море, а река Тибр. Однако это был уже не тот Тибр, который протекал через город между стен, в парапетах набережных. Здесь он тек среди лугов, отражая в себе естественные цвета природы. (В Красавице была заложена некая шальная, блуждающая память тысячелетий, которая заставляла ее видеть вместо реки Индийский океан, а вместо лужи — маремму.[30]

Для нее велосипед издавал такой же запах, как и повозка варваров, а трамвай пахнул финикийским кораблем. Этим объяснялись ее гигантские прыжки, неудержимое веселье и повышенный интерес к, казалось бы, совершенно ничтожным запахам.)

Тут город кончался. На том берегу среди деревьев еще виднелись кое-где домишки и сараи, но их становилось все меньше. На этом же берегу не было никаких строений, лишь луга и заросли тростника. Несмотря на воскресенье, людей вокруг не было, так как весна только начиналась и никто еще, особенно по утрам, не приходил на эти берега. Узеппе и Красавица были одни. Они пробегали немного вперед, потом принимались кататься по траве, затем вскакивали и опять бежали.

Вскоре на краю луга началось более низкое место, там рос небольшой лесок. Узеппе и Красавица замедлили шаги и перестали болтать.

Они вышли на круглую поляну, окаймленную деревьями, кроны которых вверху смыкались, так что поляна превращалась в большую комнату с потолком из листвы. Полом служила едва пробившаяся после дождей трава, по которой еще никто не ступал. Поляна казалась ковром, сотканным из крошечных только что распустившихся маргариток. За стволами деревьев сквозь живую изгородь из тростника виднелась река. Бегущая вода и волнующиеся на ветру листья тростника создавали постоянную изменчивую игру светотеней.

Выйдя на поляну, Красавица задрала голову вверх и принюхалась: наверное, ей казалось, что она находится внутри персидского шатра. С лугов донеслось блеяние. Красавица подняла было уши, но тут же опустила их. Оба они вслушивались в бесконечную тишину, наступившую вслед за этим одиноким голосом. Собака улеглась рядом с Узеппе, и в ее карих глазах появилась печаль. Наверное, она вспомнила о щенках, о своем первом Антонио, сидящем в Поджореале, и о втором Антонио, лежащем под землей. Ей действительно казалось, что она находится в экзотическом шатре далеко от Рима и от прочих городов, бог знает где, отдыхая после долгой дороги, а за стеной шатра простирается бесконечная степь и оттуда доносится лишь размеренный шум воды и дыхание ветра.

Вверху, в листве, послышался шорох крыльев, и с какой-то ветки, скрытой в глубине, раздалась песенка, которую Узеппе сразу же узнал, так как выучил ее наизусть однажды утром, когда был совсем маленьким. Он как бы снова увидел то место, где впервые услышал ее — за домиком партизан, на холме близ Кастелли. Джузеппе Второй варил картошку, они ждали Нино и Червонного Туза… Воспоминание, не очень отчетливое, всплывшее как бы сквозь дрожащий свет, похожий на теперешний, не вызвало у Узеппе грусти, наоборот, это был дружеский привет из прошлого. Красавице тоже понравилась песенка. Продолжая лежать, она подняла вверх голову и прислушалась, но не вскочила и не понеслась на звук, как раньше. «Узнаешь?» — шепотом спросил Узеппе. В ответ она высунула язык и приподняла ухо, как бы говоря: «А как же! Конечно!»

На этот раз певцов было не двое, а один. Насколько можно было увидеть снизу, пела не канарейка, не щегол, а, скорее, скворец или обыкновенный воробей. Птица была неброской окраски, коричнево-серой. Если не двигаться и не шуметь, то, глядя вверх, можно было разглядеть подвижную маленькую головку и даже розовое горлышко, выводящее трели. По-видимому, песенка эта разошлась среди птиц, став модной, поскольку ее пели даже воробьи. Наверное, тот, вверху, не знал никакой другой, так как продолжал выводить все одни и те же слова на одну и ту же мелодию, с небольшими вариациями:

Это шутка, это шутка, это просто шутка… —

или:

Ведь это шутка, шутка, это просто шутка…

Пропев так раз двадцать, птица издала трель и улетела. Удовлетворенная Красавица поудобней растянулась на траве, положила голову на передние лапы и задремала. Вернулась тишина, прерванная птичьим пением. Ей внимали не только уши, но и все тело. Слыша ее, Узеппе сделал открытие, которое, возможно, испугало бы взрослого, воспринимающего природу умом. Но маленькое тело Узеппе приняло его как естественное, хоть и неизвестное явление: тишина говорила! Она состояла из голосов, которые вначале доносились неотчетливо, смешиваясь с дрожанием цвета и тени. Все это сливалось в единое целое, и становилось понятно, что дрожащий свет был ничем иным, как голосом тишины. Тишина — и ничто другое — заставляла дрожать пространство, уходя корнями вглубь, в огненное ядро земли, и вихрем поднимаясь ввысь, выше неба. Небо оставалось голубым, еще более ослепительным, а бурей становилось пение множеством голосов одной и той же ноты (или одного и того же аккорда из трех нот), похожее на крик! В этом вихре, однако, можно было различить каждый голос, каждую фразу; разговоры тысяч людей, тысяч тысяч, и песенки, и блеяние, и шум моря, и сирены воздушной тревоги, и выстрелы, и кашель, и шум моторов, и составы на Освенцим, и стрекот сверчков, и разрывы бомб, и тихое сопение бесхвостого зверька… и «поцелуй же меня, Узеппе»…

Это ощущение, испытанное малышом, так сложно и длинно описываемое, было на самом деле простым и мгновенным, как па в тарантелле. Узеппе рассмеялся. По мнению медиков, это было еще одним проявлением его болезни: галлюцинации «свойственны больным эпилепсией». Но если бы кто-нибудь заглянул в этот момент в лесной шатер, он увидел бы всего лишь веселого смуглого малыша с голубыми глазами, который, подняв лицо к небу, смеялся без причины, как будто невидимым пером ему щекотали затылок.

4

«Карло-о!.. Вавиде! Давиде!»

Молодой человек, шедший впереди них по улице Мармората на расстоянии нескольких шагов, слегка обернулся. После того короткого визита на улицу Бодони прошлым летом Давиде Сегре (он же Карло Вивальди, он же Петр) не встречался с Узеппе, тогда как Красавица видела его несколько раз в конце лета и осенью, когда Нино наведывался в Рим, но домой не заходил.

Собака тотчас же узнала Давиде и бросилась к нему с такой бурной радостью, что вырвала поводок из рук Узеппе. (Прошел слух, что с некоторых пор муниципальные службы вылавливали собак без поводков. Испугавшись, Ида купила поводок с ошейником и даже намордник и попросила Узеппе и Красавицу не забывать надевать их. С тех пор хозяин и собака, пока шли по жилым кварталам, были привязаны друг к другу, при этом, естественно, Красавица тащила за собой маленького Узеппе.)

Голосок, произнесший его имена и заставивший Давиде обернуться, не произвел на него, однако, должного впечатления, как будто окликали не его, а кого-то другого. Он не сразу узнал Красавицу в вонючей собаке, которая радостно прыгала вокруг него посреди улицы. «Пошла прочь!» — такова была его первая реакция на незнакомую собаку. Но к нему подбегал еще кто-то. «Я — Узеппе!» — дерзко заявил маленький человечек. Нагнувшись, Давиде увидел пару улыбающихся голубых глаз, которые радостно приветствовали его.

Узнав малыша, Давиде испугался, потому что единственным его желанием в тот момент было, чтобы его оставили в покое. «Чао, чао, я тороплюсь домой», — отрезал он и, повернувшись, неуклюже зашагал в сторону моста Субличо. На мосту, однако, его начали терзать угрызения совести, и он обернулся. Малыш и собака, пройдя вслед за ним несколько шагов, остановились, озадаченные, в начале моста. Собака виляла хвостом, а малыш в замешательстве переступал с ноги на ногу, держась обеими руками за поводок. Тогда, чтобы как-то сгладить впечатление, Давиде помахал рукой и неловко улыбнулся. Этого было достаточно, чтобы Узеппе и Красавица подлетели к нему, как воробышки. «Куда ты идешь?» — спросил Узеппе, покраснев. «Домой, домой. Чао», — ответил Давиде и, чтобы избавиться от них, добавил уже на ходу, устремляясь к Порта Портезе: «Увидимся потом, хорошо?»

Узеппе, смирившись, попрощался с ним своим обычным жестом, подняв сжатую в кулак руку. Собака же запомнила слова «увидимся потом» — и приняла их за чистую монету… Был уже почти час дня, и Красавица потащила Узеппе домой, на улицу Бодони, обедать, а Давиде, повернув, скрылся за Порта Портезе.

Он торопился на другую встречу, ожидавшую его дома и наполнявшую нетерпением, как свидание с женщиной. Но это была не женщина, а лекарство, к которому он прибегал с некоторых пор в трудные минуты, как раньше — к алкоголю. Алкоголь согревал его, возбуждал, доводя иногда до гнева, тогда как теперешнее лекарство давало совершенно противоположное ощущение — глубокого покоя.

После смерти Нино его охватило лихорадочное беспокойство, которое то и дело гнало его из маленькой комнаты, где он жил в Риме, в места, связанные с прошлым и заменявшие ему семью. Сначала он отправился в деревню, где раньше жила его няня, но оттуда сразу же уехал обратно в Рим. Через день он поехал в Мантую, но и там вскоре сел в поезд южного направления. Кто-то из его прежних друзей-анархистов встретил Давиде в одном из кафе в Пизе или в Ливорно, где они бывали вместе во времена юности. На их вопросы он отвечал неохотно и односложно, с трудом выдавливая улыбку. Потом он, надувшись, молча сидел за столиком, непрестанно меняя положение, как будто его мучила чесотка или у него затекли ноги. Примерно через полчаса, посреди общего разговора он вдруг вскочил, как будто припертый острой нуждой, попрощался со всеми, пробормотав, что опаздывает на поезд, и исчез, как и появился, внезапно.

Однажды в Риме он сел в поезд на Кастелли, но вышел на первой же станции и бросился обратно в Рим. Несколько раз он ездил также в Неаполь… Но повсюду, куда бы он ни приезжал, Давиде отчетливо ощущал, что как в Риме, так и в любом другом месте у него не было ни одного друга. Ему не оставалось ничего другого, как залезать, словно в нору, в комнатенку, которую он снимал в районе Портуенсе, где его ждала, по крайней мере, знакомая кровать, и он бросал на нее свое тело.

Однако, если подумать, не все его беспорядочные поездки были пустой тратой времени. Определенную пользу он из них извлек, и она скрашивала теперь его одиночество. Давиде вполне серьезно рассматривал этот факт как обретение дружбы, хотя и не людской, а искусственной и даже, как ему казалось, омерзительной.

Все началось несколько месяцев тому назад, во время одной из его поездок в Неаполь. Поздно вечером Давиде внезапно заявился домой к одному докторишке, только что получившему диплом. Давиде знал его еще студентом, с той поры, когда они с Нино появлялись в Неаполе, переходя линию фронта. «Петр!» — воскликнул молодой врач (он знал его под этим именем). Прежде чем Давиде заговорил, он почувствовал, что тот пришел просить о помощи. Потом он вспоминал, что, взглянув в лицо, он сразу же понял, что перед ним — потенциальный самоубийца. Во ввалившихся миндалевидных глазах Давиде, циничных и в то же время робких, застыла тьма, мускулы тела и лица дрожали под напором необузданной энергии, которая находила выход не иначе, чем через боль. Едва войдя, не поздоровавшись с хозяином (которого он не видел около двух лет), грубо, как вооруженный грабитель, ворвавшийся в дом, Давиде заявил, что ему нужно какое-нибудь лекарство, сильное, с мгновенным эффектом, иначе он сойдет с ума. Давиде сказал еще, что не в силах больше терпеть, что не спит уже несколько ночей, что ему повсюду мерещатся языки пламени. Ему нужно было холодное-холодное лекарство, чтобы не думать, потому что он устал думать… Чтобы мысли отступились от него… чтобы жизнь отступилась от него! Выкрикивая все это, он бросился на диван лицом к стене и стал бить по ней кулаком, так что хрустнули суставы. Он рыдал, вернее, рыдания рождались у него в груди, сотрясая тело изнутри, но не могли вырваться наружу. С его губ слетал лишь глухой тяжелый хрип. Помещение, в котором они находились, было не врачебным кабинетом, а всего лишь квартирой, небольшой холостяцкой квартирой (ее хозяин жил тут еще в студенческие годы). На стенах, прикрепленные кнопками, висели вырезанные из газет юмористические картинки. Давиде, выкрикивая ругательства, принялся срывать их. Хозяин квартиры, который всегда уважал Давиде и восхищался его партизанскими подвигами, пытался успокоить гостя. В его домашней аптечке было мало лекарств, но в сумке лежала ампула пантопона, принесенная из больницы, где он работал. Он сделал Давиде укол, и тот начал сразу же успокаиваться, как голодный ребенок, сосущий материнскую грудь. Расслабившись, он тихо произнес: «Хорошо… Освежает» и в знак благодарности улыбнулся врачу, а глаза его, подернутые лучезарной дымкой, уже закрывались. «Извини за беспокойство, прости», — повторял он. Хозяин, видя, что гость засыпает, помог ему лечь на кровать в соседней комнате. Давиде проспал беспробудно всю ночь, почти десять часов кряду. Утром он проснулся спокойным и серьезным. Умывшись, причесавшись и даже побрившись, он спросил о лекарстве, и врач честно сказал ему, что он сделал укол пантопона, лекарства на основе морфия. «Морфий… наркотик», — задумчиво произнес Давиде и добавил, нахмурившись: «Значит, гадость». «Да, обычно к нему не следует прибегать, однако в некоторых исключительных случаях он рекомендован», — серьезно, с профессиональной педантичностью сказал врач. У Давиде было виноватое выражение лица, как у подростка, совершившего неблаговидный поступок. Он продолжал, потихоньку ударяя кулаком о кулак; на суставах были видны следы ушибов: «Слышишь, не говори никому, что ты влил в меня эту гадость», — пробормотал он и вышел.

С детства Давиде испытывал отвращение и презрение к наркотикам. В семье Сегре из поколения в поколение рассказывали о некой тетушке Тильдине, умершей, как говорили, от злоупотребления хлоралом. Она была не замужем, в момент смерти ей было лет пятьдесят. В семейном альбоме имелась ее фотография примерно тех времен, на которой была изображена хилая, скрюченная женщина, почти лысая. Немногие оставшиеся волосы были прибраны черной лентой с мелкими бусинками. На ней был узкий жакет в полоску, а на плечах — меховой палантин. Для Давиде-подростка эта старуха с тонкими губами, острым носом, грустными выпуклыми глазами, немного экзальтированными, как у всех старых дев, являлась воплощением уродства и убожества буржуазии. Наркотики, связанные для него с именем тетушки Тильдины, казались ему пороком, свойственным деградировавшей буржуазии, ищущей спасения от чувства вины и скуки. Если бутылка была отдушиной простолюдинов, естественной и мужественной, то наркотики — извращенным способом ухода от действительности, годным лишь для старых дев. Стыд, который Давиде испытал в Неаполе при том первом и почти невольном контакте с наркотиками, продолжал мучить его с еще большей силой при каждом новом сознательном рецидиве. Стыд этот давал ему силы до некоторого времени сопротивляться желанию и не попасть в полную зависимость от волшебного лекарства. Были, однако, периоды, когда избыток странной энергии, которая разрывала его изнутри, причиняя нестерпимую боль, приводил Давиде в состояние непереносимой тоски и ужаса. Тогда его сопротивлению приходил конец. В такие тяжелые минуты наркотик рисовался ему единственным выходом из страшного туннеля на простор.

В течение этих месяцев Давиде жил на ренту (осуждая себя за излишнее, как он считал, богатство). Во время последнего пребывания в Мантуе он дал оставшемуся в живых дяде генеральную доверенность на продажу наследства, состоявшего, впрочем, лишь из той пятикомнатной квартиры, где он с рождения жил с родителями. В счет этих денег дядя присылал ему почтовый перевод в конце каждого месяца.

Это была сумма мизерная, но достаточная для его бесхитростной цыганской жизни. У него больше не было женщины, если не считать тех жалких проституток, которых он подбирал иногда во время ночных вылазок и пользовался ими тут же, в каких-нибудь развалинах или под мостом, не взглянув им даже в лицо. Ему казалось, что в каждой из них он узнает свою Д. из Мантуи, которую тогдашние хозяева жизни использовали так же, как он теперь пользовался другими. Для Давиде это было равносильно сутенерству, он казался сам себе отвратительным не меньше проституток и прятал глаза. Он справлял эту физиологическую нужду со злой торопливостью, как будто совершал подлое дело, а затем щедро платил, оставаясь без гроша в кармане, даже на сигареты не хватало.

Иногда Давиде запивал, но реже, чем раньше. Ел он, если вспоминал о еде, в пиццерии, стоя, без тарелки и вилки. Таковыми были, не считая платы за комнату, его расходы, к которым теперь добавилось лекарство. Однако в ту пору наркотики в Италии не пользовались большим спросом, стоили недорого, и достать их можно было без труда.

В течение нескольких недель страх перед роковым привыканием, которое казалось ему полным бесчестьем, заставлял Давиде заменять пантопон другими препаратами, действие которых также было иным. Чаще всего он принимал свободно продающееся в аптеке снотворное средство, и не только на ночь, но и утром, и во второй половине дня, когда существование становилось для него невыносимым. С их помощью он быстро погружался в сон, и в таком состоянии мог пролежать на кровати целый день. Но когда он просыпался, ему казалось, что прошло всего лишь мгновение. Промежуток между этими двумя моментами равнялся нулю. Тяжесть времени, не поддающегося разрушению, ждала его на пороге комнаты, как огромный камень, который он должен был таскать за собой. Давиде взваливал его на плечи, пытался занять себя: уходил, приходил, бродил по мостам, заглядывал в кинозалы и в остерии, листал книги… Что ему было делать со своим телом?

В такие дни его единственным утешением было сознание, что оставалось последнее средство — лекарство, попробованное им в Неаполе. У Давиде оно всегда было в запасе. Никакое другое из испробованных им средств не давало ему, особенно вначале, такого облегчения: как будто чья-то рука гладила его — «ничего, ничего», — делая все вокруг невесомым и освобождая память от воспоминаний. Даже одиночество тогда казалось ему не страшным, случайным и временным: где-то жили удивительные люди, его будущие друзья, которые уже вышли ему навстречу… «Нечего торопиться, совершенно не стоит торопиться. Завтра выйду и встречу их».

От других лекарств, использованных в качестве альтернативы, Давиде постоянно возвращался к тому, первому, как очарованный любовник возвращается к предмету первой любви. Он называл такие дни «праздничными». Лекарства были его пищей, хоть и эфемерной. Эта искусственная химическая поддержка — как электрические лампочки в некоторых маленьких гостиницах: они горят ровно столько, чтобы подняться по лестнице на последний этаж. Но иногда случается, что свет гаснет на половине пути, и тогда человек оторопело останавливается в полной темноте.

Узеппе и Красавица в день встречи с Давиде наспех пообедали и тотчас же опять убежали на улицу, как обычно они делали в хорошую погоду. Стоял теплый майский день, когда Рим кажется сотканным из воздуха, и весь город с его террасами, окнами, балконами встает разукрашенным, как по праздникам. В такую погоду, пользуясь длинным световым днем, наша парочка обычно направлялась к Вьяле Остиенсе, а оттуда — в известное нам замечательное место, открытое ею недавно — лесной шатер на берегу реки. Но на этот раз Красавица потянула в противоположную сторону, к мосту Субличо, и Узеппе сразу понял, что она, поймав Давиде на слове, бежала по его следам, на встречу с ним. По правде сказать, самого Узеппе не ввели в заблуждение слова Давиде, сказанные, по-видимому, просто так, вместо «до свидания», с видимым желанием избавиться от них. Теперь неизвестность тревожила и беспокоила Узеппе. Но, поскольку Красавица с довольным и решительным видом тянула его за поводок, он шел за ней на предполагаемую встречу, не сопротивляясь, и даже с надеждой. Он не знал, где живет Давиде, но Красавица знала, так как бывала у него с Нино. Ожидание близкой встречи заставляло ее бежать быстрее. Тут нужно отметить, что если люди часто относились к Давиде без симпатии из-за его резких манер, то животные и дети его любили. Может, от него исходил какой-то особый запах, приятный малышам, кошкам, собакам и им подобным? Некоторые девушки, проведя с ним ночь, говорили, что от его волосатой груди пахнет травой.

Выйдя на площадь Порта Портезе, Красавица задрала голову к окнам тюрьмы Габелли и залаяла: она вспомнила о Поджореале, где содержался ее первый Антонио. Потом, опустив хвост и уши, она взяла вправо, потому что слева поднимались стены городского приемника для бродячих собак, откуда доносился отдаленный лай. Узеппе, однако, она ни о чем не сказала.

Вот и остерия, из которой все так же доносились звуки радио, и бараки, и пустырь с грудами мусора и отбросов. В это время дня людей тут не было, но многочисленные собаки рылись в отходах или дремали, растянувшись в пыли. Красавица, несмотря на желание поскорее увидеть Давиде, задержалась, обмениваясь с сородичами обычными приветствиями. Одна из собак была маленькой и хромой, похожей на крошечную обезьянку, другая — большой и толстой, как теленок. Красавица, сама напоминающая белого медведя, узнавала в них родню и радостно и мирно приветствовала их. Только с одной собакой, плотной, но стройной, с пятнистой шерстью и торчащими вверх ушами, встреча не получилась сердечной: обе зарычали и оскалили зубы, готовые вцепиться друг в друга. «Красавица! Красавица!» — тревожно позвал Узеппе. К счастью, в этот момент из соседнего барака крикнули: «Волк! Волк!», и схватки удалось избежать.

Незнакомая собака послушно побежала к бараку, а Красавица, забыв об этой и обо всех других собаках, весело направилась к дому, который она сразу узнала, и поскреблась в дверь первого этажа, как к себе домой.

«Входите!» — донесся изнутри голос Давиде. Конечно, это был его голос, но неузнаваемый — приветливый, веселый и довольный. «Дверь заперта!» — крикнул в ответ Узеппе, дрожа от нетерпения. Давиде, даже не спросив, кто там, встал с кровати, на которой лежал в тот момент, и подошел к двери. Прежде чем открыть, он запихнул ногой под кровать пустую ампулу и клочок ваты с пятнышками крови на ней.

«Кто там? А, это ты!» — сказал он все тем же необычным голосом, ясным и спокойным, как будто в появлении Узеппе не было ничего странного. «Я как раз думал о тебе, — добавил он нежно, с нотками удивления в голосе. — Я не знал, что думаю о тебе, но теперь понял: я думал именно о тебе».

Давиде снова улегся на кровать, которую не убирал неизвестно с каких пор.

На полосатом матраце лежали лишь серая от грязи подушка в головах и такая же серая скомканная простыня — в ногах. Одеяло валялось на полу около кресла, сверху на него были брошены брюки и газеты. Майка тоже лежала на полу, чуть подальше, в другом углу комнаты.

«Я с Красавицей!» — объявил Узеппе, хотя это было лишним, собака, хоть и на поводке, вбежала первой. Радуясь встрече, она махала хвостом, но на этот раз воздержалась от слишком бурных проявлений чувств, возможно, из уважения к хозяину. Заметив лежащее на полу одеяло, Красавица приняла его за специально для нее приготовленное место и разлеглась на нем, как баядера, продолжая помахивать хвостом.

Тело Давиде, растянувшегося на кровати и одетого только в трусы, было страшно худым, с торчащими ребрами, но на лице сияло детское оживление, удивленное и одновременно доверчивое, как будто он разговаривал со сверстником.

«Я узнал тебя по шагам, — заявил он простодушно, воспринимая неожиданное появление Узеппе как нечто вполне естественное, — маленькие такие шажки. Маленькие-маленькие… Я подумал: вот он подходит; кто же это? Сначала я не мог вспомнить имя, а потом говорю себе: Узеппе! Кто же его не знает? Я не в первый раз о тебе сегодня думал, далеко не в первый раз». Узеппе что-то радостно пробормотал, лицо его расцвело. Давиде то и дело, поглядывая на него, тихонько смеялся.

«Вы с братом такие разные, что даже и братьями не кажетесь, — сказал он, меняя положение тела. — Но в одном вы схожи — оба счастливы. Счастье ваше, однако, разное: Нино был счастлив жить, а ты счастлив… во всем. Ты — самый счастливый человек на свете. Я думал об этом каждый раз, как видел тебя, с самых первых дней, там, в бараке… Я старался не смотреть на тебя, так мне тебя было жалко. С тех пор, не поверишь, я всегда о тебе вспоминал».

«Я тоже!!»

«Ты тогда был совсем маленьким, да и сейчас ты малыш… Не обращай внимания на то, что я говорю: сегодня у меня праздник. Сегодня я даю бал. А ты должен держаться подальше от меня, особенно в такие дни. Ты слишком хорош для этого мира, ты не отсюда. Как говорится, счастье не от мира сего».

Движимый внезапным чувством стыдливости, но также из-за холода, он вытащил из-под ног грязную простыню и натянул ее себе на грудь. На голове волосы у него были жесткие и прямые, а на груди и под мышками — мягкие завитки, как каракуль. Их глубокий черный цвет контрастировал с нынешней чрезвычайной бледностью его смуглого тела, из-за крайней худобы казавшегося отроческим. Давиде лежал теперь, закинув голову назад, глаза его были устремлены вверх с детским выражением серьезной и зачарованной задумчивости. Лицом, тоже худым и небритым, он был похож на того студентика, фотографию которого женщины из семьи «Гарибальдийской тысячи», собравшись в кружок, рассматривали в тот вечер, когда он впервые появился у них.

«Мне всегда нравилось быть счастливым, — сознался Давиде. — Когда я был мальчишкой, счастье иногда распирало меня, я бежал, распахнув руки, мне хотелось крикнуть: слишком много мне одному! С кем поделиться счастьем?»

Между тем Узеппе не терпелось прояснить очень важный момент в их разговоре: «Я тоже, — повторил он торопливо, — не думай, что я забыл тебя, как ты жил вместе с нами и спал у нас! У тебя были солнечные очки и сумка». Давиде посмотрел на него смеющимися глазами и предложил: «С этой минуты мы друзья? Навсегда?»

«Да-а-а!»

«А на голове у тебя по-прежнему торчит вихор!» — отметил Давиде, посмеиваясь.

При закрытой двери полуденный свет проникал в комнату только через занавеску на окне, поэтому в ней царил прохладный полумрак. Никто тут не убирал и не подметал: на полу валялись окурки, несколько пустых смятых пачек из-под сигарет «Национали», вишневые косточки. На одном из стульев, используемом как столик, лежал пустой шприц, рядом с ним — булочка с сыром, едва надкушенная. Мебель была та же, что и при Сантине, только на столике, с которого убрали куклу, лежало несколько книг, а две картинки на стене с изображением святых были прикрыты газетой.

Комната чем-то напоминала Узеппе жилище в Пьетралате и поэтому нравилась ему. Он с довольным видом осматривался кругом и даже сделал несколько шагов, рассматривая убранство комнаты.

«И куда же это ты направляешься один?» — спросил Давиде, приподнимаясь на локте.

«Мы идем на море», — вмешалась Красавица. Однако Узеппе на случай, если Давиде не понимал собачий язык, перевел, внеся поправку:

«Мы идем на реку! Не на эту. Дальше, за Сан-Паоло! Еще дальше!!» Он собирался было уже рассказать Давиде об их встрече с крылатым певцом, знавшим песенку «Это шутка…», но передумал и, помолчав, спросил: «Тебе когда-нибудь встречался маленький зверек (он показал руками размер) без хвоста… коричневая пятнистая шкурка… короткие лапки?»

«Похожий на кого?»

«На мышь, но без хвоста, а ушки еще меньше, чем у мыши», — торопливо описывал Узеппе.

«Может быть, карликовая пищуха… или морская свинка… или хомячок?»

Узеппе хотелось бы спросить еще кое-что по поводу зверька, но Давиде, следуя своим мыслям, сказал, слегка улыбаясь:

«Я, когда был маленьким, как ты, хотел стать исследователем, хотел сделать массу вещей… А теперь, — добавил он почти с гримасой отвращения, — у меня нет желания ни двигаться, ни идти куда-то. Но все-таки мне нужно приниматься за дело. Хочу заняться какой-нибудь тяжелой физической работой, чтобы вечером, вернувшись домой, не было сил думать… А ты часто думаешь?»

«Я… да, думаю».

«О чем?»

Тут Красавица подала голос, подбадривая Узеппе. Он переступил с ноги на ногу, посмотрел на собаку, потом на Давиде.

«Я сочиняю стихи!» — сообщил он, покраснев от того, что открывал свой секрет, доверяясь Давиде.

«А, я уже слышал, что ты поэт!»

«От кого?» — Узеппе посмотрел на Красавицу: знала она одна (но на самом деле это Нино сказал другу, хвастаясь своим незаконнорожденным братиком: «По-моему, он станет поэтом или спортсменом! Видел бы ты, какие прыжки он выделывает, а как говорит!»).

«Так ты пишешь стихи?» — переспросил Давиде, не отвечая на вопрос Узеппе.

«Не-е-т… Я не пису… нет (волнуясь, он обычно начинал произносить неправильно, как малые дети), — я стихи думаю… и говорю их».

«И кому же ты их говоришь?»

«Ей!» — Узеппе показал на Красавицу, та вильнула хвостом.

«Скажи и мне, если помнишь».

«Нет, не помню… Я их думаю, и сразу же забываю. Их много… но они маленькие! Но их столько!! Я их думаю, когда один, и даже иногда когда не один!»

«Придумай сейчас!»

«Ладно».

Узеппе наморщил лоб и начал придумывать стихотворение. «Но они очень короткие: одного мало, сейчас я придумаю несколько и скажу их тебе», — заявил он, тряхнув головой. Чтобы сконцентрироваться, Узеппе закрыл глаза, да с такой силой, что веки сморщились. Потом, когда он через некоторое время открыл их, его взгляд, словно у певчих птиц, продолжал следовать за какой-то подвижной светлой точкой в пространстве, находящейся вне поля зрения. Раскачиваясь, он начал произносить нараспев ясным голоском, немного робея:

Звезды как деревья и шелестят как деревья.

Солнце на полу как горсть цепочек и колечек.

Все солнце как множество перьев,

сто перьев, тысяча перьев.

Солнце вверху как лестницы дворцов.

Луна как лестница, а наверху — Красавица, она прячется.

Спите, канарейки, закрытые, как розы.

Звезды как ласточки, они здороваются друг с другом.

И на деревьях.

Река как красивые волосы. И красивые волосы.

Рыбы как канарейки. И улетают.

И листья как крылья. И улетают.

И конь как флаг.

И улетает.

Поскольку каждую строчку Узеппе считал стихотворением, он отмечал их паузами, делая между ними вдох, а прочитав последнюю, глубоко вздохнул, перестал раскачиваться и побежал навстречу своим слушателям. Красавица приветствовала его радостным прыжком, а Давиде, который выслушал все очень серьезно и внимательно, произнес: «Все твои стихотворения говорят о Боге!»

Потом, запрокинув голову на подушку, он принялся старательно и задумчиво объяснять причину такого суждения: «Все твои стихотворения строятся вокруг слова „как“, а эти „как“, собранные вместе, означают: Бог. Единственного реального Бога можно распознать через сходство вещей между собой: на что ни посмотришь, на всем лежит общая печать. Так от одного предмета к другому вверх по лестнице можно добраться до одного-единственного. Для верующих мир представляется неким движением, где через согласованные между собой свидетельства достигается истина… А самыми истинными свидетелями являются, разумеется, не священники, а атеисты. Невозможно свидетельствовать ни через церковь, ни через метафизику. Бог, то есть природа… Для религиозного сознания любая мелочь, будь то червяк или соломинка, свидетельствует о Боге», — серьезно закончил Давиде.

Узеппе непринужденно сидел в кресле, из которого свешивались его худые ножки, обутые в сандалии, а Красавица, лежа между креслом и кроватью, довольно посматривала то на Узеппе, то на Давиде, который высказывал вслух свои размышления, как будто беседовал с какими-нибудь философами, а не с двумя неграмотными существами. Казалось, он забыл, кто из них троих — ученый студент, кто — несмышленый малыш и кто — собака…

Но вдруг его взгляд остановился на своей голой руке, где у слегка вспухшей вены виднелся небольшой сгусток крови, похожий на укус насекомого. Каждый раз, прибегая к наркотику, Давиде вкалывал его неизменно в одно и то же место на руке, как будто хотел сделать видимым знак своего падения. Однако наркотик, блуждающий в крови и убаюкивающий Давиде, заставил его тут же забыть об этом позорном клейме. Звук собственного голоса успокоил его, глаза Давиде прояснились, словно в их черной глубине отражалась чистая прохладная вода.

Улыбаясь, прикрывая лоб рукой, Давиде сказал: «Раньше, много лет назад, я тоже сочинял стихи — о политике и о любви. У меня еще не было никакой подружки, я еще не брился, но каждый день, встречая девушек, даже незнакомых, с пятью-шестью из них я готов был крутить любовь, все они казались мне красавицами, но стихи я посвящал только одной, несуществующей, по имени Амата: она жила лишь в моем воображении и была красивее всех. Я даже не представлял себе, как она выглядит. Я только хотел, чтобы она была невинной и предпочтительно — блондинкой… А в стихах о политике я обращался к разного рода историческим деятелям, настоящим, прошлым и будущим: к Бруту Первому и Второму, к царю, к Карлу Марксу. Некоторые из этих стихов, особенно из первых, постоянно приходят мне на ум чаще всего по моим праздничным дням… Это проба пера, стихи начинающего… Я вспомнил одно из них, озаглавленное „Товарищам“:

Революции, товарищи, учатся не по книгам

философов, которым на пирах прислуживают рабы,

и не профессоров, которые обсуждают за столом

борьбу, в которой потеют другие.

Великой революции учит воздух,

которым дышат все.

Ее воспевает море — наша общая кровь,

в каждой капле которой отражается солнце!

Так же человеческий глаз отражает весь свет мирозданья.

Товарищи, люди всей земли!

Читайте слово революции

в моих-твоих-наших глазах, рожденных для света

разума и звезд!

Сказано:

Человек — сознательный и свободный!»

«Еще!» — потребовал Узеппе, когда стихотворение закончилось.

Давиде улыбнулся с довольным видом и сказал: «Теперь я прочитаю стихотворение о любви. По-моему, я написал его лет десять тому назад. Оно называется „Весна“:

Ты — как еще не раскрывшаяся примула,

которая расцветает под первым мартовским солнцем.

Раскройся, любимая моя!

Пора! Я — Март!

Я — Апрель! Я — Май!

О луговая раковина, морская примула!

Весна на пороге,

и ты — моя…»

«Еще», — снова потребовал Узеппе.

«Все, — сказал Давиде, засмеявшись, — стихотворение кончилось. Я их написал, может, пятьдесят, может, тысячу, но теперь моя память пуста…» Потом он добавил, нахмурив брови: «Попробую вспомнить еще одно, последнее из сочиненных. Я его даже не записал, я уже давно не записываю стихов. Я сочинил его в уме совсем недавно, и вспомнил о нем несколько дней тому назад, в свой праздничный день. Кажется, это было воскресенье, как сегодня. Я сказал „сочинил“, но это неточное выражение. Мне казалось, оно уже написано где-то особыми цветными знаками, а я лишь читаю его. Я даже не понимаю, о чем оно, скорей — ни о чем. Называется — „Светлые тени“».

Узеппе заерзал в кресле: так ему не терпелось услышать стихотворение; Красавица приподняла ухо. Давиде начал декламировать, бесстрастно и как бы рассеянно, словно строки стиха, то короткие, то длинные, доходили до его памяти с какого-то подвижного экрана, как и в первый раз, когда он их сочинял:

«А как я узнаю его?» — спросил я.

Мне ответили: «Его знак —

Светлая тень».

Еще можно встретить людей, несущих на себе этот знак,

который излучает его тело, но одновременно

и заключает его в себе,

поэтому говорится «светлая», хоть и «тень».

Чтобы понять это, недостаточно обычного чувства.

Как объяснить смысл вещей? Правил не существует.

Это можно сравнить с желанием,

которое вызывает у влюбленных девушка

строптивая, некрасивая, неряшливая, но

окруженная ореолом неясных эротических грез.

Может, это можно сравнить

с благосклонностью племени, которое освящает

своих особенных членов, тех, которых посещают сны.

Но сравнения бесполезны.

Возможно, знак этот можно увидеть,

почувствовать, угадать.

Кто-то ждет его, кто-то предвосхищает, кто-то отвергает,

некоторым кажется, что они видят его в смертный час.

Именно из-за этого знака на реке Иордан

среди беспорядочной безумной толпы

Креститель сказал одному человеку: «Это ты

должен крестить меня, а просишь об обратном!»

Тени, тени, тени светлые

светлые св-ет-лые…

«Еще!» — попросил Узеппе. «Еще, еще!» — передразнил Давиде, чувства которого начали притупляться. Он спросил с некоторым любопытством: «А ты их понимаешь, стихотворения эти?»

«Нет», — откровенно признался Узеппе.

«И тебе все равно нравится слушать?»

«Да!» — простодушно ответил малыш.

Давиде рассмеялся и заявил: «Хорошо, еще одно, последнее, но уже другого автора. Посмотрим… что-нибудь, похожее на твои, со словом „как“. Как… как… как», — произносил он, вспоминая. Голос его казался шутливым, но в нем проступали уже нотки усталости.

«Как… Вот, вспомнил! Стихотворение называется „Комедия“, и в нем говорится о Рае!»

Узеппе приготовился слушать, раскрыв рот. Он не думал, что можно писать стихи на эту тему!

Как под лучом, который явлен зренью

В разрыве туч, порой цветочный луг

Сиял моим глазам, укрытым тенью,

Так толпы светов я увидел вдруг,

Залитые лучами огневыми,

Не видя, чем так озарен их круг.[31]

«Еще!» — осмелился попросить Узеппе.

И свет предстал мне в образе потока,

Струистый блеск, волшебною весной

Вдоль берегов расцвеченный широко.[32]

«Еще!»

Давиде от усталости широко зевнул… «Нет, хватит! — твердо заявил он, потом спросил, повернув голову к Узеппе. — А ты веришь в Рай?»

«В кого?»

«В Рай!»

«Я… не знаю».

«По мне что рай, что ад, — сказал вдруг Давиде. — Я хочу, чтобы Бога не было. Хочу чтобы там ничего не было, иначе мне будет больно. Все вызывает у меня боль, и здесь, и там: я сам и другие… Я хочу, чтобы меня больше не было».

«Ты что, болен?» — встревоженно спросил Узеппе. Действительно, бледность Давиде приобрела землистый оттенок, взгляд помутнел, как если бы у него начинался приступ какой-то болезни или, наоборот, он выходил из такого приступа.

«Нет, мне просто хочется спать… это нормально». Узеппе слез со стула и участливо смотрел на Давиде своими голубыми глазами, окаймленными с обеих сторон беспорядочными вихрами, такими черными, что они казались влажными.

«Хочешь, мы останемся у тебя?»

«Нет, нет, мне надо побыть одному. Мы еще увидимся… в другой раз», — нетерпеливо сказал Давиде. Красавица, как и Узеппе, встала и была уже готова следовать за ним, вернее, вести его за собой. Давиде услышал скрип щеколды, которую пытался открыть Узеппе, а потом слабый стук закрываемой двери (малыш старался не шуметь), едва слышный шепот и легкий шум удаляющихся шагов. Давиде тут же уснул.

Этажом выше включили радио, ему отозвались эхом другие радиоприемники в других местах. Слышались выкрикиваемые кем-то имена, лай собак, приглушенный шум дальнего трамвая… Сон Давиде был скорее не сон, а некое изнеможение, полубодрствование. Ему снилось, что он лежит на кровати в своей комнате (так оно и было на самом деле), но в то же время находится на улице. Улица в этом полусне казалась ему широкой, незнакомой. Ее освещало ослепительное полуденное солнце, такое беспощадное, что день казался печальней ночи. Возможно, дело было на вокзале: слышался шум прибывающих и отходящих поездов, но людей вокруг не было. Кажется, Давиде пришел сюда, чтобы проводить или встретить друга. Но он уже знал, что это были пустые мечты… Вдруг Давиде кажется, что из вагонного окна кто-то машет ему платком… Этого достаточно, чтобы вызвать у него сильное волнение. Он пытается ответить на приветствие, но замечает, что это вовсе не платок, а страшная окровавленная тряпка, и понимает, что за ней скрывается мерзкая улыбка, обвиняющая и ироническая. «Это сон», — вспоминает он с облегчением, но не торопится проснуться, так как знает, что пробуждение будет всего лишь бесконечным продолжением этого сна.

На следующий день в тот же час, после обеда, известная нам нетерпеливая парочка Узеппе — Красавица снова прибежали к комнате Давиде, как если бы само собой разумелось, что встречи с ним должны были быть ежедневными. Но Давиде не было дома. Поскольку на царапанье Красавицы и стук в дверь Узеппе не получил ответа, он, боясь, что Давиде заболел, взобрался по выступам стены к низкому окну, защищенному решеткой, и позвал: «Вавиде! Вавиде!» Никто не ответил. Окно было открыто, Узеппе отодвинул занавеску и заглянул в комнату. Там ничего не изменилось со вчерашнего дня: голый матрац, скомканная простынь, окурки на полу… Но хозяина не было. В этот момент из двери, выходящей во двор, появилась хромая хозяйка комнаты, которая вначале приняла Узеппе за вора, но увидев, что он совсем ребенок, спросила:

«Что ты тут делаешь, мальчик?»

«Ва… Давиде», — ответил Узеппе, сильно покраснев, и спустился на землю.

«Давиде? Он ушел часа два тому назад. Наверное, еще не вернулся».

«А когда он вернется?»

«А я откуда знаю? Он приходит, уходит, мне ведь не сообщает, когда вернется».

Красавица и Узеппе побродили вокруг дома в надежде, что Давиде вот-вот придет. С разных сторон подбежали вчерашние собаки, желающие поздороваться с Красавицей, но Волка, к счастью, среди них не было. В конце концов малыш и собака вернулись домой. На следующий день в тот же час Красавица, предчувствуя что-то, повернула было в направлении Вьяле Остиенсе, но Узеппе потянул ее в противоположную сторону, напомнив: «Вавиде!», и собака послушно побежала с ним к дому Давиде. На этот раз он был у себя, но не один: через дверь слышались звуки разговора. Узеппе, однако, осмелился и постучал.

«Кто там?» — испуганно спросил из-за двери голос Давиде после небольшой паузы.

«Это я… Узеппе».

Снова молчание.

«Это мы… Узеппе и Красавица!»

«Привет, — произнес тогда голос Давиде. — Сегодня я не могу вам открыть, я занят. Приходите в другой раз».

«Когда? Завтра?»

«Нет, не завтра… В другой раз».

«А когда?»

«Я тебе сообщу, когда… Я сам за тобой приду… Приду к тебе домой. Понял? Не приходите больше сюда, пока я сам за вами не зайду».

«Ты придешь за нами?»

«Да — да!»

Голос Давиде был хриплым, отрывистым и усталым, но говорил он дружелюбно, почти нежно.

«А адрес ты помнишь?» — беспокоился Узеппе.

«Помню. Конечно, помню».

Каждый раз при звуках голоса Давиде Красавица скулила, вставая передними лапами на дверь и пытаясь открыть ее. Да и Узеппе, стоя перед закрытой дверью, никак не решался уйти. Чего-то не хватало в этом диалоге. Через мгновение ему в голову пришла замечательная мысль, он тихонько постучал в дверь и сказал:

«Вавиде! Когда ты придешь за нами, почему бы тебе не пообедать у нас? У нас есть помидоры… и плита… и спагетти… и помидоры… и вино!»

«Спасибо, приду. Хорошо. Спасибо».

«Когда придешь? Завтра?»

«Завтра… или в другой день… Спасибо».

«Не забудешь?»

«Нет. А сейчас уходите».

«Хорошо. Пошли, Красавица». Узеппе уже бежал на улицу Бодони, чтобы скорее сообщить матери о завтрашнем госте и что нужно было немедленно купить вина (Ида вина не покупала, так как его пил только Нино). Но ни завтра, ни в последующие дни желанный гость не пришел, хотя целая фьяска вина ждала его посредине стола и Узеппе сам клал на предназначенное для гостя место тарелку, вилку и нож. После обеда Красавица и Узеппе не торопились идти на ежедневную прогулку на случай, если Давиде пришел бы позднее. Они подолгу стояли у подъезда, глядя вдоль улицы Бодони и на близлежащие улицы. Но Давиде Сегре не появлялся.

Не раз Узеппе порывался направиться в запрещенную сторону, но Красавица, глядя на него и потягивая за поводок, урезонивала малыша: «Нас не звали!» Узеппе отказывался от своей затеи, и они пускались в длинный, хорошо им знакомый путь, который вел к прекрасному лесному шатру. Путь этот стал их каждодневным маршрутом. В те дни в шатре произошла еще одна замечательная встреча.

5

Из-за последних набегов Узеппе и Красавицы на комнату Давиде они не появлялись в шатре целых три дня. Едва войдя, они обнаружили там нечто новое и таинственное. В это время года (конец мая) сюда никто не приходил, кроме них двоих. Ближе к городу, на поросших травой берегах уже можно было увидеть, особенно в выходные дни, купающихся римских мальчишек, но лесной массив позади холмов и зарослей тростника оставался девственным, как джунгли. Лишь однажды Узеппе увидел над поляной прилетевшую с моря чайку, которую он принял за огромную белую ласточку. После того знаменитого певчего воробья или скворца под кровлю шатра залетали другие воробьи и скворцы, но они издавали лишь обыкновенное, банальное «тит-тит» и улетали, испугавшись резвящейся Красавицы. Несомненно, они не знали песенки «Это шутка…», но это не смущало Узеппе: ведь существовало неоспоримое доказательство, что замечательная песня становится известной в птичьей среде и, значит, рано или поздно, кто-нибудь из них ее споет.

Что касается короткой, радостной галлюцинации самого первого дня, Узеппе принял ее за нечто совершенно естественное, так что когда она развеялась, он тут же ее забыл. Однако в крохотном пространстве лесного шатра от нее осталось зачарованное воспоминание, похожее на радугу, в которой соединялись цвета и звуки. Эта огромная радуга, раскинувшаяся над кронами деревьев, проливалась на поляну светлым дождем звуков… Случалось и в городе, что звуки и предметы вокруг Узеппе, сливаясь в одно целое, взлетали вверх в виде яркой вспышки, заставляя кричать тишину. Когда он закрывал лицо ладонями, улыбаясь, как слепой, внимающий чудесным звукам. Это значило, что всем своим маленьким тельцем он слушал этот взлетающий ввысь хор, который на музыкальном языке (неизвестном Узеппе) назывался фугой… Воспоминание это постоянно возвращалось к нему в разных формах. Возможно, оно сопровождало Узеппе повсюду, перенося его в чудесный лесной шатер, как в родной дом.

Дом этот казался ему, однако, пустым. С самого рождения неутолимым желанием Узеппе было делиться с другими своей радостью, но до сих пор только Красавица наслаждалась лесным шатром вместе с ним. Он попытался хоть раз привести сюда мать, с воодушевлением описывая ей поляну и ее местонахождение, но Иде было трудно ходить на большие расстояния из-за больных ног, ей казалось, что вместо костей у нее внутри болтаются веревки… Зато Узеппе загорелся теперь желанием принять в шатре Давиде Сегре, хотя пока еще не осмелился его пригласить. Что касается других людей — всех остальных людей на земле, — уже давно он чувствовал себя исключенным из их круга. Именно пустынность этого укромного местечка позволяла ему жить тут с Красавицей.

За деревьями, ниже по склону, была еще одна поляна, окруженная небольшим кустарником. Там было солнечно и сухо, там даже росли маки. Красавице и Узеппе полянка эта была хорошо известна (как и другие близлежащие полянки и склоны), именно на ней Красавица обычно сушила шерсть после купания.

Дело в том, что она теперь каждый день купалась в реке, а Узеппе с завистью смотрел на нее с берега, так как не умел плавать. Правда, однажды, не в силах противостоять желанию поиграть с собакой, позабыв обо всем, он быстро снял сандалии и штанишки и ступил было уже в воду. Но Красавица, почувствовав неладное своим овчарочьим чутьем, немедленно вернулась назад и успела остановить Узеппе, схватив его зубами за майку. Потом, обернувшись, она яростно залаяла на реку, как будто это был волк. «Если ты будешь так себя вести, — жалобно сказала она малышу, — то я не смогу больше купаться, а мне это необходимо также и из соображений гигиены: помнишь, как меня прозвали? — Чернавка!» В дальнейшем Узеппе победил искушение и ожидал на берегу, на солнышке, возвращения Красавицы, которая, впрочем, никогда не задерживалась в воде…

В тот день, о котором мы рассказываем, Красавица и Узеппе, подойдя к солнечной полянке, увидели построенный из веток замечательный шалаш, которого раньше не было. Сейчас шалаш был пуст, и вокруг — никого, но было ясно, что в нем живут: они поняли это, осмотрев шалаш изнутри. Там лежал матрац (вернее, наматрасник, набитый, по-видимому, тряпьем), а сверху — солдатское одеяло. Рядом, на камне, прилепленная к нему воском, стояла наполовину сгоревшая свеча. На земле лежали комиксы, а в ямке, вырытой тут же, — две банки сардин и банка тушенки, а также, похожая на золотую, медаль небольшого диаметра, украшенная двумя надписями — по окружности и по центру. Медаль была аккуратно завернута в целлофановой пакет и спрятана под грудой еще свежих листьев. На земле валялся также кулек с остатком бобов, а снаружи на большом камне сушились плавки очень маленького размера, прижатые двумя камешками. Осмотрев шалаш, Узеппе положил все изученные им предметы на их прежние места.

Когда они выходили из шалаша, Узеппе впереди, Красавица сзади, за спиной Узеппе произошло нечто, о чем нельзя умолчать. Красавица вернулась назад и в мгновение ока съела все остававшиеся в кульке бобы. Не подозревая, однако, в своем невежестве, что поступила нехорошо, Красавица, довольная и веселая, поспешила вслед за Узеппе, который ничего не заметил.

В тот день неизвестный хозяин шалаша так и не появился. Назавтра, когда они снова пришли, опять никого не было. Но, кто-то сюда заходил, потому что к уже перечисленным предметам добавились жестяной будильник, полупустая бутылка воды и пустая — кока-колы.

После купания Красавица улеглась на солнышке, а Узеппе ушел в лесной шатер, куда вскоре прибежала и Красавица. Она улеглась подремать под деревом, а малыш, поскольку ему не хотелось спать, взобрался на это дерево и устроился в углублении, где он, устав от игр, обычно сидел, напевая стихи, которые сочинял и сразу же забывал. Верхние ветки дерева освещались солнцем. На них иногда садились птички и тотчас улетали. Кроме них, на стволе и листьях жили очень маленькие странные насекомые удивительной расцветки. Под солнцем листья также переливались всеми цветами радуги, их прожилки образовывали сказочные геометрические фигуры. Узеппе засмотрелся на них, как туристы засматриваются на диковинки арабского квартала… Кроме того, с этого наблюдательного пункта была хорошо видна река и освещенный солнцем берег.

Узеппе сидел на дереве уже около получаса, когда увидел в воде плывущую маленькую головку, потом показались две худенькие руки, и наконец из реки вышел мальчик, отряхиваясь от воды. Думая, что его никто не видит, он тут же снял плавки и, голый, побежал по склону, скрывшись из глаз.

Конечно, это хозяин таинственного шалаша! Узеппе окликнул Красавицу, но та в полудреме лишь слегка шевельнула левым ухом, не открывая глаз. Узеппе решил подождать и, забравшись повыше, посмотреть, не появится ли незнакомец вновь. Но и сверху шалаш не просматривался. Вокруг не было ни души, слышался лишь шум воды и шорох послеполуденного света.

Вдруг Красавица навострила уши и вскочила, чувствуя чье-то приближение. Она стояла и ждала, неистово махая хвостом и громко, но приветливо лая.

Ждать пришлось недолго. Вскоре послышались шаги, и давешний мальчик, уже одетый, приблизился к лесному шатру, осторожно, как разведчик, крадущийся по полным опасностей джунглям. При виде его Узеппе мгновенно скатился по стволу на землю, охваченный волнением, как при появлении чего-то необычного. Действительно, мальчик вблизи был очень похож на не забытого Узеппе бесхвостого бегуна в клетке.

Руки и ноги у него были худенькие и непропорционально короткие (даже для его маленького роста). Лицо его в профиль напоминало мордочку зверька. Глаза густого оливкового цвета были круглыми, широко поставленными, нервный нос состоял почти из одних ноздрей, а рот с тонкими, почти несуществующими губами, растягивался до ушей, особенно когда он улыбался.

На его наголо остриженной голове начинал расти густой пушок, похожий на коричневую шерстку. Небольшие пряди волос виднелись у него даже из ушей, маленьких и торчащих в стороны. Наконец, поверх белой майки и темно-серых брюк на мальчике был надет смешной балахон, с прорехами по бокам, с двумя дырками вместо рукавов. Его соорудили, должно быть, из куска ткани цвета хаки и кое-как покрасили зеленовато-коричневой краской.

Если судить по росту, ему было лет восемь, максимум девять, хотя на самом деле — двенадцать (в дальнейшем, при случае, он не пропускал возможности побравировать перед Узеппе своим возрастом и большим жизненным опытом).

Подойдя поближе, он посмотрел на Узеппе и Красавицу с некоторым подозрением, но в то же время с явным превосходством. Его взгляд выдавал, однако, веселое удовольствие, останавливаясь на собаке. Он протянул руку (вернее, лапку) и погладил ее.

«Есть тут кто другой, кроме вас?» — спросил он сурово. — «Не-е-т! Никого!» — «Вы одни?» — «Да». — «Кто вы такие?» — «Я — Узеппе. А это — Красавица». — «Что вы тут делаете?» — «Играем». — «Вы тут в первый раз?» — «He-ет… Мы здесь были уже тысячу раз… больше тысячи», — заявил Узеппе.

Это было похоже на настоящий допрос. Странное существо посмотрело Узеппе прямо в глаза с заговорщическим видом и строго сказало:

«Предупреждаю: никому не говорить, что видели меня. Понятно: никому на свете!»

В ответ Узеппе кивнул головой: он никому ничего не скажет. И сделал это с таким пылом, что даже клятва на крови не могла бы лучше защитить доверенный ему секрет.

Незнакомец после этого уселся на камень, с бывалым видом закурил сигарету, которую выудил из кармана штанишек, и объяснил: «Меня разыскивают». По его тону можно было заключить, что полиция всей Италии и даже Европы сбилась с ног, разыскивая его. Последовало молчание. Сердце Узеппе сильно билось. В его голове преследователи незнакомца неизбежно представали, все до единого, в виде огромной армии профессоров Маркьонни, толстых, старых, очкастых, с висячими усами.

Тем временем все внимание незнакомца было приковано к Красавице. Он смотрел на нее с такой симпатией, что на лице его (вернее, мордочке) играла улыбка до ушей (хотя рот был закрыт), умноженная многочисленными морщинками, а глаза зажглись, как у влюбленного.

«Ты что, тоже хочешь покурить?» — спросил он у Красавицы, которая, отвечая ему симпатией на симпатию, крутилась рядом, почти касаясь мордой его лица. Играя, он выпустил ей в нос струю дыма, она же в ответ весело чихнула.

«Ее что, так и зовут — Красавица?» — «Да, так и зовут». — «Она старая?!» — «Не-ет», — ответил Узеппе, а потом заявил с некоторой гордостью: «Она младше меня!» — «А тебе сколько лет?»

Узеппе показал ладонь одной руки, растопырив все пальцы, а потом ладонь другой руки с одним разогнутым пальцем, который он, подумав, согнул в фаланге.

«Пять, шестой!» — сразу же понял незнакомец и объявил очень важно: «А мне тринадцатый». Он помолчал со снисходительным видом, а потом сказал: «У нас дома, в деревне, тоже есть собака. Не такая большая, с черной мордой и острыми ушами. У нее, правда, полтора уха, потому что пол-уха ей откусил ее отец. Она принадлежит моему дяде, брату матери, он с ней ходит на охоту. Ее зовут Тото».

Наступило молчание. Незнакомец докурил сигарету, с видимым удовольствием сделав последние затяжки, а оставшийся крошечный окурок закопал в землю с таким видом, как будто это была торжественная похоронная церемония. Затем он улегся на землю, положив голову на камень. Красавица уселась рядом с ним, Узеппе — напротив. Они поглядывали друг на друга и молчали, не находя тем для разговора. Вдруг Красавица задрала вверх голову, но не залаяла и не вскочила.

На одну из верхних веток села птичка, как раз над их головами. Она немного помолчала, сделала несколько прыжков по ветке, повертела головкой (наверное, настраивала голос) и запела. Радость охватила Узеппе. Красавица тоже сразу же узнала песню, она с довольным видом смотрела вверх, открыв пасть. Третий слушатель сидел тихо, поглядывая на птицу одним глазом. Он казался рассеянным или задумчивым.

Когда певунья улетела, счастливый Узеппе подбежал к мальчику и громко, радостно и смело спросил его:

«Ты знаешь эту песню?»

«Какую?»

«Ну, ту, что пела птичка!»

«Какая птичка? Воробушек?» — спросил мальчик, показывая пальцем на ветку.

«Да! — дрожа от нетерпения поделиться тайной, Узеппе выдохнул: она поет: „Это шутка, это шутка, это просто шутка!“»

«Откуда ты знаешь, что она так поет?»

Узеппе ничего не ответил. Он просто стал напевать песенку, стараясь в точности повторить мелодию.

Незнакомец, слегка улыбнувшись, пожал плечами и заявил: «У воробышков свой язык, людям его не понять». Он состроил скептическую гримасу и продолжал:

«В нашей деревне живет торговец вином, он же парикмахер, так вот, у него есть птица, которая разговаривает, как человек, но она живет не на деревьях. К тому же птица эта — не нашей национальности, а турецкой. Она здоровается, говорит „С Рождеством Христовым“ и „Христос воскрес“, а также ругается и смеется. Это попугай. У него яркие перья. Он выучил одну известную там песенку и распевал ее!»

«Какую песенку?» — спросил Узеппе.

«Вот какую:

Я — король и кардинал.

Могу смеяться и говорить.

Но в хорошей компании

Я могу и помолчать!»

Наслушавшись песен, Красавица начала носится, а Узеппе снова сел на траву напротив таинственного незнакомца. «А как называется твоя деревня?» — спросил он.

«Тирьоло».

Мальчик произнес это название с видом превосходства, как эрудит в присутствии невежд произносит название всемирно известного места.

«В прошлом году во время Джиро дʼИталия[33] через нее проехал сам Бартали, победитель! Когда он остановился у бензоколонки, я стянул у него медаль. Медаль в его честь сделана на каком-то большом заводе на Севере, около Милана».

Узеппе покраснел, вспомнив, что он уже видел ее, завернутую в целлофан, когда обследовал шалаш незнакомца. Тому наверняка было бы неприятно узнать, что в его доме кто-то побывал. Но мальчик ничего не заметил, поскольку в этот момент опустил глаза, полуприкрытые густыми ресницами. Вдруг сильный приступ кашля начал сотрясать его маленькое тело. Закончив кашлять, мальчик с гордостью заявил:

«Кашель курильщика».

Порывшись в карманах брюк, он достал почти полный пакет «Лаки Страйк» и похвастал, показывая его Узеппе:

«Американские! Мне их подарили!»

«Кто подарил?»

«Один педик».

Слово было незнакомо Узеппе, но он не стал ни о чем спрашивать, боясь показаться невежественным.

Вместе с пакетом мальчик достал обрывок газеты, который он стал нарочито внимательно изучать, как будто это был важный документ. В газете была напечатана небольшая заметка под заголовком: «Три малолетних воспитанника сбежали из исправительной колонии Габелли. Двоих поймали, один скрывается». Приводилась и фамилия того, который скрывался: Шимо Пьетро из Тирьоло (область Катандзаро). Мальчик еще долго делал вид, что читает заметку, хотя наверняка давно выучил ее наизусть. Потом он поднес ее к глазам Узеппе, указывая грязным ногтем на слова «Шимо Пьетро». Но для Узеппе, не умевшего читать, напечатанное в газете оставалось загадкой. Тогда незнакомец гордо произнес: «Это я Шимо. Это меня так зовут». (Его полное имя, как следовало из газеты, было Шимо Пьетро, но он привык, что его звали по фамилии — Шимо).

«Ты теперь знаешь, как меня зовут, но никто больше не должен этого знать. Никому не говори как меня зовут и что видел меня здесь!»

Узеппе еще энергичнее чем раньше замотал головой в знак того, что не скажет, никому не скажет.

Тогда исполненный доверия к Узеппе Шимо вполголоса сообщил ему, что он убежал из исправительной колонии, куда родные, точнее, старший брат, упрятали его. Но ему не хотелось там сидеть, и когда всю его группу вывели на прогулку по Яникульскому холму, он сбежал вместе с двумя другими воспитанниками. Бегство было продумано ими в мельчайших подробностях. Они воспользовались тем, что воспитатель, синьор Петацци, в те дни страдал животом и постоянно отлучался, оставляя вместо себя старшего группы. Заговорщикам удалось отвлечь его внимание, и они сбежали. Те двое держались вместе (и это было их первой ошибкой, потому что двоих найти легче), а он, следуя неписаным правилам беглецов, сразу же отделился от них. Он быстро снял форменную куртку и берет и долго отсиживался в бочке с сухими листьями, травой, конским навозом и прочим. Вылез он оттуда только в сумерках. Шимо предусмотрительно запасся маленькими шоколадками из гуманитарной помощи (которые высоко ценились на рынке), спрятав их вместе с драгоценной медалью. В тот же вечер в районе Трастевере он выменял на шоколадки цивильные брюки, которые были сейчас на нем. Потом он сам соорудил себе пятнистую рубаху (речь шла об уже описанном выше маскировочном балахоне цвета хаки), чтобы оставаться незамеченным среди кустов и деревьев. Тех двоих поймали, но он ни за что не попадется, ни живой, ни мертвый.

Узеппе и Красавица выслушали рассказ Шимо с участием и душевным трепетом, особенно в «страшных» местах. Они следили за ним не только ушами и глазами, но всем телом. Шимо рассказывал, лихорадочно жестикулируя ногами, головой, руками, пальцами. Под конец он так устал, что ему пришлось замолчать и отдышаться. Отдохнув немного, Шимо закрепил их тройственный союз, раскрыв малышу и собаке тайну не только своего прошлого, но и будущего. Он заявил торжественно: «Я буду спортсменом-велосипедистом».

Наступило долгое молчание. Солнце клонилось к закату, и невидимая радуга, распростертая над лесной поляной, лила на нее свой свет, который спускался на невесомых крылышках, разноцветных, жужжащих. Из ста тысяч цветов преобладали оранжево-золотистый, фиолетовый и зелено-голубой. В этом жужжании света слышались далекие голоса и приглушенная музыка. Но тон задавали сверчки, плеск воды и детские голоса.

Узеппе рассмеялся от радости. Ему очень хотелось, в ответ на признания Шимо, открыть ему какую-нибудь свою тайну, неповторимую, захватывающую, но он еще не знал, что сказать, хотя всем телом уже подался к Шимо. Вдруг, почти неожиданно для самого себя, он прошептал ему на ухо, показывая рукой на лесной шатер: «Тут живет Бог».

Шимо недоверчиво покачал головой, что, однако, не свидетельствовало (как можно было бы подумать) об атеистической направленности его ума. Он произнес назидательным тоном: «Бог живет в церкви».

Потом он сказал, что уже поздно и что ему пора идти. «Наверное, четырехчасовой сеанс уже давно начался!», — заявил он тоном очень занятого человека, у которого впереди деловые встречи, и объяснил, что на вокзале Остиенсе его ждет один приятель с бесплатными билетами в кино, а затем добавил: «Фильм меня не интересует, я видел его уже два раза. Мне надо подойти к концу сеанса, потому что после фильма педики угостят меня пиццей».

Опять педики! Наверное, важные и щедрые люди, а Узеппе о них понятия не имел! Однако и на этот раз он не решился показать Шимо собственное невежество. Узеппе только печально вздохнул (Шимо этого не заметил), потому что он еще ни разу в жизни не ходил в кино.

Вставая с земли, Шимо постарался, чтобы Узеппе увидел белую трикотажную рубашку, которую он носил под пятнистым балахоном. В отличие от штанов, рубашка была очень элегантной: новой, чистой, украшенной рисунком в виде синего якоря. Шимо сказал, что рубашка — австралийская и что ее подарил ему один педик, который пообещал подарить ему также кеды и даже наручные часы и подушку! Узеппе снова подумал о том, что таинственные люди, о которых упоминал Шимо, были, по-видимому, чрезвычайно добрыми и щедрыми. Они представлялись ему в образе добрых волшебниц, лесных гномов или карточных королей.

Шимо, прежде чем пойти в город, собирался зайти «домой», чтобы снять «маскировочный комбинезон» (так он называл свою одежду), потому что в городе он мог вызвать «нежелательное любопытство». Произнеся эти трудные слова, Шимо был вынужден помолчать и перевести дыхание. Потом, подозрительно оглядев поляну, он сказал, что сегодня уже поздно, но завтра, если Узеппе и Красавица снова придут сюда, он покажет им «свой дом» — отличный шалаш, который он сам соорудил и в котором он скрывался. Шалаш находился поблизости, в укромном месте.

При этих словах Шимо, как раньше при упоминании о медали, Узеппе сильно покраснел, и на этот раз Шимо это заметил. Он подозрительно взглянул на малыша и, встретив не умеющий лгать взгляд Узеппе, все понял. В тишине поляны прозвучал, как гром, его обвинительный вопрос: «Кто съел мои бобы?!»

Вопрос этот поразил Узеппе, потому что ни о каких бобах он и ведать не ведал. Красавица же не поняла, о чем спрашивают: в известном ей человеческом лексиконе слова «бобы» не было, к тому же некрасивый поступок, который она совершила, не оставил в ее голове ни малейшего следа. Она поняла только, что Шимо почему-то рассердился на Узеппе. Чтобы задобрить его, она, ничуть не чувствуя себя виноватой, подскочила к Шимо, ласково лизнула его в лицо и небольно куснула в ухо.

Поведение Красавицы было воспринято Шимо как признание. Он понял, что произошло на самом деле. Ему не оставалось ничего другого, как простить покаявшуюся грешницу. Он улыбнулся, обнажив маленькие редкие зубы, уже не совсем здоровые и потемневшие от курения. Узеппе удовлетворенно улыбнулся в ответ, показав свои молочные зубки.

Шимо решил быть великодушным и сказал с аристократически небрежным выражением лица: «Ну ладно, ничего. Я и раньше подумал: наверное, бобы съел какой-нибудь зверек, когда пробегал мимо. Главное, чтобы это были не пираты», — сказал он, понижая голос, и объяснил, что на другом берегу реки орудовала банда пиратов во главе с неким Аугусто, шестнадцати с лишним лет, который одно время даже был соперником знаменитого Горбуна из Куартиччоло.

У пиратов была лодка, на которой они плавали вверх и вниз по реке, грабя, сжигая дома, убивая домашних животных, нападая на людей. В этом году они еще не появлялись поблизости, но в прошлом году, в июле — августе, они тут побывали: сбросили в реку машину с водителем и пассажирами, разгромили много шалашей, избили одного глухонемого, изнасиловали телушку!

Шимо попрощался и, прежде чем уйти, сказал, что если Узеппе и Красавица придут завтра после обеда, то найдут его в шалаше, — местонахождение которого им было уже известно. Но никто другой не должен этого знать! Он попросил не опаздывать, потому что завтра ему нужно будет уйти в город пораньше, поскольку в кинотеатре пойдет новый фильм, который он хотел посмотреть. «Завтра, — сказал он, — я покажу вам место рядом с моим домом, где живут цикады».

Назавтра все трое встретились в назначенный час. Но прежде, по дороге, у Узеппе и Красавицы произошла еще одна неожиданная встреча. Решительно, это был день встреч! Они были уже в конце Вьяле Остиенсе, недалеко от Базилики, когда молодой женский голос окликнул сзади: «Узеппе! Узеппе!» На автобусной остановке стояла девушка с маленьким ребенком на руках и соломенной сумкой через плечо.

«Узеппе! Ты не узнаешь меня?» — спросила она ласково. Красавица уже обнюхивала ее, как старую знакомую, но Узеппе сначала не узнал девушку, а вот лицо ребенка, которого он не мог встречать раньше, напоминало ему кого-то. Это была совсем маленькая девочка (в ушах у нее виднелись сережки), с круглыми красными щечками, с черными как угли глазами, живыми и смеющимися. Ее темные волосы, тонкие и немного влажные, довольно длинные, были гладко причесаны, за исключением одного локона, старательно завитого по всей длине.

«Не узнаешь меня? Я — Патриция. Ты помнишь меня?»

«……»

«Забыл? Мы вместе катались на мотоцикле… не вспомнил?»

«Вспомнил».

«А это Красавица?.. или я ошибаюсь?.. Ты — Красавица? Ты меня узнала?»

Патриция располнела, лицо ее казалось усталым и болезненным. Теперь ее черные волосы были перевязаны на затылке лентой и спускались сзади в виде длинного волнистого хвоста. Вместо множества ожерелий, позвякивавших раньше на ее шее, она носила теперь на запястье медный браслет, который также постоянно звенел при движениях, так как состоял из нескольких обручей. На их звон малютка отзывалась каждый раз, радостно суча ручками и ножками. На ней была надета белая рубашечка с маленьким кружевным воротничком, а от пояса и ниже она была завернута в набивную пеленку с изображением героев мультфильмов. Из пеленки выступали ее ручки, а иногда, при резком движении, и ножки, обутые в белые шерстяные пинетки, завязанные ярко-розовой лентой. Золотые сережки малютки были похожи на крохотные пуговички.

Покачивая головой, Патриция разглядывала Узеппе, который смотрел на нее снизу вверх, улыбаясь. «А я тебя, сразу узнала, — сказала она и добавила: — А это твоя племянница!»

Узеппе, казалось, не понимал. «Да, племянница! Ты — ее дядя!» — подтвердила Патриция со смехом, но лицо у нее задрожало. Взяв ручку девочки в свою, она помахала ею и сказала: «Нинучча, попрощайся с Узеппе!» Вдруг смех ее перешел в приступ рыданий. Она поднесла детский кулачок себе к глазам, пытаясь вытереть им слезы. «Я все еще не могу поверить… Столько месяцев прошло, а мне все кажется, что это неправда! Я ко всему была готова, но не к этому! Я была готова к тому, что он бросит меня с животом и уйдет! Только не то, что случилось!»

Распухшими от слез глазами Патриция улыбнулась Узеппе и, покачивая головой, сказала ему голосом, в котором звучали одновременно материнские и детские ноты: «Узеппе, он так тебя любил! Я даже ревновала немного, потому что он тебя любил больше чем меня. Однажды он меня даже ударил, потому что я сказала о тебе какую-то гадость… А вот и автобус, — сказала Патриция, торопливо вытерла слезы платком, который она с трудом нашла в сумке. — Мы пошли… Прощай, Узеппе».

Располневшие бедра Патриции покачивались при ходьбе: она была на высоких каблуках. Когда она садилась в автобус, из-под юбки стали видны голые ноги. Кондуктор, из уважения к матери, высунулся из двери и помог ей подняться. В это время в автобусе было мало народу. Патриция села у открытого окна и с горьким выражением на лице помахала на прощание рукой. Узеппе ответил, медленно открывая и закрывая поднятую вверх ладонь. Автобус тронулся. Красавица, сидя на тротуаре, следила за его движением, тяжело дыша. Последнее, что увидел Узеппе, следя глазами за удаляющимися родственницами, были черные блестящие волосы Патриции, склонившейся над малюткой, и кокетливый локон на гладкой головке девочки.

Подойдя к назначенному месту, Узеппе и Красавица увидели Шимо, который стоял у входа в шалаш и ждал их. Еще не поздоровавшись, Узеппе взволнованно объявил, что он — дядя, и только что встретил свою племянницу! Но Шимо встретил эту ошеломляющую новость без всякого удивления. У него самого (сказал он) несколько племянников — сыновей его старших братьев, одному из которых исполнилось уже четырнадцать лет. «А у матери есть в деревне племянница, которая доводится ей тетей!» — добавил он.

Наморщив лоб от умственного усилия и загибая по очереди пальцы, Шимо принялся объяснять. У его деда по матери, Серафино, было десять младших братьев, некоторые из них уже умерли. Самый младший эмигрировал в Америку. Там он овдовел.

У Серафино было также девять детей — шесть дочерей и трое сыновей: матери Шимо они приходились сестрами и братьями. Все они были замужем или женаты (кроме троих: одна сестра умерла в младенчестве, одна стала монашкой, одного из братьев убили). У них было по семеро, шестеро, четверо детей, больших и маленьких, которые приходились матери Шимо племянницами и племянниками. Одну из них, уже почти взрослую, звали Крочифера.

Прошли годы, и вдовый американец, по имени Иняцио, уже в годах, вернулся в деревню и открыл магазин. Однажды он сказал: «Мне без женщины не обойтись» и взял в жены Крочиферу, которая, будучи племянницей матери Шимо, превратилась в ее тетю, так как вышла замуж за ее дядю! А для самого Шимо она стала не только двоюродной сестрой, но и двоюродной бабкой, в качестве невестки его деда Серафино, который оставался ей также дедом, как и всем остальным внукам!

«А где он теперь живет?» — спросил Узеппе.

«Мой дед живет в Тирьоло».

«А что он делает?»

«Топчет виноград».

Узеппе не стал задавать других вопросов, поскольку Шимо не терпелось показать гостям свое сокровище — знаменитую медаль. Он хранил ее уже не в ямке, где было слишком влажно, а в глубине наматрасника, который служил ему, как оказалось, также и в качестве шкафа для одежды. Медаль была завернута не только в целлофан, но и в фольгу.

Это была круглая табличка из легкого металла, на вид напоминающего золото, которая рекламировала определенную марку шин. В центре ее имелась надпись: «Бартали — король гор! Он использует такие-то покрышки», а по окружности — «Джиро дʼИталия 1946» и еще что-то (разумеется, для Узеппе все эти надписи были как китайские иероглифы). Как только Шимо развернул двойную обертку и показал медаль, Красавица приветствовала ее радостным лаем: «Я ее уже видела», а Узеппе, конечно же, покраснел. К счастью, Шимо не понимал собачьего языка и в этот момент не смотрел на Узеппе, так как озабоченно разглядывал медаль со всех сторон — не потемнела ли она от сырости. Не отрывая глаз от медали, он дал Узеппе взглянуть на нее, потом быстро завернул и положил обратно. Он стал рыться в старых газетах и тряпках, которыми был набит наматрасник, желая, очевидно, показать гостям еще что-то интересное. И действительно, он вытащил оттуда сначала маленькую разноцветную расческу, какие обычно продавали с лотков вместе с другими американскими товарами, а также застежку от туфель со стеклянными бусинками, подобранную им на улице, затем — сломанный стеклоочиститель от автомобиля. Потом он показал также будильник, который шел (правда, слишком быстро, но Шимо умел определять время по солнцу). Наконец, он показал последнее из сокровищ — электрический фонарик, наподобие тех, которые Узеппе видел у партизан. Шимо сказал, что фонарик может работать двести часов без перерыва, правда, сейчас в нем не было батарейки, но человек, подаривший его, обещал вскоре купить и батарейку.

«А кто тебе его подарил?» — спросил Узеппе.

«Один педик».

Гнездо цикад оказалось вещью занимательной, но непонятной. Метрах в шестидесяти от шалаша, за пригорком, росло дерево с коротким стволом и огромной кроной. На одной из веток была большая щель, и Шимо сказал, что там цикады откладывают яйца. Потом он показал на небольшое отверстие в рыхлой земле у подножия дерева и объяснил, что это и было собственно гнездо, где из яиц высиживались цикады. Он рассказал, что накануне видел на коре дерева только что вылупившуюся цикаду, которая пыталась освободиться от скорлупы. Поскольку Шимо как раз уходил в город, он не тронул цикаду, еще не пришедшую в себя и не умеющую летать. Но теперь не было ни цикады, ни скорлупы: наверное, ее съело какое-нибудь животное или унес порыв ветра. Возможно, научившись летать, она жила уже вверху, в расщелине дерева или на каком-нибудь другом дереве, и скоро, если это самец, можно будет услышать его пение: поют только самцы, а самки не поют.

Узеппе уже слышал раньше пение цикад, но никогда их не видел. Однако они не стали ворошить гнездо, чтобы не мешать высиживанию других маленьких цикад. Шимо сказал, что вчерашняя была всего лишь гонцом, предвестником, и что скоро появится на свет ее многочисленная родня, состоящая из немых самок и поющих самцов.

Они пошли на берег реки, так как Шимо, прежде чем пойти в кино, хотел искупаться. Узеппе пришлось с сожалением признаться, что он еще не умеет плавать. Пока Шимо и Красавица купались, он грустно стоял на берегу.

Выйдя из воды, голый Шимо с гордостью продемонстрировал Узеппе гениталии, говоря, что он уже настоящий мужчина. Если он думает о некоторых вещах, — например, о поцелуях, увиденных в кино, или о своей двоюродной сестре — двоюродной бабке Крочифере, это место у него набухает. Узеппе, заинтересовавшись разговором, показал Шимо и своего воробышка, желая узнать, долго ли ему до настоящего мужчины. Шимо заверил, что у Узеппе в этом смысле все в порядке, но ему надо немного подрасти. Узеппе тогда подумал, что, когда вырастет, сможет, наверное, и петь в полный голос, как цикады-самцы.

На худеньком и угловатом теле Шимо виднелось несколько шрамов, происхождение которых он тут же объяснил. Самым свежим был след на ноге — от удара палкой, который он получил от воспитателя колонии. Другой, более ранний, был оставлен на руке, около плеча, одним из старших братьев, который ударил его воловьей упряжью. По словам Шимо, брат этот, двадцати одного года от роду, был самым злым в семье, это он упек его в исправительную колонию.

Третий шрам, на лбу, у корней волос, образовался от того, что когда в колонии Шимо посадили в карцер, он бился головой о дверь и стены. При воспоминании о карцере у Шимо вырвался стон, лицо его сморщилось, а взгляд стал неподвижным. Вдруг он, внезапно охваченный отчаянием, бросился ничком на землю и трижды ударился о нее лбом.

Узеппе подбежал к нему, лицо малыша было бледным, как будто это он бился лбом о землю. Но Шимо, дав выход эмоциям, успокоился. Он встал, слегка улыбаясь, с видом, говорящим: «Ничего страшного», и через минуту, казалось, не помнил ни о чем другом, кроме нового фильма и пиццы, которая ждала его после сеанса.

Ему пора было уходить. Узеппе с грустью представил себе, как Шимо входит в роскошный кинотеатр, где его ждут удивительно щедрые люди, делающие ему бесчисленные подарки, и о которых Узеппе ничего не знал. Стараясь не показать свое невежество, он подошел к Шимо и, покачиваясь, робко попросил:

«Возьми и меня с собой в кино, к педикам», — и показал на застегнутый на пуговицу карман штанишек, где у него лежало несколько лир, которые Ида перед уходом дала ему на мороженое.

Но Шимо покачал головой и покровительственно, глядя на него почти по-отечески, сказал: «Нет. Ты еще слишком мал. — Затем, как бы объясняя отказ, добавил: — И потом в кино с собаками не пускают».

Видя разочарование Узеппе, Шимо задержался еще на несколько минут, но в конце концов сказал: «Мне пора, — и, в утешение, торжественно пообещал: — Сегодня уже некогда, но в следующий раз я научу тебя плавать».

«Мы завтра придем!» — поспешно сказал Узеппе.

«Завтра воскресенье, значит первый сеанс начнется в три часа, но если вы придете пораньше, я успею показать, как держаться на воде и плавать брассом».

Шимо, оставив Узеппе и Красавицу на берегу, побежал к своему шалашу. На расстоянии слышался его «кашель курильщика», от которого его пошатывало. После ухода Шимо на Узеппе навалилась тоска, она все росла. Даже присутствие Красавицы, приветливо улыбающейся ему своими ласковыми глазами, не могло его утешить. Он подумал о Давиде, которого вовсе не забыл, несмотря на нового друга. Поскольку ему не хотелось оставаться на реке, как обычно, до вечера, он тихонько тронул собаку за ошейник и произнес: «Вавиде…» Но Красавица покачала головой, дав понять, что Давиде не назначал им встречи, и если они придут к нему без приглашения, то их прогонят, как в прошлый раз.

Невозможность пойти к Давиде, вдобавок к уходу Шимо, усиливала в малыше горькое чувство одиночества. Небольшое облако, прикрывшее солнце, показалось ему огромной грозовой тучей. Вдруг он увидел, как от противоположного берега отчалила лодка, в ней — несколько человеческих фигур. Узеппе вздрогнул:

«Пираты!» — и встал на ноги в боевую позицию. Он был полон решимости защитить от них свой лесной шатер и шалаш Шимо. Лодка, однако, стала удаляться в южном направлении, двигаясь вдоль противоположного берега, и вскоре скрылась из вида.

С бьющимся сердцем Узеппе снова сел на траву. Его недавняя тоска превратилась в некое неясное предчувствие, которое не было для него новым, хотя всякий раз оказывалось неузнаваемым. Каждый приступ болезни он переносил как жертва, не будучи его свидетелем. Вначале он ощущал некий сигнал о ее приближении, как будто за спиной у него появлялась бесформенная маска, позади которой — дыра, пустота. Его охватывал безграничный ужас, от которого он, почти ослепну в, пытался бежать, но через два-три шага его настигали и сбивали с ног. Этого он, однако, уже не помнил, да и от первого предупреждающего сигнала у него оставалось лишь смутное воспоминание, как об обрывках музыкальной фразы, где-то когда-то услышанной: ее ноты всплывают из чего-то мучительного, — но из чего — неизвестно.

Сидящему на берегу реки Узеппе, у которого продолжало сильно биться сердце, показалось, что он уже пережил в прошлом подобный момент. Когда-то, возможно, в другой жизни, он уже сидел на солнечном берегу, рядом с лугами, на которых стояли разноцветные палатки, в ожидании невообразимого ужаса, собиравшегося поглотить его. Лицо малыша перекосила гримаса отторжения, он закричал: «Не хочу! Не хочу!» — и встал на ноги, как несколькими минутами раньше, готовый к схватке с пиратами.

Против этого чего-то у него был только один выход — бежать. Бежать в единственно возможную сторону — в воду реки, струящуюся у его ног. Взгляд Узеппе помутнел, и он бросился вниз. В этом месте течение было несильным, но было довольно глубоко.

С берега раздался отчаянный лай Красавицы, в одно мгновение она очутилась рядом с малышом, беспомощно молотящим по воде руками и ногами. Течение крутило его, как раненого зверька. «Взбирайся ко мне на спину!» — умоляла его Красавица. Нырнув под Узеппе и удерживая его на поверхности воды, она поплыла к берегу. Спасение на водах свершилось в мгновение ока: Узеппе снова стоял на берегу, в безопасности, с его одежды стекала вода.

По всей вероятности неожиданное купание в холодной воде купировало приступ болезни в самом его начале. На этот раз Узеппе не закричал, не потерял сознание, лицо его не исказила ужасная синюшная бледность. Единственным проявлением болезни было конвульсивное дрожание мышц всего тела да душераздирающий плач. «Нет! Не хочу! Не хочу!» — повторял Узеппе, а Красавица быстро облизывала его, словно это был ее щенок.

Наконец плач Узеппе сменился боязливой улыбкой. Он обнял собаку, прижался к ней, как делал дома, в кровати, рядом с матерью. Узеппе и Красавица заснули, а солнце сушило его одежду.

Когда Узеппе спал вот так после припадка, ему не всегда снились сны, или, вернее, проснувшись, он совершенно их не помнил. Однако на этот раз в его памяти надолго остался если не сам сон, то его трепетная цветная тень. Ему снилось, что он находится именно в этом месте, только вместо реки было большое круглое озеро, а холмы вокруг более высокие, чем на самом деле, были покрыты снегом. В свое время я забыла сказать, что зимой 1945 года в Риме выпал снег — совершенно необычное зрелище, которое поразило воображение Узеппе.

Тогда малышу было немногим более трех лет. Картина заснеженных улиц, отошедших в его памяти на задний план, почти скрывшаяся в дымке, возвратилась теперь во сне. Только тот римский снег был спокойным, невероятно мирным и белым, тогда как приснилась ему снежная буря, которую в жизни он ни разу не видел: небо почернело, по всей округе ветер со свистом гнул деревья, снег завихрялся, вьюга бросала в лицо пригоршни острых колючих льдинок. На вершинах соседних холмов деревья стояли голые и черные, как скелеты. Повсюду вокруг слышался лишь свист ветра: ни голоса, ни человеческой фигуры.

Во сне Узеппе был не на берегу, а в воде реки-озера, которое, несмотря на окружающие его холмы, казалось бесконечным. Вода, спокойная и светлая, переливалась всеми цветами радуги. Она была удивительно теплой, как будто состояла из невидимых течений, подогреваемых солнцем. Узеппе свободно плавал в ней, как рыбка, а вокруг, по всей поверхности теплого озера, из воды торчали головки множества других пловцов, его друзей. Они не были ему знакомы, но он все равно их узнал. Это были бесчисленные племянники Шимо, подвижными мордочками напоминающие знаменитого бесхвостого зверька. Кроме того, тут было множество круглых головок с румяными щечками и живыми черными глазками, как две капли воды похожих на племянницу Узеппе — Нинуччу.

Но самым удивительным было то, что окружающие холмы, изуродованные бурей, отражались в ласковом озере нетронутыми, полными жизни, как это бывает в ясный день начала лета. Изувеченные деревья на глади воды казались невредимыми, покрытыми зеленой листвой. Их отражение на всей поверхности озера создавало что-то вроде зеленой беседки под слоем голубой воды. Казалось, что над озером, в небе, растет сад. Небольшое волнение воды под легким дуновением ветерка сопровождало всю картину шелестом и шепотом волн.

Не вызывало сомнения, что озеро было настоящим, а холмы вокруг него — зрительным обманом, как китайские тени на экране. Во сне это казалось бесспорным и в общем смешным. Ощущение это доставляло спящему Узеппе большое удовольствие, так что время от времени он радостно вскрикивал. Красавица же во сне что-то бормотала, возможно, переживая заново мгновения своего героического поступка.

Наверное, Узеппе мог бы проспать вот так двенадцать часов без перерыва, но через три часа, когда солнце начало клониться к закату, проснулась Красавица. Она энергично отряхнулась и разбудила малыша: «Пора возвращаться. Мама ждет нас к ужину».

Путь до дома показался Узеппе странным: следуя за Красавицей, тянущей поводок, он еще не совсем отошел от сна. Они прошли через лесной шатер, и голоса птиц, собирающихся тут на закате, казались ему голосом приснившегося ему озера, в котором соединялись звуки и отражения. Он поднял глаза вверх и увидел там чудесный зеленый навес, отражавшийся в озере его сна. Даже вечерний шум городских улиц доходил до него приглушенным, как бесконечный плеск воды, и этот звук в голове Узеппе соединялся с мерцанием первых звезд.

За ужином голова его клонилась набок: так ему хотелось спать. На следующий день он проснулся лишь после полудня, несмотря на попытки Иды разбудить его. Встав, он не сразу понял, сколько теперь времени. Вдруг он вспомнил о встрече, назначенной Шимо около его шалаша.

Они прибежали туда слишком поздно, около четырех часов. Шимо уже ушел. Поскольку было начало лета, к тому же воскресенье, с утра на пляже побывали отдыхающие: на земле валялись пробки от пива Перони и банановые корки. К счастью, никаких следов пиратов. В шалаше все было так же, как накануне: фонарик лежал на земле, рядом с камнем и свечой. Узеппе не заметил, что со вчерашнего дня длина свечи не уменьшилась. Часы стояли: наверное, Шимо в спешке не успел их завести. Поскольку Узеппе уже умел читать время на циферблате, он понял, что стрелки остановились на двух часах.

Узеппе думал, конечно, — на двух часах дня, но на самом деле часы остановились в два ночи. Он так и не узнал, что Шимо, простившись с ним вчера, в шалаш больше не возвращался. Он провел ночь в исправительной колонии. Кто-то из его городских знакомых донес на него, и Шимо попался в ловушку. Вчера же его схватили в Риме, и сегодня, в наказание за побег, он наверное, сидел в карцере.

Узеппе понятия не имел, как на самом деле разворачивались события. Он с горечью подумал, что Шимо, напрасно прождав их, отправился к началу первого воскресного сеанса. В эту минуту он уже сидел в кинозале, а в шалаш вернется только ночью. Так что сегодня они его не увидят.

Эта мысль болью отозвалась в сердце Узеппе. Не желая находиться в шалаше в отсутствие хозяина, малыш вышел и сел на землю рядом со входом. Красавица, видя его печаль, уселась рядом и сидела спокойно, не надоедая Узеппе, лишь изредка вскидывая голову, чтобы напугать пролетавшую мимо муху.

После вчерашнего происшествия собака вынуждена была отказаться от ежедневного купания, не желая оставлять Узеппе одного на берегу даже ненадолго. Больше того, она старалась, чтобы малыш держался подальше от берега, как если бы вода действительно представлялась ей в виде волка.

Солнце палило, как в разгар лета, но они сидели в прохладной тени шалаша. Невдалеке росли деревья, и с одного из них донеслось одинокое, неурочно раннее пение самца цикады. Должно быть, певец был еще совсем молодым, начинающим, потому что, несмотря на упорство, ему удавалось издавать лишь очень слабый звук, как будто играли на скрипке, на одной струне. По этому звуку Узеппе понял, что пыталась петь та самая, только-только вылезшая из скорлупы цикада, которую Шимо видел пару дней тому назад.

В теле Узеппе со вчерашнего дня еще оставалась усталость, так что не хотелось ни кататься по траве, ни бегать, ни взбираться на деревья, как раньше. Его охватило какое-то беспокойство, заставлявшее переходить с места на место без определенной цели. Беспокойство это не исчезло даже в лесном шатре. Потолок из веток смутно напомнил ему о вчерашнем сне, который сегодня уже почти исчез из его памяти. Он не помнил ни деталей пейзажа, ни снежной бури, ни головок купающихся, ни озерных отражений. Осталась лишь неясная картина водной глади, легкие переливающиеся цвета да певучий шепот, сопровождающий покачивание вод. Все это вызывало у него желание покоя, сна, но он боялся заснуть, когда вокруг не спали.

Видя, что Узеппе необходимо отвлечься, Красавица решила рассказать ему одну историю. Хлопая ресницами, она сказала с грустью в голосе (такими словами обычно начинаются сказки): «Были у меня однажды щенки…»

Она еще никогда ему о них не рассказывала. «Не знаю, сколько их было, я не умею считать, но в момент кормления не было ни одного свободного соска!!! В общем, их было много, и один красивее другого. Один был черно-белый, один — весь черный с разными ушами — белым и черным, а один — весь черный с белой бородкой… Смотрю я на одного — и он мне кажется самым красивым, смотрю на другого — и этот самый красивый! Лижу я одного из них, а другой просовывает мордочку мне под язык. Каждый был самым красивым, это точно! Их красота была бесконечной, вот в чем дело. Бесконечную красоту нельзя ни с чем сравнить». — «А как их звали?» — «У них не было имен». — «У них не было имен?» — «Да, не было». — «А куда они ушли?» — «Куда? Да я не знаю, что и думать. Однажды они исчезли, я их искала, но не нашла. Обычно они уходят, но потом возвращаются… по крайней мере, у моих подруг было именно так… (Красавица, как и ее подруги, была уверена, что каждый следующий выводок был ничем иным, как возвращением предыдущих щенят). Но мои не вернулись. Я искала их, долго ждала, но они не вернулись».

Узеппе молчал. «Один красивее другого!» — убежденно повторила Красавица. Взгляд ее был мечтательным. Подумав, она сказала: «Это нормально. Также происходит и с другими… ну, с нашими близкими. Возьмем, например, моего Антонио, неаполитанца… Конечно, он всех красивей. Однако достаточно взглянуть на моего Ниннуццо, как понимаешь: красивей его нет никого на свете!!»

В присутствии Узеппе имя брата было произнесено Красавицей впервые. Услышав его, он вздрогнул, но потом слабо улыбнулся. Он слушал внимательно. Рассказ Красавицы, который она пролаяла на своем собачьем языке, убаюкивал Узеппе как мелодичная ария, пропетая сопрано.

«И ты, — продолжила Красавица, глядя на него, — тоже красивее всех на свете. Без всякого сомнения».

«А мама?» — спросил Узеппе.

«Мама! Разве есть на свете девушка красивее ее! В Риме это всем известно. Ее красота бесконечна. Бесконечна!»

Узеппе засмеялся, довольный. Разумеется он был того же мнения. Потом он тревожно спросил: «А Шимо?»

«Что за вопрос! Каждому понятно, что он — самый красивый!»

«Красивее всех?!»

«Красивее всех!»

«А Давиде?»

«Ну-у, красота Давиде недосягаема. Она абсолютна».

«Бесконечна?»

«Бесконечна».

Узеппе снова радостно засмеялся, так как по вопросу о красоте их взгляды с Красавицей полностью совпадали. Карлики или гиганты, оборванцы или щеголи, старые или молодые — для него все они были равны. Калеки, горбуны, толстяки, уродцы в глазах Узеппе были красивее всех красавцев, если только они были его друзьями и улыбались ему. (Если бы Узеппе пришлось изобретать небо, он создал бы его по образу и подобию комнаты «Гарибальдийской тысячи».)… Однако теперь у него не было друзей, потому что он болел этой гадкой болезнью.

«Пойдем отсюда», — сказал он Красавице.

Послеполуденные улицы были заполнены воскресной толпой гуляющих. На пустыре, за строящимися домами, расположился большой луна-парк. Там были не только карусели, лотки, тиры, автогонки, но даже американские горы и качели, на которых люди летали с умопомрачительной скоростью. Увидев все эти необыкновенные аттракционы, Узеппе, подошедший к луна-парку вместе с Красавицей, рассмеялся от радости. Но он тут же отступил назад, испытывая смешанное чувство восторга и горечи, как перед запретным удовольствием: со времени начала болезни по ночам ему снились страшные сны (он их, правда, потом забывал), в которых он падал в бездну или его кружило по гигантским орбитам в сверкающей пустоте без начала и конца.

Несколько лир, лежащих у него в застегнутом кармане, побуждали его подойти к лоткам, на которых продавались миндальные пирожные, печенье и особенно сахарная вата розового и желтого цвета. Но толпа гуляющих оттеснила его назад. Потом, на улице Мармората, недалеко от Тестаччо, они встретили лоток с мороженым. Узеппе решился, протянул деньги и купил два рожка — один для себя, другой для Красавицы. Ободренный выражением лица лоточника, маленького косоглазого человека с приветливой улыбкой, он спросил, указывая на его ручные часы: «Скажи, сколько времени?» — «Половина шестого», — ответил продавец мороженого.

Возвращаться домой было еще рано. К Узеппе вдруг пришло неодолимое желание пойти к Давиде Сегре. «Вавиде», — произнес он прямо в морду Красавице безапелляционным тоном, в котором сквозили, однако, нотки просьбы. На этот раз Красавица, не возражая, побежала в направлении моста Субличо. Тут в голову Узеппе пришла мысль отнести в подарок другу фьяску вина, купленную специально для него. Он надеялся, что, увидев подарок, Давиде не прогонит его.

Они поспешили обратно, на улицу Бодони, но уже не по улице Мармората, а по внутренним, более мелким улочкам. Из окон домов, из кафе и остерий раздавался звук радио, передававшего результаты футбольных матчей. Но из остерии на углу улицы Мастро Джорджо до них донеслись громкие выкрики: «Война… история» и другие слова, заглушенные звуками радио. Узеппе узнал голос Давиде. Остерия эта была ему знакома, так как раньше он иногда заходил сюда с Аннитой Маррокко, которая покупала тут вино. Взволнованный Узеппе почти вбежал в остерию и, увидев Давиде, громко сказал ему: «Эй!», — как обычно, подняв вверх в знак приветствия сжатую ладонь.

6

В остерии все посетители, местные бедняки, пожилые люди, сгрудились вокруг одного стола. Четверо из них играли в карты, а остальные, числом побольше, сидя за их спинами следили за игрой. Среди них был и Давиде, хотя карты совсем его не интересовали. До недавнего времени он сидел и выпивал в одиночестве за соседним столиком, на котором стояли две пол-литровые бутылки, одна пустая, другая — ополовиненная. Давиде вдруг, без приглашения, повернул свой стул и присоединился к компании. Он велел принести двухлитровую бутыль вина и теперь угощал всех, то и дело, наливая и себе в стакан. Он казался не пьяным, но взвинченным. При виде Узеппе и Красавицы внезапное сияние, по-детски нежное, осветило его лицо. «Узеппе! — воскликнул он, как будто встретил друга. Малыш и собака тут же оказались рядом с ним: — Садись!» — сказал Давиде, пододвигая к себе свободный стул. Однако, как только сияющий и довольный Узеппе уселся рядом, Давиде забыл о нем. Ласковое выражение на его лице сменилось на прежнее — напряженное, страстное.

На Узеппе и Красавицу никто не обращал внимания, но они были так рады находиться тут, что ничего больше и не требовали. Чтобы не спугнуть такое счастье, они старались никому не мешать. Красавица улеглась на полу между стульями Давиде и Узеппе, и если бы не едва заметное помахивание хвостом, можно было бы подумать, что это не живая собака, а изваяние. Иногда она поднимала вверх счастливые глаза, как бы говоря: «Ну вот мы и вместе». Узеппе тихонько сидел на своем стуле, поглядывая вокруг большими доверчивыми глазами, стараясь даже не болтать ногами. Малыш, испытывая к Давиде уважение, в то же время чувствовал себя в его компании свободным. Кроме того, среди присутствующих было несколько местных жителей, которых он знал в лицо. Узеппе сразу же увидел старого знакомого — Клементе, брата Консолаты. Он помахал ему рукой, но тот не узнал малыша.

Клементе не играл. Он сидел за спинами игроков, напротив Давиде. Очень худой, бледный, с запавшими и мутными глазами, как у мертвеца, он кутался в пальтишко, несмотря на жару, и даже на голове у него была небольшая шапочка. На изувеченной руке вместо черной шерстяной перчатки, связанной Филоменой, была надета кожаная, очень старая, красновато-коричневого цвета, однако все продолжали звать его Черная Рука. Он был безработным инвалидом, полностью зависящим от сестры. Они ненавидели друг друга. По воскресеньям, когда она не уходила на работу, ненависть эта гнала его прочь из дома, и с раннего утра и до позднего вечера Клементе просиживал в остерии. Время от времени он протягивал руку, брал со столика стакан с вином, смотрел на него неподвижно и с отвращением, как будто видел там червей, и ставил стакан на место, не притронувшись к вину.

Находясь среди людей, Клементе отгородился от них, замкнувшись в угрюмом оцепенении, не реагируя на окружающее. Его не интересовали ни карты, ни передаваемые по радио новости, однако время от времени он прислушивался к тому, что говорил Давиде. Тогда его угасшее лицо немного оживлялось, на нем появлялось выражение неприязни, обиды и презрения.

Из присутствующих он один принадлежал к молодому поколению (хотя по его внешнему виду этого нельзя было сказать): действительно, он был старше Давиде всего лет на десять. Всем остальным было под шестьдесят или чуть больше, и они слушали Давиде рассеянно и терпеливо, как взрослые слушают подростка со странностями. Они не выказывали неудовольствия, хотя его назойливость мешала им. Некоторые из присутствующих знали его в лицо, но никто не считал его героем, как раньше в доме Маррокко. Из-за социального происхождения Давиде они относились к нему как к отпрыску захиревшего дворянского рода, почти как к инопланетянину.

Игроки были разбиты на пары. Рядом с Давиде сидел старик лет шестидесяти, еще крепкий и пышущий здоровьем. Надетая на нем серая майка оставляла открытыми мускулистые загорелые руки и белую кожу под мышками. У него были густые с проседью волосы; на шее на серебряной цепочке висел медальончик с изображением святого. Его партнер, сидящий напротив, был лысым мужчиной с плоским лицом в форме почтальона. Из второй пары игроков один коренастый и краснолицый, судя по говору, жил не в Риме, а в окрестностях. Скорее всего он был перекупщиком сельхозпродуктов. Другого Узеппе уже встречал раньше: он ходил по району, продавая с висящего на шее лотка лепешки из каштановой муки. Лоток с товаром лежал теперь на подоконнике, и Красавица то и дело с вожделением поглядывала на него. У лотошника было круглое морщинистое лицо, маленький нос и такие же уши. Он был очень медлительным, и другие игроки подстегивали его.

Позади крепкого игрока с медальоном сидел старичок лет шестидесяти, болезненного вида. Его худая жилистая шея торчала из ворота старого заштопанного пиджачка, который он надевал только по воскресеньям. Белки его блекло-голубых слезящихся глаз были покрыты лопнувшими капиллярами, но взгляд был спокойным и приветливым. Старичок с видимым удовольствием следил за игрой. Он был пенсионером и брался за любой мелкий приработок. Игра в карты по воскресеньям была единственным развлечением в его одинокой жизни. Он то и дело восторженно аплодировал ходам игрока с медальоном.

Из других зрителей одни следили за игрой с интересом, другие же просто дремали, продолжая в остерии послеобеденный воскресный отдых. Один из присутствующих время от времени подходил к радиоприемнику, выслушивал новости и потом пересказывал их другим. Некоторые клиенты, постояв немного возле играющих, уходили. Уходили и некоторые из сидевших, уступая место другим… Давиде же ни разу не встал со стула; ноги у него отяжелели, но внутри все бурлило.

Сегодня он был умыт и чисто выбрит, как будто и для него воскресенье было праздником. Волосы, обычно торчащие во все стороны, были приглажены, смочены водой и расчесаны на пробор. Этим непривычно ухоженным внешним видом и задумчивым, иногда внимательным взглядом он напоминал молодого студента со старой фотографии, несмотря на ввалившиеся щеки и бледность. На нем были немного мятые, но почти новые брюки и чистая белая футболка с короткими рукавами. Узеппе, который чаще всего смотрел на Давиде, заметил у него на руке, на изгибе локтя небольшую гноящуюся ранку. Забеспокоившись, он намеревался спросить о ней у Давиде, но не осмеливался прервать его страстную речь.

Давиде и сам не очень понимал, почему и о чем он говорит. Он пытался втянуть других в разговор о какой-нибудь глобальной (а может, личной?) проблеме. На такие вопросы нет ответа, тем более, что и сам он — непривычно, болезненно разговорчивый — пытался нащупать не решение, а саму проблему. Если обобщить его речи в тот день, они представляются мне в образе лошадей, бегущих все по одному и тому же кругу. Теперь он своим юношеским басом снова говорил о том, о чем присутствующие говорить не хотели. Он обвинял всех, и их в том числе, в нежелании вспоминать о войне и о миллионах ее жертв. Его главная мысль была такова: поскольку война закончилась, никто не хочет о ней вспоминать. Он повторял с укоризной: «Никто! Никто!..» Наконец игрок с медальоном сказал Давиде, не очень вникая в суть его речей и не слишком отвлекаясь от игры:

«Ну так ты об этом поговори, а мы послушаем». Он бросил на стол карту и воскликнул: «Туз!» Клементе, криво усмехаясь, поглядывал на Давиде с выражением, говорившим: «Ну, чего ждешь? Давай, выкладывай свою философию».

Помещение остерии, довольно просторное, имело два выхода. В углу, рядом с одной из дверей, за баром и холодильником, позади игроков в карты, у радиоприемника собралась небольшая толпа, слушая результаты футбольных матчей. В отличие от сидящих за столиками, эти, стоящие, были в большинстве своем молодыми. Они ничего не заказывали, зайдя в остерию только ради спортивных новостей. Их сменяли другие посетители, так что двери не закрывались: одни выходили, другие входили. Стоял шум голосов, говорили о футболе. Хозяин из-за стойки охотно включался в разговор. Тем временем пожилые завсегдатаи уселись еще за один стол играть в карты. Оттуда то и дело доносились возгласы: «Беру!», «Ходи!» и им подобные. Соединяясь с голосами болельщиков и голосами улицы, они создавали назойливый шум. Но он не раздражал Давиде, наоборот, внезапная тишина вызвала бы у него панику. Он ощущал необыкновенную ясность мыслей, она его возбуждала, хотя ему и казалось, что он двигается наугад, как заблудившийся ребенок, не осмеливающийся просить помощи у прохожих. Его охватил какой-то восторг, внешние шумы слились с теми, которые звучали в его душе, превратившись в единое целое.

Нетрудно понять, что это был один из его праздничных дней, но сегодня, в отличие от предыдущих, ему стало невыносимо сидеть в одиночестве в своей комнате. Он вышел на улицу, страстно желая общения. Ему хотелось видеть людей, слышать их голоса, дышать с ними одним воздухом.

У него не было никакого плана, он шел наугад. Очутившись перед остерией, он вошел в нее, поскольку она была ему знакома, он уже бывал здесь раньше.

Давиде не хотел выпивать, более того, алкоголь был несовместим с этим его праздничным состоянием, но он заказал немного вина, чтобы не выглядеть белой вороной среди других клиентов. Выпив, он повел себя так же, как человек, случайно зашедший на танцплощадку и почувствовавший непреодолимое желание танцевать, несмотря на сильную усталость в ногах… А ведь это была не танцплощадка… Это было…

Он сам не понимал, что вдруг толкнуло его придвинуть свой стул к соседнему столику, в тот момент единственному занятому из всех столиков остерии. Его движение было таким резким, что походило на вызов. Наверное, где бы и с кем бы он сейчас ни находился (в суде, в богадельне, при английском дворе), он поступил бы точно так же. Он подчинился необоримому желанию, одному из тех, которое заставляет человека раздеться догола на городской площади.

Наверное, ему показалось, что, повернув стул, он принял какое-то еще не ясное, но очень важное решение, хоть и неожиданное для него самого.

Только открыв рот, он понял, что самым сильным его желанием сегодня было говорить. Ему казалось, что он был тугим узлом, а все остальные путались и запинались за этот узел, который можно было развязать, только разговаривая с другими. Он заговорил, как будто бросился в бой, надеясь отдохнуть после победы. Будет это диалог или монолог — не имело значения. В одном Давиде был уверен: необходимо срочное общение!

Тем для разговора было столько, что он затруднялся в выборе. К тому же Давиде понимал, что нынешней остротой ума был обязан не здоровью, а какой-то внутренней лихорадке, которая одновременно мешала ему и помогала. Да, говорить, но с чего начать? Он заговорил о войне, надеясь, что эта тема, как Полярная звезда, укажет ему верное направление. Но даже после слов игрока с медальоном Давиде продолжал неразборчиво и нахально тараторить какие-то обвинения, вызывая лишь кривую ухмылку у Клементе.

«Война закончилась, теперь надо думать о мире», — сказал краснолицый игрок, мельком взглянув на Давиде, но тут же забыл о нем и, уставившись на своего партнера, медлительного бродячего торговца, воскликнул: «Давай! Чего ждешь?»

«Ну конечно, война закончилась, пришел мир, разумеется!» — повторил Давиде в полемическом запале и засмеялся развязно. Смех этот поразил Красавицу, она подняла уши. Между тем Давиде, поддавшись внезапному приступу дурного настроения и ерзая на стуле, мрачно сказал, глядя на краснолицего игрока, который, по правде сказать, больше не обращал на него внимания: «Такие перемирия, как нынешнее, заключались уже сто тысяч раз! И еще сто тысяч раз заключатся, а войны как были, так и будут! Называть миром подобное безобразие — это… это порнография! Это значит — оплевать мертвых. Ну, конечно, мертвых на войне подсчитывают с точностью до сотен тысяч и дело сдают в архив, а по праздникам господа во фраках возлагают венки к могиле Неизвестного солдата…»

«Жизнью пользуйся, живущий, мертвый, спи спокойным сном», — произнес пенсионер, подмигнув Давиде слезящимися глазами, но без всякой иронии, скорее с сочувствием.

«Дело сдано в архив!» — с возмущением повторил Давиде, но тут же подумал, что, продолжая злиться, он с самого начала пойдет по неправильному пути. Усилием воли он заставил себя совершить мысленный поворот на сто восемьдесят градусов, что привело к раздвоению его личности: был Давиде-Супер-Эго, который командовал, и просто Давиде, который ему подчинялся, хоть и сомневался в адекватности целей и средств. В дальнейшем этот Давиде-Супер-Эго появлялся то под видом разящего клинка, то как пародия на самого себя… В данный момент он принял облик Учителя Истории. Нахмурив брови, Давиде заставил себя собрать воедино все знания, начиная с тех, которые он получил еще в гимназии. Если он хотел подготовить поле для будущего сражения, он должен был говорить спокойно, ясно и по порядку. Поэтому он решил прежде всего выделить некоторые общеизвестные посылки, не требующие доказательств, как аксиомы в теоремах. Он начал излагать свои мысли с той же серьезностью, с какой школьником отвечал у доски: уверенно и складно, как будто читал по написанному.

1) Слово фашизм — новое, но им обозначается очень старая, почти доисторическая социальная система, менее развитая у людей, чем у человекообразных обезьян (об этом знает всякий, кто изучал зоологию). 2) Система эта основана на насилии над беззащитными (народами, классами или индивидуумами) со стороны тех, кто владеет инструментами насилия. 3) Во всем мире и на всех этапах развития человечества, начиная с доисторических, не существовало никакой другой системы, кроме этой. На современном этапе крайние проявления этой системы, характеризующиеся подлостью, глупостью и безумием, свойственными эпохе разложения буржуазии, были названы фашизмом или нацизмом. Система эта под другими, иногда противоположными, названиями существовала везде и всегда, с самого начала человеческой Истории.

Начиная разговор, Давиде поворачивался то к одному, то к другому из присутствующих, как бы призывая их в свидетели. И хотя из его речи, произносимой негромко, среди всеобщего шума слышны были лишь обрывки фраз, он продолжал говорить с какой-то тупой надеждой:

«История человечества — это история более или менее замаскированных фашистских режимов. Греция времен Перикла, Рим эпохи цезарей и пап, степи кочевников, империя ацтеков, Америка первых поселенцев, Италия эпохи Рисорджименто, царская и советская Россия — повсюду мы видим те же отношения свободных людей и рабов, богатых и бедных, покупающих и продающих, начальников и подчиненных, вождей и стада… Система не меняется, меняются слова: религия, божественное право, слава, честь, дух, будущее — все это псевдонимы, маски… Однако в индустриальную эпоху некоторые маски не выдерживают, падают… система показывает зубы, оставляя на теле народных масс клеймо со своим настоящим именем… не случайно на языке системы человечество называют массой, что значит инертная материя… Так вот, материя эта, обреченная на рабский труд, подвергается уничтожению и распаду. Лагерь по уничтожению людей — вот новое название планеты Земля… Индустрия уничтожения — так звучит сегодня истинное название системы! Его надо начертать над воротами фабрик, над дверями школ, церквей, министерств, над небоскребами в виде неоновой рекламы… и на первых страницах газет… и на обложках книг… даже так называемых революционных… Quieren came de hombres!»[34]

Давиде не помнил, где он вычитал эту последнюю фразу. Он произнес ее и пожалел об этом: наверняка никто тут не понимал по-испански. С таким же успехом он мог говорить на древнегреческом или на санскрите: его речь воспринималась присутствующими лишь как сотрясение воздуха, не более. Он начинал догадываться об этом, и тут же спокойствие, запрограммированное его Супер-Эго, испарилось: Давиде судорожно задвигал руками и ногами, громко засмеялся и, возвысив голос, воскликнул: «Некоторые поверили, что последняя война была мировой революцией!»

Радио закончило передавать спортивные новости. Часть слушателей обсуждали их между собой, другие выходили на улицу небольшими группами. Юноша, подошедший к столу при последних словах Давиде (он был без пиджака, в одной рубашке), сказал ему: «Ну так сделай ее ты, революцию, если сможешь!» Давиде повернулся к нему и задиристо и враждебно ответил: «Я не из тех, кто этому поверил! Я таким революциям не верю! Настоящей революции не было! И я больше не верю, что настоящая революция когда-нибудь свершится!»

Но юноша, пожав плечами, уже отходил к группе болельщиков. «А какова она, эта настоящая революция?» — спросил из-за стойки бара хозяин, лениво глядя на Давиде, и, не ожидая ответа, тут же вернулся к разговору болельщиков, воскликнув: «По-моему, тут судья во всем виноват!»

По радио теперь передавали музыку, и хозяин уменьшил звук, чтобы лучше слышать мнение других болельщиков. От результатов сегодняшних матчей разговор перешел на последние победы сборной в международных встречах. Кто-то хвалил одного игрока, кто-то другого. Юноша, подходивший к столу, громко нахваливал игру Маццолы. Не сдержавшись, старичок с больными глазами поднялся со стула и, гордясь своей осведомленностью, воскликнул: «Однако победа в Турине — заслуга Габетто, а никак не Маццолы! Габетто два гола забил, два!» — он торжествующе покрутил двумя пальцами перед носом юноши.

По радио передавали теперь какую-то новую, становящуюся модной песню; один из молодых людей включил приемник погромче и в такт музыке стал пританцовывать, поводя бедрами. Другой, считая себя более компетентным в танцах, принялся показывать ему разные па. Часть посетителей, отвлекшись от спортивной темы, следила за ними. Шарканье ног танцующих добавилось к уже довольно сильному шуму, стоящему в остерии, который, однако, не мешал Давиде. Вся его энергия была направлена на достижение цели, которую он с трагическим упрямством поставил сегодня перед собой. В свете этого страстного желания все прочее вокруг него не имело никакого значения… Убежденный в том, что вопрос хозяина остерии требовал подробного ответа, Давиде, набравшись терпения, вернулся к своему уроку истории, к тому моменту, когда он его прервал. Прежним спокойным и размеренным тоном он заговорил о том, что эта извечная и всеобщая система угнетения по определению связана с собственностью как частной, так и государственной, что она неизбежно является расистской и реализуется через притеснения, агрессию и войны: иначе невозможно. Пресловутые «революции», происходящие внутри этой системы, должны восприниматься лишь как обращение неких тел вокруг центра тяжести, то есть в астрономическом смысле. А центр тяжести всегда один и тот же — ВЛАСТЬ и только ВЛАСТЬ.

В этот момент оратор понял, что если его слова и долетают до некоторых слушателей, то только случайно, как обрывки бумаги, кружащиеся на ветру… Давиде замолчал. На лице его появилось смятенное и растерянное выражение, как у проснувшегося от шума ребенка. Но он тотчас же нахмурился, заиграл желваками и, встав, вдруг громко и с вызовом крикнул: «Я — еврей!»

Выходка Давиде ненадолго отвлекла игроков от карт. Клементе поглядел на него, скривив губы, а старичок с больными глазами сказал негромко: «А что в этом плохого — быть евреем?» Почтовый служащий тоже вставил слово, заявив серьезно, почти торжественно: «Евреи — такие же люди, как и все. Они тоже итальянские граждане». «Я не это хотел сказать», — запротестовал Давиде, краснея. Он чувствовал себя виноватым, потому что заговорил о своих личных проблемах, но в глубине души был доволен уже тем, что хотя бы кто-то ему ответил. «За кого вы меня принимаете? — снова заговорил он в некотором замешательстве, пытаясь не упустить нить рассуждений. — Раса, классы, гражданство — все это вздор, цирковые номера, придуманные Властью. Это Власти нужен позорный столб: тот — еврей, этот — негр, рабочий, раб, не такой, как все… враг! Все это придумано, чтобы отвлечь внимание от настоящего врага — Власти! Это Власть, как чума, погружает мир в безумие… Евреями, неграми, белыми рождаются случайно — (Давиде показалось, что он нащупал главную мысль), — но человеком рождаются не случайно!» — провозгласил он с вдохновенной улыбкой.

На самом деле последняя фраза была концовкой одного стихотворения, озаглавленного «Сознание», которое он сочинил несколько лет тому назад и о котором теперь вспомнил. Однако Супер-Эго не советовало Давиде декламировать теперь его собственные стихи, поэтому он решил переложить это в прозу, но говорил он так, как обычно поэты читают стихи — певуче, эмоционально и вместе с тем робко:

«От водоросли и амебы, через последующие формы жизни, через необозримые временные пространства природа направила свое движение к сотворению высшей цели мироздания — человека! Человек — это сознание: так говорится в Книге Бытия. Сознание — это божественное чудо, это — Бог. В тот день Бог сказал: Вот человек, и еще: Я — сын человеческий! Теперь, наконец, он мог отдохнуть… Сознание в высшем смысле — одно для всех, оно не делит человечество на отдельных индивидов. В этом смысле между людьми не существует никаких различий: белые, черные, красные или желтые, мужчины или женщины — все они люди, то есть высший этап эволюции жизни на земле. Сознание — это знак Божий, единственный истинный высший знак отличия для человека, все остальные титулы и награды — чепуха, болтовня и побрякушки».

«А сам-то ты в Бога веришь?!» — прервал его Клементе с кривой усмешкой, в которой читалось презрительное отношение к оратору. «Эх, счастлив тот, кто верит в Него», — вздохнул старичок с больными глазами. «Неужели не понятно?! Мне казалось, что я все уже объяснил, — пробормотал Давиде. — Верю ли я в Бога? Вопрос этот — бессмысленный сам по себе, обыкновенная словесная увертка, как и многие другие».

«Ах, увертка?»

«Да, увертка. Болтовня попов и фашистов. Они говорят о вере в Бога, в родину, в свободу, в народ, в революцию, но вся их вера — не что иное, как пустая болтовня, призванная прикрывать их истинные цели… Что до меня, то я — атеист, если ты об этом спрашиваешь».

«Зачем тогда вы о Боге говорите, если не верите в Него?» — вмешался перекупщик, недовольно надув щеки. В это время его партнер по игре, бродячий торговец, почесал за ухом, что на языке картежников означает намерение сходить определенной картой. Перекупщик сказал ему: «Ходи!» — и тот мигом бросил на стол своего козыря.

«Верить в Бога… Что это за Бог такой, в которого можно верить, а можно и не верить? В детстве я тоже примерно так думал… Но Бог не таков!.. Вот, я вспомнил, недавно один мой друг спрашивает меня: „Ты веришь, что Бог существует?“ Я подумал и ответил: „Я считаю, что только Бог и существует!“ А он, не думая, сказал: „А я думаю, что все существует, кроме Бога!“ „Ну, значит, мы придерживаемся противоположных точек зрения“, — сказали мы. А потом я понял, что мы имели в виду одно и то же».

Подобные рассуждения должны были казаться слушателям (конечно, если их действительно кто-то слушал) неразрешимым ребусом, примером еврейского богословия. Единственной реакцией на них был саркастический кашель Клементе, вырвавшийся из его больных легких, да тихое, но решительное: «Эй, Давиде!» — произнесенное Узеппе. Уже в третий или четвертый раз малыш пытался обратить на себя внимание друга, чтобы просто напомнить ему: «Мы здесь!» и ничего более, но Давиде опять никак не прореагировал на оклик Узеппе.

Он снова уселся на стул и продолжал рассуждать с видом человека, который пытается восстановить в памяти увиденное во сне: «Говорят: Бог бессмертен именно потому, что существование едино для всего сущего, а если сознанию это известно, то что тогда значит смерть? Для человека — части человечества — смерти нет: разве свет исчезает, когда ты или я закрываем глаза?! Единство сознания — вот победа революции над смертью, конец Истории и рождение Бога! Это сказка, одна из многих, что Бог создал человека, потому что все как раз наоборот: Бога должен породить человек. Рождение Бога еще только ожидается, но, возможно, это не произойдет никогда: нет больше надежды на настоящую революцию…»

«А ты что, революционер?» — снова спросил Клементе нехотя и презрительно, заранее обесценивая ответ. «Вот еще один вопрос-уловка, — произнес Давиде с горькой усмешкой. — Люди, подобные Бонапарту, Гитлеру или Сталину, ответили бы „да“. Я же — анархист, если вы об этом спрашиваете».

Теперь в словах Давиде слышался вызов, но обращен он был не к Клементе, а к какому-то невидимому собеседнику. Давиде казалось, что этот резкий, хриплый голос принадлежит не Клементе, а его собственному Супер-Эго!

«Единственная настоящая революция — АНАРХИЯ! А-нар-хия — это значит: никакой и ничьей власти ни над кем! Любой, кто говорит о революции, связывая ее с властью, — мошенник и фальсификатор! Любой, кто желает власти для себя или для кого-то другого — реакционер и буржуа, даже если пролетарий по рождению! Да, буржуа, поскольку Власть и Буржуазия неразрывно связаны друг с другом и образуют симбиоз: где Власть — там размножается буржуазия, как микробы в сточной канаве».

«А денежки-то у них», — сказал хозяин остерии, зевая и потирая большой палец правой руки об указательный. Из группы посетителей, стоявших у радиоприемника, донесся развязный голос: «За денежки можно все купить, даже Мадонну». «…И даже Господа Бога», — добавил мрачно другой голос.

«Денежки…» — рассмеялся Давиде. Жестом террориста, бросающего бомбу, он достал из кармана две лежавшие там купюры и швырнул их с презрительным выражением лица. Легкие бумажки, несмотря на приложенную Давиде силу, упали на пол в двух шагах от него, рядом с хвостом Красавицы. Узеппе соскочил со стула, подобрал их и вернул другу, не упустив случая снова сказать: «Эй, Давиде!» Потом малыш опять проворно взобрался на стул. Красавица бурно приветствовала его, как если бы он вернулся из дальнего путешествия.

Давиде послушно взял деньги и машинально сунул их в карман: возможно, он уже забыл о своем жесте, который, однако, дал выход не всем его эмоциям. «Деньги, — воскликнул он, — это первый обман в истории человечества!» Но собеседник — обладатель развязного голоса — уже не слушал Давиде. Это был живой юноша с ослепительно белыми зубами. Прижавшись одним ухом к радиоприемнику и прикрыв другое ладонью от постороннего шума, он слушал музыкальную передачу.

«Деньги стали одной из их первых уловок, — продолжал Давиде, несмотря ни на что, — так они купили у нас нашу жизнь. Деньги — это фальшивка! Они что — съедобны? Они дорого продают пустые бумажки, годные лишь для помойки. Если деньги продавать на вес, то миллион стоил бы дешевле килограмма говна».

«А мне миллиончик не помешал бы», — вздохнув, неожиданно сказал бродячий торговец, и в его невыразительных маленьких глазках промелькнуло фантастическое видение — огромный, находящийся в его собственности магазин, полки которого ломятся от печенья и орехов… Видение это заставило его на мгновение забыть о картах, но партнер тут же вернул его к действительности, сказав: «Шевелись!» — и сердито взглянул при этом на Давиде, настроение которого после слов бродячего торговца неожиданно изменилось: он безмятежно, по-детски улыбнулся. Лицо его просветлело, как будто невидимый волшебный глашатай только что сообщил ему замечательную новость, которую он тут же объявил присутствующим: «В коммуне анархистов деньги не нужны».

И тут Давиде, не переводя дыхания, принялся описывать коммуну анархистов: земля там — общая собственность, и обрабатывают ее все вместе, а урожай делят на всех поровну, в соответствии с законами природы. Барыш, собственность, власть — все это понятия, противоречащие природе, и анархистам они чужды. Работа в коммуне для всех — радость и праздник, а любовь — добровольная отдача себя другому, лишенная собственнического эгоизма. Рожденные от такой любви дети принадлежат всем. Семья, этот первый обманный узел иерархизированного общества — преступной организации — у анархистов отсутствует. Людей там называют только по имени, без фамилии, а титулы и звания так же смешны, как приклеенный нос или бумажный хвост. Чувства там непосредственны, потому что люди относятся друг к другу с искренней симпатией. Члены коммуны, свободные от психоза Власти, полны здоровья, они сливаются с природой. Слух, обоняние, осязание, ум — все это ступени восхождения к истинному всеобщему счастью…

Давиде говорил о коммуне анархистов с улыбкой в темных миндалевидных глазах и с такой уверенностью, что, казалось, он знает ее местонахождение (такая-то широта, такая-то долгота), и чтобы добраться до нее, достаточно сесть на поезд и доехать до определенной станции. У слушателей, сидящих за спинами игроков, слова и вид Давиде вызвали усмешки, в которых сквозило скорее снисхождение, чем недоверие. В это время по радио передавали конец музыкального отрывка, за которым последовали аплодисменты. Они показались оратору насмешкой, но все же меньшей, чем та, с которой обратился к нему внутренний голос, его Супер-Эго: «Кажется, мы движемся в ошибочном направлении. Ты намеревался пророчествовать о будущем, а сам говоришь о далеком прошлом — об Эдемском саде, откуда мы были изгнаны: помнишь — идите и размножайтесь». Давиде сглотнул слюну и, неловко посмеиваясь, сказал: «Конечно, говорят, что первый человек отказался от невинности Эдема ради обретения сознания. Выбор этот требовал подтверждения Историей, то есть борьбой между Революцией и Властью… В конце концов Власть победила, отбросив человека далеко назад, в состояние хуже животного! Мы сейчас присутствуем при регрессе человека. Все остальные живущие на земле существа, по крайней мере, не регрессировали, они остались такими же, какими были в Эдеме. Лишь человечество оказалось отброшенным назад, и не только в смысле сознания, но и в смысле его животной природы: достаточно изучить биологию и историю, чтобы убедиться в этом. Никогда раньше ни один из живущих видов не порождал такого монстра, как современное человеческое общество».

«И что же это за монстр такой?» — спросил старичок с больными глазами, движимый внезапным любопытством.

Давиде усилием воли заставил себя ответить — настолько ответ казался ему очевидным: «Буржуазия!» — произнес он с гримасой отвращения, как будто глотал уже кем-то пережеванный кусок. Старичок не стал больше ни о чем спрашивать, кротко и неловко улыбнувшись: он был несколько разочарован, так как ожидал услышать нечто сенсационное.

Давиде стало казаться, что он участвует в беге с препятствиями, вынужденном и роковом. Он спорил с классовым врагом, можно сказать, с ранней юности (в одном из своих стихотворений он написал: «С момента рождения разума и душевной стойкости»), и теперь ему было неприятно снова говорить об этом жалком убогом враге. Но одно упоминание о нем заставляло восставать его разум, к тому же Супер-Эго приказывал ему не отступать. Давиде ринулся в атаку, хоть и с гримасой отвращения на лице: «Власть, предшествующая буржуазной, — в тогах и париках, на тронах, алтарях и верхом на коне, — хоть и была отвратительна, еще сохраняла, скажем, некоторую тоску по сознанию. Чтобы частично искупить свои постыдные дела, она оставляла после себя хоть что-то хорошее, хоть какую-то надежду на спасение, хоть какой-то светлый луч, прежде чем окончательно разложиться. А власть буржуазии оставляет на своем пути лишь отвратительный гнойный след. Там, где она господствует подобно проказе, любая живая материя, да даже и неживая, превращается в тление и гниль. И буржуазия не стыдится этого: ведь стыд — это признак сознания, это честь человека, а буржуазия ее уничтожила. Им кажется, что они — полноценные люди, а на самом деле они — уроды, и это тупое, непобедимое невежество — самая большая их беда».

Давиде говорил теперь гневно, как государственный обвинитель на суде: было видно, что эту роль он играл не впервые и что его нынешние инвективы были лишь эхом тех речей, которые он много раз произносил, один или в кругу товарищей по борьбе, когда бывал в ударе. Однако сегодня его классовая ненависть к буржуазии усиливалась почти физической страстью, грозящей поглотить его. Давиде пытался выплеснуть ее излишек в своей обычной манере — грубо смеясь, но смех этот возвращался к нему обратно, как удар кулаком в лицо, вызывая желание мести.

Доводы произносимого им обвинительного заключения казались Давиде банальными, общеизвестными, недостаточными для того, чтобы окончательно пригвоздить обвиняемого к позорному столбу, и он пытался изобрести новые, решающие, неопровержимые. Не найдя ничего другого, он стал вдруг произносить не свойственные ему ужасные ругательства, подходящие разве что для казармы, от которых и сам он испытывал изумление и вместе с тем болезненное удовольствие. Ему казалось, что он участвует в какой-то оргии.

Со стороны стоящих у радиоприемника раздался все тот же развязный голос: «Ладно, мы поняли: буржуи тебя за яйца укусили!» В ответ Давиде выплеснул целый ушат грязной брани, которая, однако, не произвела большого впечатления на его слушателей. Даже маленький Узеппе в своей жизни уже наслушался, в смысле ругательств, истинных мастеров своего дела (не последними среди них были дамы из семейства Маррокко).

Давиде чувствовал себя центром всемирного скандала, как будто его забрасывали камнями, ни больше ни меньше. Его шатало, по лбу стекал жгучий пот. Сжав кулаки, хриплым голосом он продолжил свою страстную речь: «Природа родилась свободной и открытой, а они завязали ее в узел, чтобы положить себе в карман. Труд других людей они превратили в ценные бумаги, землю — в ренту, истинные ценности человеческой жизни — искусство, любовь, дружбу — в товар, в предметы купли-продажи. Их государства — это ростовщики, вкладывающие чужой труд и чужое сознание в свои грязные дела: в производство оружия и других гнусностей, в финансовые махинации, грабежи, войны! Их заводы — это лагеря рабов, гнущих спину ради выгоды хозяев… Все их ценности — ложные, они живут суррогатами. А что касается других… Разве можно еще верить, что другие могут им противостоять? Единственными документами будущей Истории окажутся их фальсификации. В этом заключается роковой сбой счетчиков Истории, даже самых лучших: тут они ошиблись в показаниях. Неутешительный для Власти прогноз делается теми, кто скрывает, что в закрытом кулаке революции гноится все та же незаживающая рана власти. Болезнь эту приписывали только буржуазии как классу: исчезнет буржуазия — исчезнет и болезнь. Но на самом деле болезнь буржуазии — это разложение вечной злокачественной раны, которая разъедает Историю, это — чумная эпидемия… Буржуазия следует тактике выжженной земли: прежде чем отдать власть, она заразит весь земной шар, чудовищно извратит сознание людей. Так что надеяться больше не на что, любая революция обречена на поражение!»

Еще в самом начале своей страстной речи Давиде встал со стула, пинком отодвинув его назад, и продолжал говорить стоя, хотя свинцовая тяжесть этого праздничного дня, изгнанная им из бурлящего мозга, скапливалась в мышцах, давила его. К тому же хриплый голос оратора напрасно пытался перекричать окружающий гвалт. Кроме того, слушая себя, Давиде то и дело распознавал в высказываемых им мыслях плагиат самого себя, как в давно записанной на радио постановке.

Давиде Сегре представал в этих высказываниях в разных ипостасях: гимназистом в коротких штанишках, лицеистом в пиджаке спортивного покроя и с красным галстуком, безработным в толстом свободном свитере, учеником рабочего в комбинезоне, Карло Вивальди с сумкой через плечо, бородатым Петром с оружием в руках (зимой 1943–1944 годов, в партизанах, он отрастил густую черную бороду)… Осаждая оратора с разных сторон, они наперебой предлагали ему свои тогдашние мысли и тут же исчезали, наподобие призраков.

С таким видом, как будто здесь и сейчас он начинает последнюю, еще возможную революцию, Давиде продолжал свою страстную речь, пытаясь максимально возвысить осипший голос:

«Необходимо разоблачить врага! опозорить его публично! раскрыть его уловки и обесценить их как можно скорее! Спасение зависит от других! В тот день, когда ложные ценности рассыплются в прах… Вы поняли?» Гам в остерии все усиливался. По радио передавали популярную тогда песенку, и стоящие возле приемника слушатели включили его на полную мощь. Музыка была ритмической, и музыканты сопровождали солиста, подпевая ему время от времени («По-по-посмотри ты на меня», «По-по-поцелуй же ты меня» и т. п.), усиливая тем самым воздействие на самых молодых слушателей, которые тоже пытались напевать. Давиде вдруг смутился, замолчал и придвинул стул, на котором раньше сидел, но, прежде чем опуститься на него, подчиняясь какому-то внезапному решению, наклонился к сидящим игрокам и тоном саморазоблачения (но резко и с вызовом, словно ударил кулаком по столу) воскликнул:

«Я родился в буржуазной семье!»

«А я, — ответил ему игрок с медальоном, не глядя на Давиде, но добродушно рассмеявшись, — родился грузчиком на Центральном рынке».

«Не все выходцы из буржуазии — плохие люди, — примирительно заметил старичок с больными глазами, — среди них есть и хорошие, и плохие, и так себе». Говоря это, он не отрывал глаз от игры, следя за ходами. «Бей вот этой», — прошептал он с видом знатока своему соседу, игроку с медальоном, но тот и без подсказки уже протянул свою большую руку к картам на столе и сказал с наигранным безразличием: «Все мои».

Старичок с больными глазами ликовал, ерзая на стуле. Еще подсчитывали очки, но победа игрока с медальоном и его партнера уже не вызывала сомнений. Победитель тасовал колоду, собираясь начать новую партию.

Опустившись на стул, Давиде слабо улыбался, как бы прося прощения за свою недавнюю выходку. От его язвительности не осталось и следа, а в изменчивых глазах дерзкое выражение сменилось на противоположное: казалось, в нем жили одновременно волк, молодой олень и иные, не похожие друг на друга обитатели пустынь, лесов и человеческого жилища. Он казался ребенком, радующимся тому, что взрослые не отправили его спать, а разрешили побыть в их компании.

Он опирался о стол, чувствуя сильную усталость в теле, но желание общения у него не пропало. Казалось, прервав слишком долгое молчание, он намеревался до конца использовать возможность поговорить. На ум ему пришла фраза из прочитанной в детстве сказки о принцессе, которую освободил прекрасный принц: «Они разговаривали уже семь часов и не сказали еще друг другу и седьмой части того, что хотели сказать».

Между тем игра в карты за этим и соседним столиками продолжалась, раздавались обычные в таких случаях возгласы: «Беру три карты», «Ходи», «Пас» и другие. Хозяин остерии тем временем как зачарованный слушал музыкальную передачу, в которой звучала теперь еще одна модная в то время песенка. Немногие оставшиеся в помещении молодые люди подхватывали мелодию, которая эхом отзывалась из других радиоприемников, врываясь через открытые окна. Давиде, казалось, был благодарен окружающим: хоть они и не очень слушали его, но, по крайней мере, позволяли говорить. Он обводил всех приветливым, ищущим сочувствия взглядом, в котором проступали какая-то трогательная уязвимость и в то же время упрямство. Он проговорил негромко:

«Я родился в буржуазной семье. Мой отец был инженером, работал в одной строительной компании… получал высокую зарплату… До войны кроме дома в городе у нас была загородная вилла с участком земли, которую обрабатывал наемный рабочий, а также две квартиры в городе, которые мы сдавали… Конечно, был и автомобиль — „Ланча“ — и какие-то акции в банке…» Закончив финансовый отчет, Давиде остановился передохнуть, как после тяжелой работы, а затем продолжил рассказ: именно в семье с детских лет он стал замечать симптомы болезни буржуазии, которая все больше отталкивала его, так что иногда он испытывал к родителям приступы ненависти. «И я был прав!» — решительно заявил Давиде, снова становясь на мгновение жестким.

Нагнувшись вперед, еле слышным голосом (казалось, он обращался к столу) Давиде снова заговорил о своей семье. Его отец, например, по-разному и даже разными голосами разговаривал с хозяевами компании, с коллегами и с рабочими. Его родители искренне, без всякого желания обидеть, считали прислугу низшими существами, и их вежливость по отношению к ней была всего лишь снисходительностью, а свои подачки бедным они называли милосердием. Они называли долгом разные светские обязанности: званый обед, скучный прием, необходимость надеть тот или иной пиджак в зависимости от обстоятельств, или появиться на том или ином вернисаже… Темы их разговоров никогда не менялись: городские и семейные сплетни, успехи детей в школе, покупки, доходы, повышение или понижение курса ценных бумаг… Если же они касались в разговорах возвышенных тем (Девятая симфония Бетховена, Тристан и Изольда, Сикстинская капелла), то принимали особо величественные позы, как если бы духовность была привилегией их класса… Автомобиль, одежда, мебель являлись для них символами определенного социального положения. Давиде не забыл одну из своих первых стычек с родителями.

«Мне было десять или одиннадцать лет… Однажды рано утром отец отвозит меня в школу на машине. Вдруг он резко тормозит, потому что дорогу нам перегородил некий человек, как выяснилось, — рабочий, накануне уволенный со стройки по прямому указанию отца (о причинах увольнения я ничего не знаю). Человеку этому лет сорок (брови его начинают седеть), он среднего роста, не толстый, но плотный… У него широкое лицо с правильными, но немного детскими чертами, какие часто встречаются в наших краях. На нем прорезиненная куртка, на голове — берет с пятнами извести: видно, что он каменщик. При каждом слове изо рта у него вырывается облачко пара (дело было зимой). Он пытается оправдываться, заискивающе улыбается отцу. Но отец не слушает его и, покраснев от гнева, кричит: „Что ты себе позволяешь? Уйди с дороги! Прочь! Прочь!“ Я замечаю, как по лицу рабочего пробегает дрожь… Кровь начинает стучать у меня в висках, я страстно желаю, чтобы рабочий накинулся на отца с кулаками, может быть, с ножом! Но тот отступает к тротуару и даже подносит руку к берету, прощаясь с нами. А отец, душимый яростью, нажимает на газ, чуть не зацепив рабочего. „Другой бы скрылся с глаз долой! Мразь! Подонок!“ — не унимается отец, а я замечаю, что в приступе гнева кожа у него на шее собирается вульгарными красноватыми складками… В рабочем, оставшемся на улице, я не заметил ничего вульгарного… Мне стало невыносимо сидеть в машине рядом с отцом, как если бы меня везли в тележке, пригвожденным к позорному столбу. Я подумал, что на самом деле это мы, буржуазия, были подонками общества, а рабочий, оставшийся стоять на улице, и ему подобные — аристократами, ибо только человек, полный истинного достоинства, чуждый низости и обмана, мог смиренно просить своего ровесника купить у него его труд… Весь остававшийся до школы путь я мечтал о том, что, когда вырасту, стану чемпионом тяжеловесов и буду защищать несчастного каменщика от людей, подобных моему отцу… В тот день я ни разу не заговорил ни с отцом, ни с матерью, ни с сестрой, я их ненавидел… Так все началось… С тех пор я смотрел на них другими глазами, как бы через увеличительное стекло, делающее очевидными все их пороки».

«А где теперь твоя семья?» — спросил старичок с больными глазами. Но Давиде не ответил, лишь посмотрел на него невидящим взглядом и тут же продолжил свою обвинительную речь. Все в жизни его семьи было подделкой и обманом: поступки, слова, мысли. Каждый их жест, даже самый незначительный, был предопределен некими филистерскими правилами, которые они соблюдали как высший этический закон: того-то нужно пригласить на обед, потому что он граф, в это кафе нельзя входить, потому что оно для бедных. По отношению к реальной этике в их головах был полный сумбур: по мнению отца, например, рабочий, взявший на стройке моток провода, был вором. Но если бы кто-нибудь сказал отцу, что свои акции он купил за счет труда рабочих, то есть обокрал их, он счел бы такое утверждение абсурдным. Если бы к ним в дом ворвался вооруженный грабитель и убийца, отец и мать, разумеется, сочли бы его гнусным преступником, заслуживающим пожизненного заключения. Однако когда фашистские грабители то же самое сделали в Эфиопии, родители пожертвовали золотые вещи на проведение этой операции. Система, которая позволяла им жить в комфорте, не вызывала у них подозрений. Они были слепцами, поводырями слепцов, ведомыми другими слепцами, и не понимали этого… Они искренне считали себя справедливыми, и никто не разрушил этой их иллюзии. Отца все считали порядочным человеком, мать — безупречной матерью семейства, сестру — хорошо воспитанной барышней: действительно, ее воспитали в соответствии с принятыми в их среде правилами, и она повторяла родителей даже в мелочах, как если бы все это было заложено у нее в генах… У нее те же понятия о справедливости: например, ей кажется естественным, что в доме ее обслуживают, что старая служанка, прожившая в семье полвека и годящаяся ей в прабабки, застегивает ей, девчонке, туфли! Она может потребовать у родителей купить ей клетчатое пальто, увиденное в витрине магазина, хотя в шкафу у нее висят два совершенно новых пальто. Она заявляет при этом, что материал в клетку очень моден и что подруги в школе его уже носят. Есть и другие ученицы, у которых, может быть, нет ни одного пальто, да и зимней обуви тоже, но они для нее не существуют, они — как инопланетяне.

«Она красивая, твоя сестра?» — перебил Давиде игрок с медальоном.

«Да, — ответил Давиде, немного растерявшись, — красивая».

В ответе этом, несмотря на сердитый голос, невольно прозвучала гордость, заставившая забыть о его предыдущих суровых словах. В глазах Давиде промелькнула и тут же исчезла цветная дымка. На мгновение он почувствовал себя пятнадцатилетним и добавил насмешливо, как делают подростки, желая скрыть братские чувства: «Да только она глупая, верит любому вздору. Если утром сказать ей: „Боже, что с тобой? За ночь нос у тебя вырос на полметра!“, она в страхе тут же бросается к зеркалу. А рассмешить ее ничего не стоит: достаточно пробормотать на ухо, по секрету, какое-нибудь бессмысленное слово, например, бомборомбо, и она прыскает со смеху! Плачет она тоже по пустякам. Однажды дома кто-то сказал: „Когда Давиде был маленьким, приехал французский цирк, и он готов был ходить туда каждый вечер, на все представления“. „А я?“ — спрашивает сестра. „А тебя еще не было, ты еще не родилась“, — и она безутешно рыдает. Она думает, что стоит посеять жемчужину — и вырастут бусы, или что осел родится от тележки… А если подруги ее не слушают, она называет их невеждами… Она обращается с куклами, как с маленькими котятами, а комнатной собачке повязывает на шею бантик, думая, что делает ей приятно… Но больших собак она боится… а при громе вздрагивает…»

Все эти занимательные сведения о сестре друга Узеппе встречал заливистым смехом, в котором сквозила гордость: наконец-то, после стольких недоступных для него рассуждений Давиде, речь зашла о чем-то понятном. К сожалению, из-за сирены проезжающей мимо пожарной машины малыш различил лишь обрывки того, что говорил Давиде:

«…Когда ей что-то дарят, она спит с этим подарком… если она получает в классе хорошие отметки, то держит табель под подушкой… вечером ни за что не хочет гасить свет в своей комнате… разбила шкатулку… под предлогом пожелать спокойной ночи…»

«А где она теперь, твоя сестра?» — снова спросил старичок с больными глазами.

На этот раз Давиде не уклонился от ответа. Он вздрогнул всем телом, как от удара или ругательства, потом странно улыбнулся и сказал с вызовом: «В куче».

Старичок не понял и не выразил удивления. Давиде продолжал бесстрастно и невыразительно: «Так же, как отец, мать… и другие. Все в куче. В куче!» Расширившиеся зрачки Давиде снова стали напоминать глаза молодого оленя, на этот раз испуганного, загнанного, обложенного со всех сторон, не знающего, куда бежать: это недоразумение… почему меня преследуют?.. зачем в меня стреляют?.. наверное, охотятся на какого то опасного зверя… но я-то другой, не хищник…

Внезапно в глазах Давиде появился холод. Повернувшись к игрокам, он спросил с жутковатым смешком: «Вы знаете, что такое Циклон-Б?»[35] Никто ничего об этом не слышал, но по тону Давиде окружающие поняли, что речь идет о чем-то необычном.

«Эй, Давиде!» — послышался голос Узеппе.

На этот раз он долетел до друга откуда-то издалека, как будто его окликали из-за плотного забора. Впрочем, Давиде не собирался отвечать: по-видимому, он его даже не услышал. Лицо его побледнело, на нем застыло тупое выражение, как у запирающегося преступника, когда перед ним выкладывают орудия пытки. Казалось, он мгновенно постарел, и даже всегда присутствовавший в нем сексуальный пыл (который придавал ему трагическую грацию) исчез под тяжестью придавившей его старости. Давиде заговорил приглушенным, чуть насмешливым голосом: «Эти последние годы — самые мерзкие в человеческой Истории. Конечно, и вся История, с самого начала, сплошная мерзость, но таких лет, как эти, еще никогда не было. Говорится: скандал необходим, но горе тому, кто его вызывает! Действительно: виновного осуждают только тогда, когда вина установлена. Так вот, перед лицом этой мерзости в человеческой Истории у ее свидетелей было два пути: или неизлечимая болезнь, то есть пособничество скандалу, или же полное выздоровление — потому что именно зрелище этой мерзости могло породить бескорыстную любовь… И выбор был сделан: пособничество!»

Последние слова Давиде произнес почти торжествующе, как будто объявлял о только что раскрытом гнусном преступлении. Затем он продолжил, презрительно смеясь: «Так какое право ты имеешь заявлять, что уничтожаешь очаг заразы, если ты сам ее распространитель, если ею от тебя разит за версту?» — Это «ты», полное презрения, относилось не к кому-либо из присутствующих, а к некоему невидимому соглядатаю, притаившемуся у него за спиной.

Как часто случалось с Давиде в его праздничные дни, каждое произнесенное им слово в голове у него звучало намного дольше, чем на самом деле, так что эта последняя короткая тирада показалась ему длинной и неопровержимой, как правильно доказанная теорема. Кроме того, хотя Давиде говорил теперь довольно тихо (голос его доходил иногда до еле различимого шепота), ему казалось, что он говорит очень громко, а небольшая группа людей в остерии представлялась ему огромной толпой. Толпа эта, однако, слушала его довольно рассеянно или вообще не слушала (и он это прекрасно понимал). Правда, старички за спиной играющих иногда покачивали головой в такт его словам, но Давиде с какой-то необыкновенной ясностью видел, что это был скорее старческий тик, чем реакция на его слова. «Да что я такое несу?» — вдруг спросил Давиде самого себя.

Перед лицом полного провала попытки общения Давиде начали мучить сомнения по поводу своего ораторского искусства. К тому же он вдруг вспомнил сон, приснившийся ему в те времена, когда он под именем Петра находился в партизанском отряде вблизи Кастелли. Это случилось в конце войны, когда с продуктами было особенно плохо. Однажды ночью он стоял в дозоре, охраняя лагерь. Из-за усталости и голода на него напала ужасная сонливость. Борясь с ней, Давиде безостановочно ходил взад и вперед, стараясь не садиться, но все-таки в какой-то момент, прислонившись к стене, заснул стоя, как лошадь. Спал он недолго, но успел увидеть такой сон: он находится в белой комнате, очень узкой, но с высоченным потолком, который теряется где-то там, вверху. Он смотрит в этом направлении и ждет, потому что знает, что вскоре оттуда, с этого невидимого потолка, к нему спустится некое внеземное Существо и сообщит ему Откровение. Известно, что это будет одна короткая фраза, в которой сконцентрируется универсальная истина, некий окончательный вывод, который освободит человеческий ум от дальнейших поисков… Ждать приходится недолго: Существо вскоре появляется перед лицом Давиде. Это сверхчеловек с седой бородой и в тунике, величественным видом напоминающий древних пророков или афинских мудрецов. Повиснув в воздухе перед Давиде, он говорит ему громовым голосом: «Чтобы получить горячий суп, достаточно сварить старые подошвы!» — и исчезает.

Воспоминание об этом сне заставляет Давиде задуматься: мне кажется, что я говорю об очень важном, а на самом деле выкрикиваю какие-то смешные нелепости… Однако нерешительность оратора тут же исчезла, к нему вернулась навязчивая идея наконец-то распутать клубок и, как в сказках, спасти тем самым кого-то или что-то… Но спасти кого? Завсегдатаев остерии? Но спасти что? Документ? Кольцо? Письмо? А может, он собирался вынести приговор? Наказать виновных? Он и сам не знал, чего хочет. Он понимал только, что это его день: сегодня или никогда. Он должен был перейти на другой берег, потому что потом мост будет закрыт.

Глубоко вздохнув, как после преодоления препятствия, он снова заговорил, громче чем раньше (по крайней мере, так ему казалось): «В общем, я имею в виду, что только чистый душой может выгнать торговцев и сказать им: „Земля была храмом высшего сознания, а вы сделали из нее воровской притон!“»

Давиде произнес все это твердым голосом и почти по слогам, как будто читая надпись на стене. Но тут вмешался его Супер-Эго и заставил Давиде выразить эту мысль другими словами, чтобы все поняли: «Смешон тот, кто говорит другому: палач, а потом, когда наступает его очередь, с удовольствием берет в руки топор: вот что я хотел сказать!» На Давиде навалилась такая усталость, что он с трудом шевелил губами.

Слова его не нашли, однако, видимого отклика у слушателей. «Я плохой оратор, — сказал Давиде сам себе. — Толпе надо говорить о партиях, о знаменах… Им надоело меня слушать. Надо бы научиться говорить с ними… развлекать их…» Тут ему на ум пришла блестящая мысль, и он тихонько рассмеялся. «Не помню, в какой книге, — сказал Давиде, — я прочел анекдот: один писатель приходит в сумасшедший дом. К нему приближается больной и шепчет на ухо, указывая на другого больного: „Остерегайся вот этого, он — сумасшедший, думает, что он — пуговица. Но если бы это было действительно так, я бы первый узнал об этом, ведь я — петля!“»

Но и анекдот не вызвал желаемого эффекта, тем более что далеко не все его расслышали. Только Узеппе громко рассмеялся. По правде сказать, он был там единственным внимательным слушателем Давиде, хоть и не понимал из его речей почти ничего. Может быть, именно поэтому они казались ему захватывающими и таинственными.

С самого начала Узеппе ощущал в поведении друга что-то тревожное, хуже чем печаль или болезнь. Ему хотелось сказать Давиде: «Уйдем отсюда», но он не осмеливался. Тем временем в остерию вошел еще один знакомый Узеппе — уличный газетчик, друг семьи Маррокко, которого малыш сразу узнал, хоть тот и изменился. Раньше он всегда относился к Узеппе сердечно, но теперь на радостное приветствие малыша ответил издали, лишь слегка махнув рукой. Несколько месяцев тому назад он перенес инсульт, был частично парализован, долго лежал в больнице. Он опирался на палку, на его подавленном одутловатом лице был написан страх смерти. Он больше не продавал газеты и не мог пить вино. После больницы он поселился у одной родственницы, в маленькой шумной квартире на втором этаже, где жило много его маленьких племянников, и теперь он недолюбливал всех детей. Впрочем, он, возможно, даже и не узнал Узеппе, машущего ему рукой из противоположного угла остерии, а что касается Давиде, то после единственной встречи в доме Маррокко он его больше никогда не видел. Во всяком случае, они с Давиде не поздоровались, да Давиде было и не до приветствий: он весь был во власти того, о чем говорил.

Время от времени он обводил глазами сидящих вокруг стола, задерживаясь то на одном, то на другом лице, как будто умоляя ответить, но единственным его собеседником, если можно так сказать, был Клементе Черная Рука. С некоторых пор он все время искоса поглядывал на Давиде с выражением ненависти, тоски и сарказма на лице. Казалось, он заранее считал пустой, ненужной болтовней все то, что Давиде мог сказать.

Рассказывая анекдот, Давиде снова попытался встать, но тут же упал на стул, подкошенный усталостью, почти теряя сознание, но в то же время движимый беспокойным желанием говорить, как при мучительной бессоннице. Голос у него звучал все тише и глуше, но ему казалось, что он кричит, как на митинге. Крик этот мешал ему сосредоточиться, он с трудом распутывал клубок мыслей, которые, казалось, кровоточили, как оголенный нерв. Давиде пробормотал: «Я — убийца. На войне можно убивать, не задумываясь, как охотник на охоте. Но я каждый раз вел себя именно как убийца. Однажды я застрелил немца, мерзкого, отвратительного типа! Он агонизировал, а я приканчивал его пинками, стараясь попасть сапожищами в лицо. Пиная, я думал: „Я стал таким же, как он: один эсэсовец приканчивает другого эсэсовца“… Но пинать не перестал».

На противоположной стороне стола раздался глухой кашель Клементе, который Давиде принял за насмешку в свой адрес. Ему показалось, что все смотрят на него с осуждением, как на человека, который в церкви на исповеди так громко кричит о своих грехах, что его слышат в самых дальних углах. Тогда он с отчаянием и в целях самозащиты выпалил: «В каждом из нас сидит эсэсовец! буржуа! капиталист! а может, даже епископ!.. и даже генералиссимус, разукрашенный, как чучело на масленицу! В каждом! в буржуа и пролетарии! в анархисте и коммунисте! Вот почему наша борьба всегда двусмысленна… Она — удобное оправдание, фальшивая революция, бегство от истинной революции ради сохранения реакционера, который сидит в каждом из нас. „Не искушай“ значит: „помоги уничтожить фашиста внутри меня!“»

Давиде говорил, обращаясь к Клементе, как будто ожидал от него хотя бы частичного оправдания. Но тот кашлял, прикрывшись воротником своего жалкого пальтишка, демонстративно отвернувшись от говорящего: так, по крайней мере, показалось Давиде, который, пронзая его взглядом, читал мысли Клементе: «Держи при себе свои заумные штучки. Нам на них наплевать. Если у тебя внутри сидит генералиссимус, нам до этого нет дела. У меня, например, внутри сидит не кто иной, как бывший солдат, демобилизованный вчистую, безработный, больной, с гнилыми легкими». Давиде покраснел, как провинившийся и наказанный подросток. В этот момент игрок с медальоном вдруг поднял глаза от карт и спросил: «В общем, ты христианин или нет?»

«Я? Ты о каком Христе говоришь? О Галилейском? О распятом…»

«…умершем, а погребенном и воскресшем на третий день», — подхватил игрок с медальоном, добродушно посмеиваясь. И другие рассмеялись, тоже добродушно.

«Этот был настоящим Христом, ничего не скажешь, если вы его имеете в виду», — согласился Давиде, все еще красный от смущения. Из уважения он говорил «вы» игроку с медальоном. Поскольку тот продолжал играть, не отрывая глаз от карт, Давиде приблизил свое лицо к его лицу и проговорил запальчиво, как ребенок, пытающийся что-то доказать взрослому: «Но не надо путать его с одноименным призраком, которого История ставит на алтари, кафедры и троны… чьи изображения красуются на рекламе всех ее борделей — боен, банков и прочее, чтобы скрыть под ними настоящего идола — Власть… Тот Христос был истинным Христом, то есть человеком, (анархистом!), который никогда не отрекался от сознания, ни при каких обстоятельствах! Кто смотрел на него, видел небо! Кто слушал его, слушал Бога! БОГ — это не одно из множества слов, это — CЛOBO!»

В остерию входили новые посетители. В этот час, на закате, многие жители квартала, возвращаясь из кино или с загородной прогулки, заходили сюда ненадолго, а жены их шли прямо домой готовить ужин. По радио как раз передавали песенку, которую я хорошо помню: она была популярна сразу после войны, ее пел Нино, я от него ее услышала:

Буги-вуги танцевать,

Всех в округе изумлять,

Виски, бренди попивать,

И снова буги танцевать.

Давиде задвигал руками и коленками в такт песенке, но лениво и рассеянно: музыка доходила до него из другого мира, потому что сам он, задыхаясь, выходил на очередной круг своего бега с препятствиями: «Слово „Христос“ не имя и не фамилия, оно обозначает человека, который доносит до людей слово Божье или сознание, что одно и то же. Того Христа по документам звали Иисус из Назарета, однако в разное время и в разных местах Христос представал под разными именами. Он был то мужчиной, то женщиной, то белым, то цветным (для него это просто), появлялся то на востоке, то на западе, говорил на всех существующих языках, но произносил всегда одно и то же слово. Только по этому слову его и узнают. Он без конца повторял его, устно и письменно, где бы ни находился: на вершине горы, в тюремных застенках, в сумасшедшем доме: повсюду! Для этого Христа не имеет значения ни место, ни время, ни способ убиения людей… Поскольку нужен был скандал, он дал убить себя самым отвратительным способом (Христов убивают, не скупясь на средства). Но ему нанесли еще большее оскорбление этой комедией оплакивания! Поколения христиан и революционеров (все они одинаковы!) хныкали над его телом, а слово его они превратили в дерьмо!»

Самой большой неприятностью Давиде на этом последнем круге его бега с препятствиями было полное истощение физических сил. Он задыхался, но не сходил с дистанции. «В будущем, — продолжил он, покашливая и спотыкаясь на каждой фразе, — если Он вернется, то не будет больше произносить слов: Он уже все и всем сказал. Когда он появился в Иудее, народ не поверил, что Он — Бог, потому что Он предстал в одеждах бедняка, а не в мундире Власти. Но если Он вернется, то на этот раз в образе прокаженного, глухонемого, уродливой нищенки или слабоумного ребенка. Он скроется под одеждой старой проститутки („найдите меня!“), а ты, попользовавшись ею, выйдешь на улицу и, подняв глаза к небу, возопишь: „Эй, Христос, мы ждем твоего возвращения вот уже две тысячи лет!“ А Он ответит из своей хижины: „Я никогда не покидал вас. Это вы линчуете меня каждый день или, того хуже, проходите мимо, не замечая меня, как если бы я был тенью разложившегося в земле трупа. Каждый день я тысячу раз прохожу рядом с вами, с каждым из вас. Знаками моего присутствия наполнен каждый миллиметр Вселенной, но вы их не узнаете, вы ждете каких-то особых знаков…“ Рассказывают, что один Христос (не важно, какой) шел как-то по дороге, проголодался и захотел сорвать плод со смоковницы… но для фруктов еще не пришла пора, на дереве висели только листья. Тогда Христос проклял его, обрекая на вечное бесплодие… Смысл тут вот какой: для тех, кто узнает Христа, он всегда рядом. А тот, кто не видит его знаков и отказывает ему в помощи под предлогом, что еще не пришло время, проклят им. Нельзя откладывать встречу с ним, говоря, что он еще не спустился с небес (из прошлого или из будущего), потому что он здесь, в нас. Да это и не новость, об этом все знают и кричат на каждом углу: внутри каждого из нас живет Христос. Так значит, чего не хватает для истинной революции? Самой малости: сделать едва заметный шаг (как засмеяться или потянуться после сна): увидеть Христа в каждом из нас: в тебе, во мне, в других… Речь идет о таких простых вещах, что даже неудобно говорить об этом… Тогда прекрасные плоды революции родились бы на каждом дереве… мы давали бы их друг другу, больше не было бы ни голода, ни богатства, ни власти, ни неравенства… Прошлая История предстала бы перед нами тем, чем она на самом деле являлась: безумным гротескным спектаклем, свалкой отбросов, в которой мы веками роемся своими грязными руками… Тогда стала бы ясна бессмысленность некоторых вопросов: спрашивать ты — революционер? ты веришь в Бога? — все равно, что спрашивать у человека, родился ли он! Ты — революционер?.. ты веришь в Бога?.. ты — революционер?.. ты веришь?..»

Усмехаясь, Давиде продолжал повторять эти вопросы, как лишенную смысла скороговорку. Но он говорил все это лишь для самого себя: его голос стал таким тихим, что даже сидящие рядом не могли разобрать слов. Вид у него был сердитый, как будто он кого-то обвинял или кому-то угрожал. Он уставился на свой стакан, наподобие Клементе, но не пил, как если бы вино вызывало у него отвращение. Потом он пробормотал: «Надо внести одно уточнение по поводу немца, убитого мной там, в Кастелли. Я, приканчивая его, действительно превратился в эсэсовца. Но он, умирающий, не был больше ни эсэсовцем, ни вообще солдатом. Его светлые глаза, глупые, как у новорожденного, спрашивали: где я? что со мной? почему? Я превратился тогда в эсэсовца, а он — в ребенка».

«В карапуза!» — насмешливо прошептал на ухо Давиде его Супер-Эго. Давиде рассмеялся и с готовностью поправился: «Да, именно: в карапуза».

Это было последнее вмешательство Супер-Эго. Давиде остался один на один со своей ужасной слабостью.

На лице его было теперь по-детски капризное выражение, как обычно, когда он чувствовал себя изнуренным. Однако с невероятным упрямством он бросился на штурм последнего препятствия, хотя понимал теперь, что ожидающий его приз был не прекрасным шелковым знаменем, а всего лишь потрепанным и рваным бумажным флажком. Задыхаясь и лихорадочно жестикулируя руками, Давиде заявил: «Когда человек убивает другого, то этот другой — всегда ребенок… Теперь я вижу его, немца, брошенного в ту же кучу, что мои родители и сестра… Все вместе: немцы и итальянцы, язычники и евреи, буржуа и пролетарии, все одинаковы — голые христосы, невинные, как новорожденные». Тяжело и прерывисто дыша, Давиде продолжал: «Я не могу больше делить людей на белых и черных, фашистов и коммунистов, богатых и бедных, немцев и американцев. Этот мерзкий, грязный фарс слишком затянулся… Хватит!.. Я больше не могу!»

Теперь даже Клементе Черная Рука больше не обращал внимания на пьяные речи Давиде Сегре, который долго еще заплетающимся языком бормотал что-то бессвязное: он говорил, что до Галилея люди думали, что вращается Солнце, потом — что Земля, а затем выяснилось, что их вращение взаимно, поэтому можно сказать, что Солнце и Земля одновременно вращаются или что они стоят на месте: не имеет значения. Потом Давиде пробормотал, что он — проклятое райское дерево, что это он оскорбил Христа и убил его. Это он виноват в смерти своих родных, потому что оставался нетерпимым по отношению к ним, а они были, в сущности, обманутыми неопытными детьми. И девушка его плохо кончила, потому что он, Давиде, увлекшись ложными идеалами, забросил свою единственную любовь. И его самый близкий друг погиб из-за него, Давиде, потому что на самом деле он был ребенком и нуждался в отце (сам того не зная, он был сиротой). Он неосознанно искал в Давиде отца… И старая проститутка умерла по его вине, потому что она тоже была ребенком с чистым сердцем, рожденным для чистой любви… В общем, он виноват в смерти всех умерших… На самом деле, буржуа — это он, и проститутка — он, и подонок — он… Он повинен во всех мерзостях жизни…

В это время в остерии не один Давиде говорил невпопад: пустых бутылок на столах было уже немало. Выходной день заканчивался. Вокруг слышались бессмысленные разговоры, непристойные истории, старики кашляли и плевали на пол. По радио передавали сначала какое-то папское послание из Ватикана, а потом обзор спортивных новостей. У приемника опять собрались болельщики. Хозяин, уже знавший результаты матчей, зевал, давал указания жене, которая в зале обслуживала клиентов. В этой обстановке Давиде казался обыкновенным пьяным, но на самом деле он чувствовал себя даже слишком трезвым. Чересчур ясные мысли пульсировали у него в мозгу, как осколки. Вдруг он улыбнулся и громко сказал: «Где-то я прочитал такую историю: один человек, посещая концентрационный лагерь, заметил, как что-то шевелится в куче мертвецов, и увидел девочку. „Почему ты живешь тут с мертвыми?“ — „Потому что с живыми я больше не могу оставаться“. Этот факт действительно имел место», — заверил Давиде вдруг неожиданно важным тоном и, уронив голову на руки, разрыдался. По правде сказать, было непонятно — плакал он или смеялся. «Ну вот, ты здорово наклюкался», — сказал игрок с медальоном, по-отечески похлопывая его по плечу. Тут Узеппе, робко и испуганно потягивая Давиде за рубашку, сказал: «Пойдем отсюда, Давиде! Давай, пошли!»

С того момента, когда Давиде снова сел на стул, продолжая лихорадочно говорить, Узеппе опустился на пол и примостился рядом с Красавицей. Он не осмеливался прервать речь друга, боясь рассердить его, но в нем росло ощущение, что Давиде грозит какая-то опасность. Даже слово «Бог», часто произносимое оратором, вызывало у Узеппе страх: ему казалось, что Бог вдруг появится в остерии и накинется на Давиде. Из всех присутствующих один Узеппе не считал Давиде пьяным, но ему казалось, что тот болен, может быть, потому, что ничего не ел. Он надеялся убедить Давиде зайти к ним на улицу Бодони поужинать… А пока, пытаясь заглушить страх, он тихонько играл с Красавицей. Время от времени собака щекотала малыша, облизывая шершавым языком его уши и шею. Узеппе бесшумно смеялся, чтобы никому не мешать…

«Пойдем, Давиде! Пойдем отсюда!»

Узеппе был бледен и немного дрожал от страха, но одновременно в нем проглядывала смешная отвага, как будто он собирался защитить Давиде от толпы врагов. «Малыш прав, — сказал игрок с медальоном, — иди домой, там придешь в себя». Давиде встал. Он не плакал и не смеялся, лицо его было неподвижным, взгляд застывшим. Пошатываясь, он направился не к выходу, а в сторону туалета. Узеппе следил за ним глазами, боясь, что он упадет, и не заметил, как в остерию заглянула Аннита Маррокко. Она тоже не заметила маленького Узеппе среди взрослых посетителей. Увидев, что внутри много народу, она издали улыбнулась хозяйке своей грустной улыбкой, склонив голову к плечу, как будто под тяжестью волос, и вышла. «Эта, — сказал Клементе с ухмылкой, — все еще ждет мужа из России». Он продолжал ухмыляться, как будто рассказал какую-то страшную историю о призраках, от которой не спят по ночам. Но услышал его только бывший уличный газетчик и пробормотал в ответ что-то нечленораздельное.

Из туалета Давиде вернулся другим: в нем чувствовалось какое-то новое возбуждение. Один Узеппе заметил у него на рубашке капельку крови и подумал, что снова начала кровоточить ранка на руке друга. Неизвестно, какое лекарство Давиде ввел себе на этот раз, знаю лишь, что теперь он использовал не только ранее известные ему средства, но и импровизировал, смешивая иногда наркотики противоположного действия. В последние недели он прибегал к ним все чаще. Наступающая жара подстегивала его жизненные силы и внутреннюю энергию, которая у Давиде находила выход только через душевную боль. Больше всего его мучили состояния чрезвычайной ясности ума, сопровождаемые то сном, то бессонницей. Чтобы не быть застигнутым ими врасплох, он, выходя из дома, всегда брал с собой несколько ампул… В то время, особенно в кварталах бедняков, на наркоманов не обращали внимания.

Давиде шел через шумную остерию веселым пружинистым шагом, как экзотическое животное в цирке, подгоняемое хлыстом дрессировщика. Его выдавала лишь неестественная бледность да странный блеск в глазах, напомнивший вдруг о состоянии (казалось, совершенно забытом), в котором он находился в момент его ареста немцами, бегства из плена и появления в Пьетралате. Проходя к столу, по пути он устроил небольшой спектакль, но даже и в этот момент смешная неловкость и застенчивость, свойственные его натуре, не покинули его. Кроме того, неестественное возбуждение не могло скрыть следов печальных злоупотреблений и недоедания… Узеппе обрадовался, увидев друга ожившим и веселым…

Остановившись у радиоприемника, Давиде начал пританцовывать, хотя передавали не музыку, а какую-то серьезную программу, может быть, даже религиозную. Вдруг он запел гимн анархистов:

Мы с революцией пойдем,

Наш черный флаг мы развернем…

При этом Давиде издал неприличный звук губами, настолько не вяжущийся с его обликом, что Узеппе стало не по себе (до этого малыш, единственный из присутствующих, весело смеялся выходкам друга). Подойдя к столу, Давиде похлопал по плечу некоторых из сидящих, называя их товарищами, чем почтовый служащий, не любивший коммунистов, остался очень недоволен. Игра в карты закончилась, игроки собирались расходиться по домам, старика с медальоном уже не было, а бродячий торговец надевал через плечо ремни своего лотка. Давиде взбрело в голову удержать их: небрежным жестом миллионера он заплатил за все сладости, лежавшие на лотке, и начал раздавать их присутствующим. Потом он заказал вина для всех, наполнил свой стакан и, вытянувшись перед Клементе и отдавая ему честь, выкрикнул: «Выпьем за этого сволочного бога», — и еще какие-то богохульные слова. Он тоже отпил глоток, но тут же с отвращением выплюнул выпитое. Давиде передвигался по кругу неровными шагами, натыкаясь на стулья, как матрос по палубе во время качки, рассказывая о себе то вслух, то на ухо, нарочито грубо, всякие непристойности: например, что он — постоянный клиент борделей (действительно, в эти первые недели июня он пару раз заходил туда, унося с собой чувство омерзения и вины, потому что считал бордели мерзостью наподобие концлагерей). Или же он с усмешкой рассказывал о том, как пытался стать рабочим и как по вечерам его тошнило от такой жизни… Он без конца повторял, что главный убийца, эксплуататор и фашист — это он, Давиде. Он говорил о трупах и о конкурсах красоты, о Нюрнберге, о Папе Римском, о Бетти Грейбл[36] и о Портелла делла Джинестра,[37] о войне и о «холодной войне», о банкетах, бомбах и т. п., перемешав трагическое и комическое, и все это сопровождал развязным смехом, как будто речь шла о чем-то забавном… Узеппе слушал друга, время от времени заливисто смеясь: он ничего не понимал в его речах, но поведение Давиде веселило его, как выходки клоуна. Красавица не отставала от Узеппе: она прыгала, носилась и отчаянно махала хвостом. Наконец Давиде затянул какую-то вульгарную песенку:

От тебя, моя блондинка,

У меня трещит ширинка…

услышанную им от бабки, приглашая всех подпевать ему, но присутствующие почти не обращали внимания на его выходки, устав от них, как от всякой пьяной болтовни. Остерия понемногу пустела, даже Клементе уже ушел, зябко кутая в пальтишко свое больное тело, вздрагивающее от вечернего ветерка. Давиде вышел, ни с кем не прощаясь. Узеппе и Красавица последовали за ним.

Это были самые длинные дни в году. Солнце еще не зашло, но по радио уже передавали вечерние новости. Из окон на улицу доносились обрывки фраз:

…распоряжение министра внутренних дел, предписывающее комиссариатам полиции запретить митинги и собрания на заводах…

…Красная Армия наступает на Синьган…

…греческое правительство решает прибегнуть к прочесыванию местности…

…в США палата представителей…

…министр Пелла сообщает, что правительство… чрезвычайные налоги… косвенное налогообложение…

Когда они подошли к мосту Субличо, Давиде предложил: «А ну, посмотрим, кто быстрее добежит до конца моста!»

Вызов был принят. Победила Красавица. Давиде, хоть и задыхался на бегу, благодаря длинным ногам был вторым, а маленький Узеппе — третьим. На финише Красавица радостно встретила того и другого. Малыш, захваченный игрой, заливисто смеялся, несмотря на поражение, да и Давиде, тяжело дыша и опираясь на парапет, хохотал, как ребенок. Он начал забег шутя, но потом ему вдруг захотелось выиграть, особенно у Красавицы: он вел себя, как школьник, забывший в пылу состязания и о домашних заданиях, и обо всем на свете. Он продолжал смеяться, но в смехе этом и в нервной дрожи лица уже чувствовался какой-то надрыв.

«Давай поиграем в „Камни, ножницы, бумагу“», — предложил Давиде.

«Дава-а-й!»

Узеппе не знал такой игры, и Давиде принялся объяснять. Когда дошло до дела, Узеппе все время путался, изображая «камень» вместо «бумаги» и выставляя три пальца вместо двух, когда нужно было изобразить «ножницы». Он смеялся до слез, показывая все свои двадцать зубов, похожих на рисовые зернышки. Давиде тоже смеялся и, глядя на Узеппе, переполнялся тем счастливым чувством, с которым ранее приветствовал малыша, вошедшего в остерию. Вдруг он взял руку Узеппе и поцеловал ее с детской искренностью и простотой, как целуют икону. Узеппе, в свою очередь, захотел поцеловать друга, но поцелуй пришелся Давиде в нос, что вызвало у всех, включая Красавицу, приступ веселья… Потом Давиде снова стал серьезным и сказал Узеппе почти с горечью: «Ты такой славный! Одно твое существование иногда наполняет меня радостью. Благодаря тебе я могу поверить… всему! Всему! Ты слишком хорош для этого мира».

Узеппе, не обращая внимания на комплимент, заметил изменение в настроении Давиде: он больше не смеялся и вновь помрачнел.

«А теперь во что будем играть?» — спросил он.

«Больше ни во что».

«Давай еще», — стал упрашивать малыш, но Давиде отошел от парапета и сказал: «Тут наши дороги расходятся: я пойду в одну сторону, а вы — в другую».

Узеппе, переступая с ноги на ногу, набрался храбрости и предложил: «Пойдем к нам ужинать. Мама сделала котлеты… и вино у нас есть!»

«Нет, нет, в другой раз. Сегодня я не голоден».

«А куда ты пойдешь? Спать?»

«Да, спать». — Пошатываясь, Давиде устало зашагал прочь. Глаза его стали тусклыми и невыразительными.

«Мы проводим тебя до дома», — решил Узеппе. Красавица удивилась, но возражать не стала. Давиде, вялый и безразличный, ничего не сказал. Для малыша и собаки, по правде говоря, настало время ужинать, и они даже спорили по этому поводу, но до Давиде, идущего впереди, долетало только поскуливание Красавицы, которая все-таки не теряла еще надежды, что Давиде примет приглашение на ужин. Ей хотелось сообщить ему, что дома у них, кроме мясного блюда с гарниром, был также и суп: она имела в виду свой вечерний суп, состоящий из воды, спагетти, сырных корочек, кусочков помидоров и других объедков. Но Узеппе, делая красноречивые знаки, убедил ее не настаивать: разве можно было такого гостя, как Давиде, завлечь собачьей похлебкой?

На Давиде между тем навалилась такая усталость, что он мечтал поскорее добраться до дома, казавшегося ему очень далеким, хоть он и находился в пятистах метрах. Вместе с тем он испытывал некоторое сожаление, как ребенок, которого заставляют идти домой, хотя на улице еще светло. Кто заставляет? Давиде не находил ответа на этот вопрос, он только чувствовал, что не мог не подчиниться.

Из остерии, расположенной недалеко от его дома, долетали звуки радио. Передавали какие-то цифры и названия городов: наверное, был тираж лото. Большинство жителей бараков еще не вернулись домой, виднелась только небольшая группа женщин с маленькими детьми, да откуда-то прибежали две собаки поприветствовать Красавицу. Одну из них, похожую на обезьянку, они уже встречали здесь раньше, другая, незнакомая, казалось, заключала в себе несколько разных животных и была довольно симпатичной. (Узеппе с облегчением отметил, что и на этот раз Волка поблизости не было: наверное, он ушел на прогулку со своим хозяином.) Красавица ответила на приветствия обеих собак, но второпях, так как ей нетерпелось узнать, не появились ли тут новые запахи. Однако вскоре с озадаченным видом она вернулась к Узеппе, таща за собой поводок.

Лихорадочное состояние Давиде, боровшегося с усталостью, держало его в том нервном напряжении, которое наблюдается при интоксикациях или голоде, на границе сна и бодрствования, где царит смертельная тоска. Подойдя к первым баракам, он закрыл глаза, не желая ничего видеть, а когда открыл их, то не сразу узнал где находится. В голове его звучал мотив какой-то глупой песенки вперемешку с сентиментальными стишками, написанными им еще в гимназии, которые начинались так: «Я люблю тебя, счастье!» К ним добавлялись названия фильмов и обрывки фраз, лишенные смысла, как лопнувшие воздушные шарики: линия Мажино, Джильда, падение цен, ветер пустыни, чернорубашечник… Подходя к дому, он машинально ускорил шаги, хотя оставаться одному в своей комнате ему сейчас не хотелось. Узеппе, глядя на Давиде снизу вверх, шел за ним следом.

«Почему ты так рано ложишься спать?»

«Потому что я болен», — ответил Давиде со смехом и, роясь в кармане в поисках ключей, сел на землю, прислонившись спиной к двери.

«Ты болен», — задумчиво повторил Узеппе, но не спросил больше ни о чем. Из солидарности он собирался сообщить Давиде, что он тоже болен, но вовремя одумался: он боялся, что если Давиде узнает о его болезни, то и он, как другие, отвернется от него.

Немного погодя Узеппе спросил:

«Что это у тебя на руке?»

«Меня укусил комар».

Давиде с трудом нашел ключ в кармане брюк, но не в силах побороть усталость так и сидел на земле перед дверью комнаты. Не вставая, он начал стучать кулаком в дверь и глухо, изображая кого-то внутри комнаты, спросил — Кто там? — потом своим обычным голосом ответил: Это я. — Кто — я? — Давиде Сегре. А ты кто? — Я? Сегре Давиде. — А что ты там делаешь? — Сплю.

Эта новая игра понравилась Узеппе, он засмеялся, но на открывающуюся дверь смотрел с некоторым опасением… Окна в комнате тоже были закрыты, поэтому воздух был спертым, как будто в ней действительно кто-то спал. Грязь и беспорядок с прошлого раза еще увеличились, как после набега кочевников. Давиде опустился на неприбранную кровать и сказал Узеппе: «Теперь пора пожелать друг другу спокойной ночи».

«Но еще светло», — заметил Узеппе, стоя на пороге. Он держал в руках подобранный с земли поводок, а Красавица сидела на улице, перед дверью, и терпеливо ждала, время от времени подергивая за поводок («Уже поздно. Пора уходить»), Узеппе же в ответ тянул поводок в свою сторону: он не мог решиться оставить Давиде одного, больного и голодного, но не знал, что ему сказать.

Давиде тем временем растянулся на кровати, не снимая одежды и даже ботинок. В ушах у него раздавался глухой шум, который не мешал ему, скорее убаюкивал, но в мозгу пульсировала какая-то беспокойная точка, предвещавшая бессонную ночь. С некоторых пор в его теле происходило что-то необычное, лекарства не оказывали на него своего привычного воздействия, так что иногда снотворное возбуждало, а не успокаивало. Давиде боялся, что так будет и на этот раз. На мгновение он даже забыл о малыше и собаке, но свежий животный запах, доходивший до него, напомнил об их присутствии…

«Вы еще здесь? Уже поздно!» — проговорил Давиде, приподняв голову с подушки. «Сейчас уходим, сейчас. Еще светло», — пробормотал Узеппе. «В краю белых ночей, — заговорил вдруг Давиде легким, далеким голосом, — всегда светло, а в других краях всегда темно: только выбирай! Слишком много форм, слишком много цветов. А сколько меридианов и параллелей! На одной параллели — снежные дома, огромные ледяные башни и дворцы: они плывут по рекам и тают. На другой параллели — дворцы из стекла и бетона, мрамор, соборы, мечети, пагоды… А леса! Тропические джунгли, наполовину в воде, корни на воздухе… В школе я любил географию, мне нравилось придумывать маршруты будущих путешествий. И вот сейчас я иногда думаю: почему бы и нет? Но когда я себе представляю, что в этих местах оказываюсь, и все они кажутся мне мерзкими, не лучше этой комнатенки. Где бы я ни появился, везде будет эта гадкая комната, в которой все время светло и все время темно».

Узеппе прошептал что-то неразборчивое. Если бы он умел выражать свои мысли, то сказал бы, что для него все было как раз наоборот: любое место на земле, даже самая убогая лачуга, казалось бы ему дворцом, если бы там был Давиде (или еще какой друг). «Эта комната вовсе не мерзкая», — пробормотал он почти с обидой.

«Заколдованная! — рассмеялся Давиде. — Иногда тут случаются видения… Нет, не видения, а, скорее, трансформации, преувеличения… Например, сейчас я вижу тебя как через подзорную трубу: таким большим, что не пройдешь в дверь… А вот сейчас — наоборот, маленьким-маленьким, как в перевернутый бинокль. А голубых глаз у тебя много-много, они смотрят на меня со всех сторон».

Узеппе, шагнув вперед, спросил: «А сейчас каким ты меня видишь?»

Давиде засмеялся: «Маленьким-маленьким».

Узеппе вспомнил, что о нем говорили врачи: «Я расту медленно».

«Ну, ладно. Спокойной ночи», — сказал Давиде, смеясь, но тут же добавил: «Хочешь, я расскажу тебе одну историю?»

К нему вдруг вернулось далекое воспоминание о сестре, которая, как это часто бывает с детьми, вечером ни за что не хотела засыпать. В щель под дверью она видела, что в комнате брата еще горит свет (он допоздна читал в постели). Тогда она потихоньку открывала дверь и пробиралась к нему, одетая в ночную сорочку, упрашивая рассказать какую-нибудь историю или сказку. В семье знали, что у Давиде богатая фантазия, что он собирался стать писателем, и сестра, еще не умевшая читать, пользовалась этим. Давиде мешали эти вечерние вторжения, и он, чтобы избавиться от сестры, никак не желавшей уходить, произносил в шутку первое, что приходило на ум: «Жил-был однажды кочан капусты…», «Жила-была однажды дырявая кастрюля…», «Жил-был однажды барабан…». Но, начав, он уже не мог остановиться, так что, почти помимо своей воли, ублажал сестренку, доводя историю до конца. Однажды, твердо решив отказаться, он крикнул ей грубо: «Жила-была однажды чертова курица!», но тут же не удержался и добавил, что курица эта несла золотые яйца, ну и, конечно, что яйца были небьющимися. Но вот пришел петух и клювом разбил их. Из яиц вышли маленькие золотые цыплята — заколдованные принцы, дети курицы и петуха. Они знали магическую формулу и разрушили колдовство. На самом деле петух и курица оказались королем и королевой Индии, заколдованными их врагом, королем другой страны… Как видите, в этих сказках, сочиненных маленьким Давиде, не было ничего особенного, но это были настоящие истории с зачином, интригой и концовкой.

И в этот вечер, обещая Узеппе рассказать историю, Давиде не знал еще, о чем она будет. Он произнес первые пришедшие ему на ум слова: «Жил-был однажды эсэсовец», а потом родилась и сама история: конечно, ничего особенного, но все-таки настоящая история со своей внутренней логикой и значимой концовкой.

«Жил-был эсэсовец, который за свои гнусные преступления был приговорен к смертной казни… До эшафота, находящегося во дворе тюрьмы, ему оставалось пройти еще шагов пятьдесят, когда взгляд его упал на выщербленную тюремную стену, где расцвел цветок — один из тех, что приносятся ветром и растут, питаясь неизвестно чем. Цветок этот был жалким: четыре фиолетовых лепестка и два бледных листочка, но в лучах восходящего солнца эсэсовец увидел в нем всю красоту Вселенной и подумал: Если бы я мог все начать сначала, я бы провел жизнь, любуясь этим цветком. Тогда он услышал внутри себя свой голос, далекий, но радостный и ясный: „Истинно говорю тебе: благодаря этой мысли, пришедшей тебе на границе жизни и смерти, ты не будешь гореть в аду!“ Между эсэсовцем, шедшим в окружении конвоя, и цветком расстояние было не больше шага. „Нет! — в ярости крикнул про себя эсэсовец, — на эти приманки я больше не попадусь!“ И поскольку руки у него были завязаны, он зубами сорвал цветок, выплюнул его на землю и растоптал… Вот и вся история».

«Ада нет», — решительно заявил Узеппе, выслушав рассказ. Давиде с любопытством взглянул на малыша, у которого в этот момент был необыкновенно храбрый вид.

«Ада не существует?» — переспросил Давиде.

Узеппе подтвердил сказанное мимикой, по-сицилийски, подняв вверх подбородок и выпятив губы. Он научился ему у старшего брата, Нино, которого, в свою очередь, научил его отец, Альфио, родом из Мессины.

«Почему?» — спросил Давиде.

«Потому что…» — протянул Узеппе, не зная, что ответить, но тут Красавица подбодрила его лаем, и он сказал:

«Потому что люди улетают вверх».

Узеппе произнес эти слова довольно тихо, без особой уверенности, но тут же торопливо добавил:

«И кони улетают… и собаки… и кошки… и цикады… в общем, все люди!»

«А ты знаешь, что такое эсэсовец?»

Узеппе знал, со времен жизни в бараке вместе с «Тысячей». Отвечая, он употребил слова, услышанные им, вероятно, от Карулины или от кого-то другого из многочисленного семейства:

«Германский полицейский».

«Молодец! — сказал Давиде, рассмеявшись. — Ну а теперь — спокойной ночи! Идите домой, я хочу спать». Действительно, глаза у него закрывались, а голос заплетался.

«Спокойной ночи», — послушно сказал Узеппе, но что-то его удерживало. «Когда мы увидимся?» — спросил он.

«Скоро».

«Когда?»

«Скоро, скоро…»

«Завтра?»

«Да, завтра…»

«Завтра после обеда мы придем к тебе сюда, как в прошлый раз?»

«Да…»

«Ты назначил нам встречу, так ведь?»

«Да-да…»

«Я принесу тебе вино!» — объявил Узеппе, направляясь к выходу, но вдруг бросил поводок и, подбежав к кровати, поцеловал Давиде на прощанье, как если бы это уже было так заведено между ними. На этот раз поцелуй пришелся в ухо, но в полусне Давиде даже не понял, был ли он на самом деле, или только приснился. Он уже не услышал, как за Узеппе и Красавицей тихонько закрылась дверь.

Спускались сумерки. Малыш и собака торопились вернуться домой, на ходу разрабатывая подробный план на следующий день. Завтрашняя встреча с Давиде не могла стереть из памяти Узеппе другого друга — Шимо. Узеппе и Красавица договорились завтра встать пораньше и отправиться сначала на берег реки, к Шимо, а после обеда пойти к Давиде. Узеппе радостно было думать о завтрашнем дне. Он не знал, что в эту самую минуту, когда они с Красавицей выходили на площадь Порта Портезе, его друг Шимо уже сидел за стенами находящейся неподалеку исправительной колонии. При виде ее Красавица почему-то прижала уши и постаралась побыстрее пробежать через площадь к мосту.

7

Сон, навалившийся на Давиде вечером, ночью сыграл с ним злую шутку. Когда Узеппе выходил из комнаты, Давиде уже спал, как и был — в одежде и ботинках — и проспал так до самого утра. Но сон его был нездоровым, прерывистым, тяжелым, как бессонница. Беспокойная точка, пульсирующая в его мозгу с вечера, неподвластная наркотику, время от времени посылала сигналы, подстегивавшие Давиде, как хлыст надсмотрщика, не давая забыться. Едва он начинал погружаться в забытье, как воображаемые вспышки и звуки заставляли его вздрагивать и просыпаться. В этом полусне он чувствовал себя втянутым в какой-то смешной спектакль, состоящий из видений, вызванных наркотиком. Давиде желал этих видений, но в последнее время они не появлялись: он не надеялся больше увидеть, хотя бы в галлюцинациях, своих родных, вернувшихся из лагеря, или живого Нино, равно как и появление небесных знаков, открывающих ему некую тайну бытия. Теперь наркотики вызывали у Давиде видения и ощущения, так сказать, низшего порядка, фальшивые и глупые. На этот раз дело не ограничилось искажением предметов, прогнать которое можно было, просто погасив лампу, или появлением в темной комнате радужных мерцающих теней, которые исчезали, как только он засыпал. Механизм, поселившийся с вечера в мозгу Давиде, не переставал работать ни при свете, ни в темноте: казалось, им руководила чья-то злая воля. Большую часть ночи он придумывал такие глупые шутки, что Давиде не понимал, почему он от них так страдает: например, стоило ему погасить свет, как его обступали мириады разноцветных геометрических фигур — ромбов, квадратов, треугольников. Если же он зажигал свет, с комнатой начинало происходить что-то ненормальное: пол превращался в какую-то дряблую колышащуюся материю, стены набухали и покрывались коркой и гнойниками или же трещинами. Видения эти мучили Давиде, хотя он понимал их бессмысленность. Они казались ему отвратительнее чудовищ апокалипсиса. Ища от них защиты, Давиде, как ребенок, закрывал глаза ладонями и шептал, охваченный страхом: «Господи— Господи…», и Господь сходил к нему с двух изображений — Сердца Господня и Святого епископа, — которые остались висеть над кроватью со времен Сантины (Давиде прикрыл их газетой). Бог представал перед ним в образе простоватого розовощекого юноши со светлой бородкой и какими-то внутренностями в руках, а также нескладного старика в наряде, украшенном символами власти. «Если бы ты был настоящим святым, — обращался к нему Давиде, — то не оделся бы в эти богатые одежды и выбросил бы свой архиерейский посох…» Тут, в который раз за ночь, Давиде снова заснул и увидел сон, но и во сне он ощущал себя лежащим на кровати в своей комнате. Ему приснилось, что, исполняя свою детскую мечту, он ищет чудесный город, о котором вычитал в книгах по истории, географии и искусству. Название города неизвестно, но он является воплощением единства труда, братства и поэзии. Давиде видел изображение этого города в книгах, но вот идет он, идет, а вместо замечательных дворцов встречаются безобразные бетонные строения, тянущиеся до горизонта, еще не законченные, но уже покрытые зигзагообразными трещинами. Улицы между этими строениями завалены камнями и железным ломом, по ним ходят длинные составы вагонов без окон, напоминающие огромных пресмыкающихся. Давиде пробирается по главной улице в поисках короля. Ему трудно ориентироваться, этому мешает черный дым, вырывающийся из вагонов и строений. Слышатся непрерывные гудки и сирены. Ясно, что в строениях находятся заводы и бордели: с улицы видны их внутренности, освещенные прожекторами. Повсюду одна и та же картина: в одних строениях — длинные ряды мужчин в беловатых спецовках, соединенных между собой кандалами. Они окровавленными руками куют цепи из больших железных колец. В других строениях виднеются полуголые женщины, делающие непристойные жесты. Ноги их запачканы кровью. «Только вид крови может привлечь клиентов», — со смехом объясняет Давиде чей-то голос. Он тотчас же узнает короля, который одновременно является проклятым деревом (впрочем, Давиде это было уже известно). Король одет в мундир. Он бегает по бетонному помосту, напоминающему танцплощадку, и безостановочно смеется. Давиде хотел бы о многом его спросить: «Что вы сделали с революцией? Зачем унизили человеческий труд? Почему предпочли красоте уродство?» и т. п., но с ужасом замечает, что он превратился в первоклассника в коротких штанишках, и слова застревают у него в горле, так что ему удается только выкрикнуть: «Почему?» Однако смеющийся король отвечает ему: «Потому что красота — это уловка, придуманная для того, чтобы заставить нас поверить в рай, хотя известно, что все мы прокляты с рождения. Мы таким уловкам больше не верим. Знание — дело чести человека». Он продолжает смеяться в лицо Давиде, истерически вертясь на помосте, и объясняет: «Это — Упа-упа, плоский танец», — произнеся эти слова, он действительно становится плоским и исчезает. Давиде снова видит себя взрослым, на нем длинные брюки и летняя рубашка. Он стоит посреди удивительно красивой колоннады, а перед ним простирается зеленый луг, в центре которого растет дерево с влажными от росы листьями и плодами. Невдалеке слышится шум воды и птичьи голоса. Давиде говорит себе: «Вот это — настоящее, а все прочее мне приснилось», — и он решает оставить под деревом ботинок: проснувшись в одном ботинке, он будет уверен, что это был не сон. Тут он услышал знакомые детские голоса, весело зовущие его из чудесной колоннады: «Давиде! Давиде!» — и внезапно проснулся. Никаких голосов не было, никто его не звал. Горела лампа, он, как и прежде, лежал на кровати, оба ботинка были у него на ногах. За окном было темно, но он не знал, сколько сейчас времени, потому что вечером забыл завести часы. Ему казалось, что он спал долго, но на самом деле прошло не более трех минут.

С этого момента началась новая фаза его бесконечной ночи. Ему больше ничего не снилось, чувства его молчали, но мозг лихорадочно работал, воображая разные сложные коллизии. Давиде не понимал, спит он или бодрствует: по-видимому, одно состояние сменялось другим. Ему казалось, что он рассуждает о сложных философских проблемах, но оказывалось, что речь шла о каких-то счетах, списках белья, сданного в прачечную, записях дат и расстояний. Он упрекал себя, что его ответ королю пришел к нему слишком поздно: «Все, что ты говоришь — неверно, правда заключается как раз в обратном: Бог присутствует во всех живых существах, которые открывают Его секрет через красоту. Красота — это целомудрие Бога». Но для доказательства этого тезиса мозг Давиде прибегал к расчетам октанового числа в бензине и градусов в алкогольных напитках… Теперь его занимал вопрос о превосходстве человека, состоящем в наличии у него разума. Он должен был рассказать своему товарищу Нино о разных способах насилия над человеком и о худшем из них — разрушении разума. Давиде говорил также о различии между разумом и материей, то есть между Богом и природой, установленном, по его мнению, Гегелем и Марксом. Он считал различие это манихейским, то есть кощунственным, как это подтверждает теперь и наука. Тут вступал в спор Бакунин, утверждая (так считал Давиде), что атомное оружие уничтожает также и разум… Потом возобновилась дискуссия с Нино, но она касалась теперь автоматов и пистолетов, их калибров, расчета траектории и т. п. Давиде стал вдруг упрекать друга в том, что тот сам ускорил свою смерть, на что Нино отвечал: «Если не умрешь быстро, то будешь умирать медленно. По мне, медленно еще хуже». И тут они начинали спорить о быстрых и медленных танцах, употребляя английские, испанские, португальские термины, перемежая их сплетнями о половых органах креольских женщин… Подобные темы и множество других роились в мозгу Давиде, сталкиваясь между собой; они то крутились, как колесо, то лопались, как пузыри. Он не мог освободиться от их нашествия, и это казалось ему унизительным… Он читал где-то, что в будущем ученые смогут сколь угодно долго сохранять живым человеческий мозг, отделенный от тела. Он пытался представить себе, как работала бы эта серая масса, не имеющая связей с остальным миром. Наверное, это походило бы на лихорадочное перемалывание отбросов, освещаемое время от времени каким-нибудь ярким воспоминанием, тут же исчезающим… Давиде вспомнил об одной истории: в Турине в научном институте сохраняли живым некое создание женского пола, у которого все части тела, кроме нижней половины туловища и половых органов находились в эмбриональном состоянии… Давиде вдруг вспомнил, неизвестно почему, самый ужасный звук, который он когда-либо слышал: плач молодого немецкого солдата, когда он бил его ногами по лицу. Это воспоминание часто преследовало его как днем, так и ночью: жалкий, почти женский голос, стон умирающей материи. Худшее насилие над человеком — разрушение его разума…

А теперь в мозгу Давиде, освещенная пучком света, возникает его девушка, Д., наголо остриженная, в рабочем халате, задранном до бедер. Она бьется на земле, широко расставив колени… Потом — новая картина: шаткая повозка, из которой торчат гипсовые отвратительно бледные руки и ноги… Потом появляется игрок с медальоном, с двумя рогами на голове, как Моисей. Он бросает карту и говорит: «Ничего не поделаешь, парень. Нет таких действий, против которых не восставала бы совесть…» А вот снова появляется товарищ Нино. Он смеется и стреляет без остановки… А вот фотография тетушки Тильдины. Она корчит гримасу и превращается в Клементе… «Хочу спать, хочу спать», — говорит Давиде.

Невозможность настоящего здорового сна без сновидений мучает его, как новый враждебный ему закон. В голове у него мелькают разные рекламные призывы: Сделай паузу, освежись кока-колой или же: Спи под одеялом Пьюма — ты будешь спать, как король. Давиде взывает ко всем известным ему божествам: Христу, Брахме, Будде и даже Иову. В мозг его постоянно врываются обрывки фраз и разные слова: не хочу думать, хочу спать, проклятое дерево, спокойной ночи, шприц, ночной горшок, комендантский час, внутривенно или в виде таблеток. Все чаще и чаще появляется слово ОРДАЛИЯ. В конце концов Давиде снова проваливается в тяжелый сон, который опутывает его, как сети. Ему снится, что проклятое дерево (а это он сам, Давиде) не только предало настоящую революцию, оно — насильник и убийца. В его кровати лежит невинная девушка, худая, как туберкулезная больная. Груди у нее еще только начинают набухать, но длинные волосы уже седеют. У нее белые тонкие ноги с большими плебейскими ступнями и большой зад. Давиде насилует ее, а когда собирается заплатить, оказывается, что у него в кармане только какие-то странные монеты, кажется, марокканские. Она его не упрекает, только говорит со слабой улыбкой: «Такие не принимают», и тогда он обманывает ее, говоря, что это очень ценные старинные монеты, и бросает их ей на тело. Падая, монеты издают такой звук, как будто кто-то стреляет из автомата.

От этого звука Давиде просыпается (уже начинает светать) и долго исступленно мастурбирует: он надеется, что потом провалится в сон, но несмотря на полное изнеможение, не может заснуть, его мучает стыд. В мозгу Давиде теперь стучит единственное слово — ОРДАЛИЯ. Он припоминает, что слово это, кажется, обозначает «божий суд», который накладывает на человека испытание. Давиде понимает: его «ордалия» заключается в том, чтобы отказаться от всяких наркотиков, включая алкоголь, и согласиться на мучительную привилегию ясности ума, занявшись любым делом: стать рабочим, батраком, писателем, исследователем и доказать своей плотью, что материя и разум едины, и единство это — Бог…

Давиде снова видит себя идущим по земле в полном одиночестве: нет ни его девушки по имени Д., ни товарища Нино, ни родных, ни друзей. Вся земля, от Карибских островов до Сибири, от Индии до Америки, являет собой безотрадную картину, увиденную им в первом сне: фабричные корпуса и окровавленные цепи. Он спрашивает встречных о революции, а они смеются ему в лицо («Нет таких действий, которые не шли бы против совести»). Давиде решает немедленно начать свою ОРДАЛИЮ (Не откладывай на завтра!), он поднимается и, шатаясь, идет к чемоданчику, в котором у него хранятся наркотики. Там лежат красно-черные капсулы снотворного, которое ему уже не помогает (оно погружает его в тяжелый короткий сон, похожий на обморок, оставляя во рту отвратительный привкус). Там есть возбуждающие наркотики для внутривенного укола (именно этот наркотик он ввел себе в туалете остерии). Есть остаток жидкого наркотика, который он купил у одного марокканца вместе с пипеткой. У него же он купил немного опия-сырца — кусочек темного янтаря величиной с грецкий орех… В последнее время он превратился в подопытное животное, испытывая на себе действие различных наркотиков. Теперь, склонившись над чемоданчиком, Давиде смеется и думает: возможно, эти опыты над собственным телом и есть его ОРДАЛИЯ…

В чемоданчике лежит также тетрадка с некоторыми его относительно свежими стихами: он привез ее из Мантуи. Давиде пытается читать, но буквы прыгают у него перед глазами, строчки то удлиняются, то сжимаются, дробясь на бессмысленные слова. «Вот, — говорит он себе, — это — деградация разума. Может, я уже довел себя до сумасшествия… Главное — ПОНИМАТЬ! Основная цель человека — понимать. Прямая дорога к революции — понимание того, что происходит». Давиде готовится к последнему испытанию: он разложит на стуле у кровати все необходимое для инъекции его любимого наркотика — единственного настоящего друга, первого из попробованных тогда, в Неаполе (покой в душе, сон без сновидений), но не сделает укола, будет терпеть. Один вид чудодейственного лекарства вызывает у Давиде нестерпимое желание, он — как щенок перед материнским соском. В этом и состоит ОРДАЛИЯ.

Дрожащими руками Давиде выкладывает на стул наркотик, вату, спички, шприц, ремешок, чтобы перетянуть руку. Но он не прикоснется к ним: испытание началось. «Мы еще будем писать стихи и публиковать их. Теперь свобода слова (хоть и „буржуазная“)… и евреи — такие же люди, как и все…» Он решает, что немного позднее выйдет поесть, но при мысли о пище из желудка поднимается тошнота. Давиде снова ложится на кровать, но ему кажется, что по матрацу бегают какие-то насекомые. На самом деле в комнате нет никаких насекомых, несмотря на грязь и беспорядок: Давиде борется с ними лошадиными дозами ДДТ, сильнейшего инсектицида, появившегося в Италии в конце войны вместе с союзными войсками… Его тело и мозг придумывают разные штучки, чтобы не дать ему заснуть. Солнце уже высоко, день очень жаркий, все тело Давиде покрыто потом, но пот этот холодный, от него бросает в дрожь, он вызывает у Давиде, как и копошение насекомых, чувство отвращения. Мозг его работает уже не так лихорадочно, но при первых проблесках ясности сознания он путается, полный подозрений и тревоги, ворочаясь в кровати и зевая, со страхом встречая наступивший день. В комнате все еще горит лампа. Из-за грязных стекол оконца, завешанного шторой, дневной свет сюда еле проникает, но и он раздражает Давиде. Ему милее ночь, когда на пустынных улицах царит тишина. Теперь же доносящиеся снаружи голоса людей бьются у него в висках, угрожают. «Мама, мама», — произносит Давиде, но эти слова, первые в жизни любого человека, для него лишены теперь смысла после всего того, что сделали с его матерью. Ему кажется, что все дети земли навсегда лишились своих матерей, все птенцы убиты в гнездах. Ему, сироте, хочется, чтобы кто-нибудь спел ему колыбельную, убаюкал его…

В памяти Давиде всплывает эпизод десятилетней давности. В тринадцать лет он был уже довольно высоким, выше своих сверстников, и хотел одеваться, как мужчина. Однажды, вернувшись из города, мать с гордостью преподнесла ему подарок — галстук, купленный ею в самом дорогом магазине Мантуи, где одевались отпрыски местной аристократии. В то время Давиде еще не считал галстук символом буржуазии (он даже сам впоследствии купил пару галстуков), но этот, купленный матерью, ему тогда не понравился. Он презрительно посмотрел на него и сказал довольно резко: «Подари его кому-нибудь другому!» Лицо матери задрожало, она жалко улыбнулась и убрала подарок.

Вот и все! Но сегодня, всплыв со дна памяти, галстук этот снова предстал перед Давиде. Он узнает его: затейливый рисунок на голубой кашемировой ткани. Вот он развевается на ветру среди фашистских символов и нацистских свастик! Со всех сторон острые длинные стрелы сходятся в одной точке: месте убийства его матери. Одна из этих стрел исходит как раз из несчастного галстука. Где он сейчас? Как его забыть? Если бы только Давиде мог заснуть и проспать по-настоящему часов десять, этот гнусный галстук исчез бы вместе с другими кошмарами! Давиде смог бы продолжать жить…

Но сон не приходит. Давиде грубо ругается на дневной свет и на голоса снаружи, не дающие ему заснуть. Он бьет ослабевшими кулаками о край кровати. Все люди на земле — фашисты, они убили его мать, и он — один из них. Ненавидя себя, Давиде ненавидит их всех. Этого чувства он никогда раньше не испытывал, он всегда жалел людей (из целомудрия скрывая жалость под высокомерием), но сегодня в груди его растет ненависть ко всем вокруг. Голоса на улице — это голоса фашистов, врагов, они заперли Давиде и сейчас распахнут пинком дверь, ворвутся в комнатенку, вытащат его и запихнут в грузовик… Давиде знает, что он бредит, что шум на улице — это крики играющих в футбол мальчишек, шарканье ног хозяйки дома, стук ставен и грохот мусорных бачков. Но он не хочет этого знать, не хочет окон и дверей, он хотел бы прервать всякую связь с миром… И средство для этого есть: вот оно, лежит рядом на стуле… Еще один только раз… Давиде смотрит на наркотик, отводит глаза, не желая сдаваться. Но ОРДАЛИЯ, добровольно возложенная на себя этим юношей, слишком тяжела.

Земля с начала дня повернулась еще на четверть оборота. Был понедельник, два часа пополудни. Состояние Давиде ухудшалось. Он забыл о встрече, назначенной им Узеппе (даже если и был еще в сознании, когда назначал ее). Возможно, этой ночью свет двух голубых глаз и промелькнул в комнате Давиде, но он уже ничего не мог изменить.

Понедельник для Узеппе и Красавицы был очень хлопотным днем. В соответствии с разработанным накануне планом они встали раньше обычного и после завтрака сразу направились к реке, надеясь застать Шимо на месте. Узеппе хотел спросить его мнение вот о чем: он собирался пригласить на берег реки одного друга (Давиде), с условием, разумеется, что тот никому не выдаст их тайну.

Они нашли шалаш Шимо все в том же состоянии: часы по-прежнему показывали два часа, а купальник все еще лежал на матраце; значит, Шимо не мог купаться где-то поблизости. Теперь было ясно, что он не спал в шалаше ни в эту ночь, ни в предыдущую. Узеппе не хотел даже и думать о том, что Шимо могли поймать. Возможно, фильм закончился слишком поздно или, задержавшись в пиццерии, ночью он прятался где-нибудь в городе и вот-вот появится, сегодня или, в крайнем случае, завтра.

Красавица была такого же мнения. Обнюхав все вокруг, она уселась перед шалашом. Ее серьезный вид говорил: «Искать бесполезно: его тут нет». И сегодня, чтобы не оставлять Узеппе одного, она не стала купаться. День был жаркий и душный, луга начинали желтеть, но в лесном шатре трава оставалась зеленой и свежей, как весной. Прилетали птицы, но Красавица, разморенная жарой, не обращала на них внимания. Ближе к полудню с соседних деревьев долетел стрекот: вчерашней одинокой цикаде сегодня вторили другие. Со дня на день можно было ожидать концерта всего оркестра.

Прождав напрасно часа два, Узеппе и Красавица потеряли надежду увидеть сегодня Шимо. Они решили вернуться сюда завтра. Около полудня малыш и собака отправились домой. На пустынных и жарких берегах Тибра лишь изредка встречались купальщики, как правило, маленькие дети: был понедельник, к тому же учебный год в школах еще не закончился.

В два часа, после обеда, когда Ида по своему обыкновению прилегла отдохнуть, Узеппе и Красавица отправились к Давиде. Малыш захватил обещанную бутыль вина, которую он то и дело ставил на землю, передыхая. По дороге ему пришла в голову мысль купить другу что-нибудь поесть на те карманные деньги, которые Ида дала ему, как обычно. Он купил немного темного печенья, которое еще и сегодня продается под названием «некрасивое, но вкусное». Продавец плохо завернул покупку, и на полпути печенье выпало из кулька на землю, развалившись на кусочки. «Все равно вкусно», — пролаяла Красавица, утешая малыша, пока тот подбирал печенье.

Было двадцатое июня, канун летнего солнцестояния. Лето, до вчерашнего дня не слишком жаркое, развернулось сегодня во всю свою мощь. Это был час послеобеденного отдыха: улицы опустели, ставни на окнах закрыты, даже радио молчало. Бараки рядом с домом Давиде казались африканской деревней, жители которой спрятались но домам от жары. Редкая трава, которая весной пробивалась тут из-под камней и мусора, сгорела на солнце. От свалки исходил сладковатый запах тления. Единственный голос, который Узеппе и Красавица услышали еще издали, был громкий лай знаменитого Волка, привязанного к забору рядом с бараком, в котором жили его хозяева (по-видимому, их не было дома). Тощая тень от забора не спасала Волка от палящего солнца.

Узеппе, мокрый от пота, на этот раз первым подбежал к двери комнаты и постучал. Изнутри тотчас же донесся хриплый, почти испуганный голос Давиде: «Кто там?!» «Это мы!» — ответил Узеппе. Из-за двери послышалось лишь неразборчивое бормотание. — «Это я, Узеппе! Узеппе и Красавица!» — Никакого ответа. Малыш постучал еще раз: «Вавиде! Ты спишь? Это мы!» — «Кто там? Кто там?!» — «Это мы, Вавиде. Мы принесли тебе вино».

На этот раз внутри послышался какой-то возглас, потом судорожный кашель. Наверное, Давиде был очень болен… Поставив вино на землю возле двери, Узеппе подошел к окну. Красавица, тяжело дыша от жары, шла за ним. — «Вавиде!.. Вавиде! Эй!»

Из комнаты донесся грохот опрокидываемых на ходу предметов. Окошко распахнулось, за решеткой появилось лицо Давиде. Оно было неузнаваемо: перекошенное, с упавшими на глаза волосами, иссиня-бледное с красными пятнами на скулах. Давиде взглянул на Узеппе безжизненными глазами, слепыми от ярости, и крикнул чужим, жутким голосом: «Убирайся отсюда, идиот, вместе со своим паршивым псом!»

Больше Узеппе ничего не услышал. Окно закрылось. Наверняка в этот момент не произошло землетрясения, но Узеппе показалось, что из самого центра Вселенной поднялась огромная волна. Печенье выпало у него из рук и начало летать по воздуху в туче черной пыли вместе с мусором, упавшим забором и стенами домов. Все это сопровождалось доносящимся со всех сторон неистовым собачьим лаем. Узеппе бросился бежать по направлению к дому. Красавица не отставала от него, таща по земле поводок и умоляя: «Подожди, не переходи улицу — видишь, трамвай?! Осторожно: грузовик!.. Не запнись за балку!.. Сейчас ударишься головой о стену!» Когда они оказались на верхней лестничной площадке, с малыша тек пот, как будто он вылез из воды. Не в силах дотянуться до звонка, он начал жалобно звать: «Ма! Ма!», но так тихо, как будто это скулил маленький щенок. Красавица пришла ему на помощь, подав голос. Когда встревоженная Ида открыла дверь, Узеппе бросился к ней, продолжая стонать: «Ма! Ма!», но объяснить ничего не мог. Он боялся оборачиваться, его испуганные глаза, казалось, смотрели в пустоту. Ида приласкала малыша, он немного успокоился, но мать не стала ни о чем его расспрашивать. Весь остаток дня Узеппе не отходил от Иды, вздрагивая при каждом звуке, доносившемся с улицы или со двора. Ида попыталась осторожно расспросить его о причине испуга. Сначала Узеппе пробормотал что-то неразборчивое о «большом, большом» грузовике, который задавил ребенка и загорелся, потом о какой-то темной воде. Но вдруг он с отчаянием крикнул, ударив ее кулаком: «Ты сама знаешь, ма! Ты знаешь!» — и разрыдался.

Около пяти часов вечера западный ветер принес немного прохлады. Узеппе примостился в кухне на полу рядом с Красавицей. Ида услышала, как он засмеялся: собака лизала его в ухо шершавым языком. Смех сына немного успокоил Иду. Все же этот вечер был непохож на прежние летние вечера, когда малыш возвращался с прогулки голодный и говорливый, рассказывая о своем лесе на берегу реки и о друзьях. На этот раз он молчал, то и дело переводил взгляд с Красавицы на мать, как будто прося о помощи или извиняясь за какой-то проступок… Иде с трудом удалось заставить его съесть пару кусочков хлеба, смоченных в молоке. Внезапно яростным жестом он опрокинул чашку с молоком на стол.

С наступлением темноты вернулась духота. Ночью у Узеппе случился приступ. Проснувшись от легкого шума шагов, Ида при свете лампы увидела, что малыш с застывшим взглядом идет по направлению к стене. За мгновение до вопля Узеппе в комнату ворвалась Красавица, распахнув дверь тяжестью тела (Ида не позволяла собаке оставаться на ночь в спальне). Через минуту, после конвульсии, она, как сумасшедшая, принялась лизать голые ноги малыша, неподвижно лежащего на полу. На этот раз приступ длился дольше обычного. Прошло несколько минут (они показались матери вечностью), прежде чем на лице малыша появилась слабая улыбка, возвещавшая о его возвращении. И спал он после приступа на этот раз дольше, чем обычно, с небольшими интервалами, Узеппе проспал больше суток, до утра среды.

Тем временем там, в районе Портуенсе, свершилась судьба Давиде Сегре… Когда в понедельник во второй половине дня Узеппе увидел Давиде в окне, у того уже начиналась агония… пресловутая ордалия завершилась полным его поражением. Вечером кто-то из проходящих мимо услышал доносящиеся из комнаты стоны, но на них не обратили внимания, так как знали, что этот странный юноша иногда разговаривает сам с собой. О чем-то начали подозревать утром, когда увидели в окне зажженную лампу, а на стук в дверь никто не ответил. Кроме того, на земле все еще стояла бутыль с вином, замеченная со вчерашнего вечера (некоторые из местных мальчишек хотели ее забрать, но не осмелились, так как Давиде в округе побаивались). Немного погодя сын хозяйки с помощью куска железа открыл окно (это было совсем не трудно). Отодвинув штору, увидели, что Давиде спит на кровати, обняв подушку и откинувшись назад. Он казался очень худым и даже меньше ростом. Лица не было видно. Поскольку он не отзывался, решили взломать дверь.

Давиде еще еле заметно дышал, но когда попытались его приподнять, он тихонько, по-детски, вздохнул, и дыхание прекратилось.

Его убила передозировка, но, по-видимому, вкалывая себе наркотик, он не хотел умирать. Ему было слишком страшно и холодно, он только хотел выспаться. Он жаждал глубокого-глубокого сна, уходящего за порог холода, страха, угрызений совести и стыда, — сна, похожего на зимнюю спячку ежа, на безмятежность младенца в утробе матери… Есть неодолимое желание заснуть, но существует и желание проснуться, может быть, не сразу, позднее: тогда человек отдает свое пробуждение на волю случая, оно — как некая точка в звездном пространстве, удаляющаяся от Земли со скоростью света.

Мне кажется, Давиде Сегре слишком любил жизнь, чтобы сознательно отказаться от нее. Как бы то ни было, он «не оставил никакой записки».

8

Ни Узеппе, ни Ида, ни Красавица ничего не узнали о последних часах жизни Давиде. Проснувшись после приступа, малыш, как обычно в подобных случаях, не произносил имя друга (разве только один раз, разговаривая с Красавицей?), и Ида не нарушила молчания, хотя и не знала его причины. Она даже не заметила, что бутыль с вином, хранившаяся для дорогого гостя, бесследно исчезла.

После нескольких дней жары небо затянулось тучами, со среды до воскресенья погода стояла дождливая; впрочем, Узеппе не проявлял ни малейшего желания выходить на улицу. После последнего приступа в нем что-то изменилось, взгляд подернулся дымкой, казалось, она обволакивала всего его, так что он путался в пространстве и времени, говоря «вчера» вместо «завтра» и наоборот, принимал их маленькую квартирку за бескрайний луг. В какой-то степени это было следствием гарденала, который Ида снова стала ему давать без его ведома: Узеппе, раньше так охотно принимавший лекарства, с некоторых пор яростно их отталкивал, поэтому Иде приходилось подмешивать лекарства в пищу. Каждый раз при этом она страдала: ей казалось, что тем самым она оскорбляет человеческое достоинство сына, так же как и запирая его в четырех стенах! Поскольку после дневных прогулок с Красавицей Узеппе ночью крепко спал и просыпался утром бодрым и свежим, она, успокоившись, перестала было, вопреки предписанию врача, давать ему лекарства и теперь считала себя виноватой в ухудшении самочувствия сына.

Ида не решалась снова сходить в поликлинику на прием к профессору Маркьонни, одна мысль об этом вызывала у нее суеверный страх. Но в четверг, как только состояние Узеппе позволило ему выходить на улицу, Ида повела его к докторше, которая, как и следовало ожидать, отругала Иду за то, что она не следовала предписаниям профессора. Увидев, что малыш, прежде такой живой, на этот раз сидел неподвижно и на вопросы отвечал невпопад (как если бы находился под действием дурманящего зелья), докторша еще больше рассердилась. Она посоветовала Иде продолжать давать сыну гарденал, но в меньших дозах, чтобы не вызвать астению и депрессию, а также повторить электроэнцефалограмму. Слово это заставило вздрогнуть как Иду, так и Узеппе. Докторша, почти гневно взглянув на них, покачала головой и сказала: «Впрочем, в промежутке между припадками электроэнцефалограмма мало что дает». На самом деле она подумала, что никакое лечение малышу не поможет, что своими советами она лишь вводит Иду в заблуждение. Особенно ее беспокоило выражение глаз Узеппе.

Заметив, что, несмотря на бледность, малыш был загорелым, докторша спросила у Иды, не возила ли она Узеппе на море. Та, сильно покраснев, прошептала ей по секрету, что готовит сыну сюрприз: она копит деньги, чтобы в июле и августе отвезти его в деревню или на море. Докторша посоветовала выбрать деревню где-нибудь в холмистой местности, потому что пребывание на море могло усилить нервозность малыша. Потом она вдруг тоже покраснела и начала говорить о том, что причиной нынешнего состояния Узеппе могла быть смена зубов и что потом он будет чувствовать себя лучше…

В общем, несмотря на обычный неласковый прием, Ида вышла от докторши с надеждой в сердце. Еще спускаясь в лифте, она не удержалась и поведала сыну об ожидавшем его летом сюрпризе, но Узеппе, всегда мечтавший о поездке на море как о чем-то несбыточном, посмотрел на мать своими огромными глазами и ничего не ответил, как будто не понял, о чем идет речь. Однако Ида почувствовала, как его ручка дрогнула у нее в ладони, и это немного успокоило ее.

Докторша, подойдя к окну кабинета, увидела, как мать и сын выходят на улицу. При виде этой маленькой дрожащей женщины, которая выглядела лет на двадцать старше своего возраста, и ребенка, который в шесть лет казался четырехлетним малышом, она вдруг подумала: «Этим двоим жить осталось недолго…» На самом деле в отношении одного из них она ошибалась.

В субботу Ида позвонила докторше по телефону и робким старческим голосом, заранее извиняющимся за беспокойство, сообщила, что со вчерашнего дня даже уменьшенная доза лекарства вместо того, чтобы успокоить Узеппе, оказывает на него обратное действие: малыш становится нервным, по ночам плохо спит, просыпается от малейшего шороха. Иде показалось, что докторша отвечала нерешительно, смущенно. Она посоветовала еще больше уменьшить дозу лекарства и сообщить ей о результатах не позднее понедельника. Потом она вдруг предложила Иде пойти еще раз на консультацию к профессору в ее сопровождении, не откладывая, как только профессор сможет их принять… Ида приняла предложение с благодарностью: ей почему-то показалось, что присутствие докторши разрушит холодную официальность профессора, в которую он был одет, как в панцирь, и которая так ее пугала. Но в то же время Ида видела докторшу на другом конце провода: ее белый полурасстегнутый халат, ее гладко зачесанные назад и собранные в узел волосы, ее живые, обведенные темными кругами глаза, которые таили в себе приговор ее малышу… Ида не осмелилась ни о чем расспрашивать докторшу, но ей показалось, что та из жалости о чем-то умалчивает. Странное дело, она напоминала Иде ее мать Нору и одновременно кошку Росселлу, ей хотелось прижаться к этому чужому человеку, как к родной, и попросить: «Помоги! Я так одинока!..», но Ида пробормотала только: «Спасибо… спасибо…» «Не стоит! Значит, договорились», — сухо проговорила докторша. Она и себе не смогла бы объяснить, что прочла во взгляде Узеппе во время последнего визита. Это было какое-то экзотическое слово, обозначающее, однако, нечто вполне реальное и неотвратимое: своим взглядом малыш, сам того не понимая, говорил всем: «Прощайте».

Возможно, кому-то покажется бесполезным занятием описывать последние два дня жизни Узеппе (тем более, что конец уже известен), но не мне. Жизнь каждого из нас заканчивается одинаково, и два дня страданий такого малыша, как Узеппе, стоят годов. Позвольте же мне побыть еще немного рядом с моим маленьким героем, прежде чем вернуться в мир взрослых…

Учебный год заканчивался, но и после прекращения уроков у учителей оставались в школе различные дела и обязанности. Ида, по-прежнему опасаясь потерять место, каждое утро отправлялась в школу, сделав до этого необходимые покупки. К тому же она возвращалась с работы пораньше (Узеппе только еще просыпался), а если задерживалась, то звонила от секретарши по телефону, чтобы услышать его голосок: «Алло, кто говорит?»

Она радовалась, что плохая погода и недомогание Узеппе освобождали ее от неприятной необходимости запирать дверь на ключ. Было ясно, что при его нынешнем самочувствии малышу нельзя было, как раньше, выходить на улицу, но Ида не осмеливалась открыто сказать ему об этом: такой запрет прозвучал бы для него как приговор. Между ними установилась некая молчаливая договоренность, к тому же Узеппе, казалось, боялся теперь выходить из дома (по дороге к докторше он дрожал, Иде пришлось вести его, прижав к себе).

Красавица раза три в день спускалась на улицу, чтобы справить свою собачью нужду. Узеппе ожидал ее возвращения, тревожно выглядывая в кухонное окно. Собака старалась не задерживаться, не поддаваясь на разные искушения, которые подстерегали ее на улице. Как только Узеппе видел, как она входит во двор, он тут же бросался к двери, побледнев от волнения, как будто Красавица возвращалась из дальнего путешествия.

С пятницы, когда Ида уменьшила дозу лекарства, малыш стал живее, кожа его приобрела здоровый оттенок, окутывавший его туман рассеялся. От него исходил теперь какой-то трепетный свет, ореолом окружавший его тельце, отчего черты лица казались несколько расплывчатыми, а голос напоминал звук маленького серебряного колокольчика. Он то и дело улыбался, глаза его были полны удивления, как у выздоравливающего после долгой-долгой болезни. Ему хотелось ласки, он прижимался к матери, как котенок, или вел себя, как влюбленный: брал руку Иды, проводил ею себе по лицу, целовал платье, спрашивая: «Ты меня любишь, ма?» Ида снова заговорила с Узеппе об отдыхе в деревне: одна ее коллега посоветовала ей поехать в Вико, недалеко от Рима: там свежий воздух и красивый лес, а поблизости — озеро и ферма по разведению лошадей. Там можно было недорого снять комнату. «А Красавица тоже поедет с нами?» — встревоженно спросил Узеппе. «Конечно, — поспешила успокоить его Ида, — мы поедем втроем, на междугороднем автобусе». Малыш просиял. Немного позднее, путаясь во времени, как с ним это бывало в последнее время, он заговорил о Вико так, как будто они уже побывали там: «Когда мы были в Вико, Красавица играла с овцами, гонялась за лошадьми и бегала по берегу моря!» (Он не мог понять, что моря там не было: отдых без моря казался ему невозможным.) «Волков там не было!» — добавил он с довольным видом и засмеялся. В его рассказах о Вико в прошедшем времени было что-то провидческое: он, казалось, предчувствовал, что ему там не бывать, как в некоем сказочном царстве за семью морями.

Неизвестно, что из событий, предшествовавших приступу, сохранилось у него в памяти. Возможно, воспоминания о Давиде, о Шимо лишь смутно мелькали в его голове. Утром в воскресенье (это было последнее воскресенье июня) он взял карандаш и бумагу и принялся рисовать. Он хотел нарисовать снег, но растерялся, потому что для этого ему не хватало цветных карандашей. Ида сказала: «Ты помнишь, когда выпал снег, все вокруг было белым». Узеппе рассердило невежество матери: «Снег, — сказал он, бывает разных цветов, разных, разных, разных». Потом малыш, забыв о снеге, стал рисовать что-то с большим старанием, при этом выражение его лица постоянно менялось: он то улыбался, то грозно хмурил брови, то высовывал язык. Рисунок этот, оставшийся потом лежать на кухне, на взгляд непосвященного представлял собой лишь замысловатое переплетение непонятных линий.

В этот момент с окрестных колоколен раздался полуденный звон колоколов, который почему-то испугал Узеппе. Забыв о рисунке, он подбежал к матери и, уцепившись за нее, спросил неуверенно: «Сегодня воскресенье?» — «Да, воскресенье, — ответила Ида, довольная тем, что он не перепутал дни, — видишь, я не ушла в школу. А на десерт я купила тебе булочки с кремом». — «Я не пойду на улицу, не пойду, ма!» — почти крикнул Узеппе. «Нет-нет, ты останешься дома, со мной… не бойся…»

Почти сразу после обеда небо уже несколько дней затянутое тучами вдруг прояснилось. Ида, как обычно, прилегла немного отдохнуть и сквозь дрему услышала какой-то шум в прихожей. «Кто там?» — спросила она сквозь сон. «Это Красавица, она просится выйти», — ответил Узеппе. Действительно, как обычно в это время, собака тихонько скреблась в дверь и повизгивала, просясь на улицу. Все эти последние дни выпускал и впускал ее Узеппе… Ида, ни о чем не подозревая, заснула тяжелым послеобеденным сном, а Узеппе, выпустив собаку, остался стоять в нерешительности рядом с приоткрытой дверью. Ему казалось, что он должен был что-то сделать. Он вышел на лестничную площадку и закрыл за собой дверь. В руках у него был поводок, который он машинально снял с вешалки в прихожей, где тот обычно висел.

Через небольшое окно на площадку залетал свежий ветерок: как дурашливый жеребенок он носился по небу за облаками, разгоняя их. У Узеппе вдруг сильно забилось сердце, но не потому, что он нарушал некую молчаливую договоренность с матерью (об этом он даже не думал), а от радости жить! Его дремлющая память вдруг проснулась, но дни он по-прежнему путал. Конечно, было воскресенье, но Узеппе думал, что это было воскресенье предыдущей недели… В это время он обычно направлялся с Красавицей в лесной шатер… Собака побежала впереди, а малыш, бормоча что-то себе под нос, спустился по лестнице вслед за ней… Так Узеппе вышел на свою последнюю в жизни прогулку. Старая привратница дремала в своей комнатке, уронив голову на руки. При выходе со двора Узеппе, как обычно, взял собаку на поводок. Мы знаем, что в голове у Красавицы были часы, но календаря там не было, поэтому она радостно запрыгала, готовая идти с малышом на берег реки, где Шимо назначил им встречу. Красавица, как и малыш, рассчитывала, по-видимому, застать Шимо в его шалаше! Почему ее обычная рассудительность не подсказала ей на этот раз отговорить малыша идти на реку? По-видимому, и ребенок, и собака на какое-то время забыли о печальных событиях прошедшей недели.

В небе плыли разорванные и преследуемые ветром облака, улицы и проспекты казались шире, как если бы ветер распахнул створки огромных, уходящих в небо дверей. Облака не всегда затемняют небо, иногда они его озаряют: все зависит от их движения и массы. На этот раз солнце не было ими закрыто, его лучи вычерчивали в соседних облаках наполненные светом пропасти и пещеры, которые исчезали под новым порывом ветра. Узеппе слышал солнечный шум облаков. Лучи света двоились или разлетались осколками, в плывущих белых громадах образовывались темные и светлые туннели, небольшие комнатки с горящими свечами, голубые окна, которые то открывались, то закрывались.

Как и всегда в это время дня, улицы были полупустыми, немногочисленные машины и редкие прохожие двигались почти бесшумно… Нередко на нервных и ослабленных болезнью людей успокоительные лекарства, особенно в небольших дозах, оказывают возбуждающее действие наподобие алкоголя. Узеппе находился в состоянии живительного опьянения, как сорванная веточка, поставленная в воду. Его сознание и память потихоньку пробуждались, но события последней недели все еще прятались в тени: он вспоминал о Давиде, но о таком, каким он знал его до того ужасного понедельника. Воспоминание это вызывало у Узеппе какое-то смутное мучительное беспокойство, но предусмотрительная природа старалась зарубцевать эту рану. По дороге, разговаривая с Красавицей, Узеппе пару раз намекнул о назначенной им Давиде встрече, но Красавица возразила: «Нет, нет! Он не назначал нам никакой встречи!» Нахмурив брови и подозрительно взглянув на собаку, Узеппе сказал: «Назначал! Ты что, не помнишь?» Тогда Красавица принялась плясать вокруг него, повторяя на разные лады: «А сейчас мы идем к Шимо!» — так делают няньки («Смотри, птичка летит!»), чтобы отвлечь ребенка и, пользуясь моментом, заставить его проглотить еще одну ложку каши.

Когда они пришли на берег реки, небо было ясным и лучезарным, все облака собрались на горизонте, образовав длинную горную цепь. После недавних дождей земля еще не успела просохнуть, да и вода казалась мутноватой, а берег пустынным. Увидев воду, Узеппе инстинктивно подался назад. Он вспомнил об обещании Шимо научить его плавать и о том, что по воскресеньям фильм начинался в три часа: наверное, они пришли слишком поздно, Шимо уже ушел. Красавица подтвердила: начало четвертого. Подходя к шалашу, Узеппе не надеялся встретить там сегодня своего друга.

Войдя внутрь, они поняли, что кто-то тут побывал в отсутствие Шимо: все было перевернуто вверх дном. «Это пираты!» — воскликнул Узеппе в крайнем возбуждении. Содержимое матраца, включая пятнистый балахон, валялось на земле рядом с наматрасником. Будильник и фонарик исчезли, огрызок свечи по-прежнему стоял на своем месте. К счастью, главные сокровища, спрятанные Шимо в матрасе, тоже сохранились: прежде всего, небезызвестная медаль Джиро дʼИталия, хоть и без обертки (она валялась тут же), но в хорошем состоянии, а также застежка от обуви и разноцветная расческа. В голове Узеппе хранился полный перечень богатств Шимо: почему-то исчез лишь сломанный стеклоочиститель. Кроме того, не было баночек с консервами, но их мог съесть и сам Шимо.

Тщательно обнюхав все вокруг, Красавица решительно отвергла версию о нашествии пиратов. Судя по запаху, тут побывал только один человек, который, возможно, укрывался в шалаше от дождя: сильно пахло мокрой одеждой. Кроме того, пахло овцой и старостью: наверное, в шалаш заходил старый пастух, к тому же лысый, иначе он взял бы расческу.

Расстроенный Узеппе все же улыбнулся с облегчением: старый пастух был не так опасен, как шайка пиратов, которая, конечно, не ограничилась бы кражей какой-то мелочи: малыш прекрасно помнил, какие злодеяния (по рассказам Шимо) они совершали! Узеппе принялся приводить в порядок имущество Шимо, разбросанное по земле: полой майки обтер медаль, завернул ее в бумагу и спрятал вместе с пятнистым балахоном и другими вещами в наматрасник. Среди прочего он наткнулся на плавки Шимо, затвердевшие от влаги, и вдруг страшное подозрение (которое он раньше гнал от себя) пронзило малыша: Шимо больше не жил в шалаше… В этот момент Красавица, тщательно обнюхивавшая матрас, заявила безапелляционным тоном опытного сыщика: «Запах Шимо трехчасовой давности! Наш друг был здесь еще три часа назад!»

Увы, все было не так: то ли нюх на этот раз подвел Красавицу (такое может случиться с любым сыщиком, даже самым опытным), то ли она блефовала или даже бессовестно лгала, догадавшись об опасениях Узеппе, чего нельзя исключать, поскольку животными иногда руководит некий божественный дух… Как бы то ни было, заявление Красавицы успокоило малыша, и он рассмеялся с облегчением.

Было решено, что сегодня Красавица присмотрит за шалашом, чтобы у Шимо больше ничего не украли. Наведя порядок, малыш и собака отправились в лесной шатер. Небо было теперь ясным и светлым до самого горизонта. Взобравшись на свое привычное место на дереве, Узеппе услышал множество птичьих голосов, которые пели хорошо знакомую ему песенку: «Это шутка, это шутка, это просто шутка…» Странно, но самих певцов не было видно, а их голоса, хоть и многочисленные, звучали еле слышно, как будто они пели свою песенку Узеппе на ухо, не желая, чтобы ее слышали другие. Заинтригованный малыш вертел головой, пытаясь разглядеть певцов, но внизу он видел только Красавицу, а вверху — лишь стаи ласточек, бесшумно скользящих по воздуху. В конце концов, как это иногда случается, когда долго смотришь в одну точку, Узеппе показалось, что в небесном своде отражается земля: нечто похожее ему снилось в прошлую субботу, но поскольку он забыл о том сне, нынешнее зрелище вызвало у него двоякое ощущение — сиюминутного присутствия и неясного воспоминания. Думаю, что на память ему пришли услышанные от Давиде слова о «тропических джунглях, поднимающихся из воды», потому что отраженная в небе земля казалась ему подводным лесом, населенным сказочными животными, которые одновременно плавали и порхали среди ветвей. Издали они казались Узеппе очень маленькими, похожими на крошечных речных рыбок и птичек, которых продают на рынках в маленьких клетках и стеклянных банках. Но по мере того, как глаза Узеппе привыкали, он начал узнавать в них многочисленных двойников своей племянницы Нинуччи и племянников Шимо, как в том забытом им сне. Они не издавали звуков (по крайней мере отсюда их голосов не было слышно), но говорили с помощью телодвижений, и понять их речь не составляло труда: даже если слова были несколько другими, смысл их был тот же — «Это шутка, это шутка, это просто шутка…»

Картина эта очень развеселила Узеппе, и когда она исчезла, малыш тут же сочинил стихи:

Солнце — как огромное дерево с гнездами на ветках.

Оно поет как цикада и как море

И играет с тенью, как кошечка.

Услышав слово «кошечка», Красавица подняла уши и весело залаяла, прервав чтение стихотворения, последнего в жизни Узеппе…

После созерцания миража или какого-либо видения истинные размеры предметов и явлений восстанавливаются не сразу, в течение некоторого времени зрение и слух могут ввести в заблуждение. С берега до Узеппе вдруг донеслись громоподобные голоса, и он увидел, как несколько великанов выходят из огромной лодки. «Пираты!» — воскликнул он и мгновенно спустился на землю. Встревоженная Красавица помчалась впереди него по направлению к шалашу Шимо. Подбежав на близкое расстояние, они спрятались за небольшое возвышение на краю лощинки. Красавица, готовая к атаке, издавала грозное рычание, но Узеппе заставил ее замолчать, вспомнив слова Шимо о том, что пираты «убивают животных».

Маловероятно, что это была знаменитая банда, орудующая по берегам реки. Из лодки (старой двухвесельной посудины, привязанной теперь в камышах) вышли шесть или семь мальчишек, на вид не старше четырнадцати лет, а двое из них были совсем маленькими, как первоклашки. Никто из них не соответствовал внешности ужасного главаря банды — Аугусто, да мальчишки и не произносили этого имени, когда громко переговаривались между собой. Если и был у них главарь, то им мог быть тщедушный и мрачный подросток по имени Раф, который, однако, скорее сдерживал их, чем подстрекал, обращаясь с ними свысока, как с детворой. Это были скорее всего обыкновенные уличные мальчишки, многие из которых еще распускали нюни под оплеухами матерей.

Но Узеппе и Красавица не сомневались в том, что это были знаменитые пираты, убийцы и грабители, враги Шимо. Готовая к бою Красавица напряженно стояла, подняв уши и вытянув хвост параллельно земле: в ней заговорил инстинкт предков, когда в сумерках из глубины степи к стаду приближалась стая волков.

Было жарко, мальчишки сразу же разделись и полезли в воду. До Узеппе долетали плеск и крики купающихся, которые казались ему громогласными. «Стоять!» — то и дело приказывал он собаке, дрожа всем телом, но твердо держась на ногах, как Гаврош на баррикаде, ожидая сигнала к штурму. Сигнал этот поступил около половины пятого, Узеппе показалось, что ложбинку и кустарник окутало черное облако дыма. Голоса пиратов приближались: «Пьеро! Мариуччо! Идите сюда! Шевелите ногами! Раф!»

Неизвестно, каковы были их намерения, возможно, они купались здесь впервые и просто хотели осмотреть местность… Узеппе увидел их гигантские силуэты, они приближались к лощинке. «Стоять!» — повторил он, дрожа, и побежал за камнями, которыми Шимо подпирал дверь шалаша. «Не хочу! Не хочу!» — бормотал он, побагровев от гнева. Взбежав на вершину холмика, он яростно крикнул приближающимся пиратам: «Убирайтесь отсюда! Убирайтесь!», а затем, перейдя на их язык (которому он давно научился на улице), в бешенстве добавил: «Шайка засранцев! Говнюки! Шлюхины дети!»

Зрелище этого красного от ярости пигмея, собиравшегося с помощью двух камешков прогнать шайку разбойников, было поистине комичным. Мальчишки не приняли его всерьез. Младший из них (почти ровесник Узеппе) сказал ему, ухмыляясь с видом превосходства: «Что ты о себе возомнил, клоп?» Другие тоже смотрели на Узеппе, посмеиваясь, но в этот момент Раф крикнул, останавливая их на середине луга: «Осторожно: собака!»

На холмике рядом с Узеппе появилась Красавица. Ее трудно было узнать в страшном чудовище, которое заставило шайку остановиться: пасть ее была открыта, хищные клыки обнажены, глазищи походили на два стеклянных шара, уши, вытянутые в треугольник, зрительно увеличивали и без того огромную голову. Ее низкий рык был страшнее воя. Она стояла рядом с Узеппе, как огромная глыба, все мышцы ее тела, готового к прыжку, напряглись. Послышались возгласы: «Собака бешеная, укусит!», а один из мальчишек наклонился, поднял с земли камень (так, по крайней мере, показалось Узеппе) и с угрожающим видом стал приближаться к Красавице. Лицо Узеппе исказилось, он прокричал: «Не хочу! Не хочу!» и с яростью швырнул камни в направлении врагов, не попав ни в одного из них.

Трудно описать последовавшую за этим схватку, такой она была короткой: всего несколько секунд. Можно предположить, что Красавица бросилась вперед, а Узеппе — за нею, чтобы защитить ее. По-видимому, пираты окружили дерзкого малыша и в качестве наказания пару раз ударили его, однако странное выражение, появившееся на лице Узеппе, заставило одного из них крикнуть: «Не трогайте его! не видите — это слабоумный!» В этот момент случилось нечто, потрясшее маленьких разбойников своей необъяснимостью: когда на лице Узеппе появилось это необычное выражение (рот открылся, глаза застыли), с собакой произошла неожиданная перемена: вся ее свирепость вдруг пропала, она подбежала к малышу, как овца к раненому ягненку, и тихонько заскулила. Из всех присутствующих только ей одной была известна причина вопля, вырвавшегося из сдавленного горла малыша, который тут же упал навзничь, на склон лощинки. Мальчишки стояли, переглядываясь и не решаясь подойти к краю лощинки, откуда доносились глухие хрипы: они думали, что Узеппе умирает. Когда наконец Раф и еще один подросток подошли и взглянули, они увидели, что малыш неподвижно лежит на земле, лицо его было мертвенно-бледным, с губ стекала струйка кровавой пены. Собака бегала вокруг него, издавая жалобные стоны.

Мальчишки подумали, что они убили Узеппе. Побледневший Раф обернулся и сказал: «Уходим! Надо побыстрей смываться отсюда. Шевелитесь, чего застыли?» Послышался шум быстро удаляющихся по направлению к берегу шагов, отдельные возгласы («А что я такого сделал? Это ты его ударил!.. Никому ни слова!») и плеск воды под веслами… На этот раз, когда Узеппе открыл глаза и, как обычно, задумчиво улыбнулся, возле себя он увидел только Красавицу. По едва заметным переменам в выражении лица можно было проследить этапы его «возвращения к жизни». Вдруг он повернул голову и с опаской огляделся. Красавица незамедлительно объявила ему: «Никого нет! Они ушли!»

«Ушли!» — повторил Узеппе, успокаиваясь, но тут же на его лице появилось совсем иное выражение: он попытался улыбнуться, а вышла скорее жалобная гримаса. Не глядя на Красавицу, он спросил: «Я… упал?»

Собака, чтобы отвлечь малыша, несколько раз лизнула его, но он оттолкнул ее и, закрыв лицо рукой, произнес, всхлипывая: «Они видели меня… Теперь они знают…» Узеппе пошевелился, чувствуя, что трусы у него были мокрыми (как обычно при приступах). Его мучила мысль о том, что пираты могли это заметить.

Но глаза малыша уже начинали закрываться, на него напала привычная в таких случаях сонливость. Дул легкий западный ветерок, как будто кто-то махал веером. День был таким прозрачным, что даже в продолговатой тени шалаша отражалось небо. Плеска весел больше не было слышно. И тут Красавица не сдержалась и громким лаем восславила их подвиг — так, как она его понимала. До Узеппе одинокая собачья ода доходила уже сквозь сон, и бирюзовая голубизна неба застряла у него в ресницах. Наверное, ему казалось, что это победная труба звучит на поле боя среди развевающихся знамен.

Простота собак, по правде сказать, иногда доходит до глупости: Красавица, фантазерка по природе, так истолковала случившееся:

ВОЛКИ БЫЛИ ПОБЕЖДЕНЫ И ОБРАТИЛИСЬ В БЕГСТВО, ОТКАЗАВШИСЬ ОТ ОСАДЫ ШАЛАША. СХВАТКА ЗАВЕРШИЛАСЬ ПОЛНОЙ ПОБЕДОЙ УЗЕППЕ И КРАСАВИЦЫ!

Пролаяв эту новость на все четыре стороны, довольная и уставшая от переживаний, Красавица заснула рядом с Узеппе… Когда находящиеся у нее в голове часы сработали и она проснулась, солнце уже клонилось к закату. Узеппе крепко спал, ровно дыша полуоткрытым ртом, его бледные скулы порозовели. «Просыпайся, пора возвращаться!» — позвала Красавица, но малыш лишь приоткрыл глаза, полные сна и нежелания двигаться, и снова закрыл их.

Красавица, не без угрызений совести, попробовала все-таки разбудить его, толкая лапой и таща зубами за майку. Но Узеппе лишь перевернулся два-три раза и, почти со злостью оттолкнув собаку, пробормотал: «Не хочу! Не хочу!», снова проваливаясь в сон.

Красавица немного посидела рядом, потом встала, терзаемая сомнениями: с одной стороны, она обязана была оставаться с Узеппе, но, с другой, ей следовало вернуться домой в урочный час, как в другие вечера… В эту самую минуту в квартире на улице Бодони Ида проснулась от своего необычно долгого сна.

Раньше Ида никогда так долго не спала после обеда: по-видимому, постоянное недосыпание в течение последних ночей подкосило ее. Сегодняшний ее сон был глубоким и безмятежным, как в детстве. Только в самом конце ей приснилось вот что:

Держа за руку маленького мальчика, она стоит перед воротами большого порта. У причала находится готовый к отплытию огромный корабль, а за ним простирается безграничный океан, спокойный и прохладный, голубой, как утреннее небо. Ворота охраняет суровый, похожий на тюремщика, человек в военной форме. Возможно, что мальчик — это Узеппе, а может, и не он, но похожий на него. Они — бедные, на них рваная одежда, и сторож отталкивает их от ворот, потому что у них нет билетов. Но вдруг малыш роется грязной ручонкой в кармане и достает оттуда какой-то маленький золотой предмет — то ли ключик, то ли камешек, то ли ракушку. Во всяком случае, предмет этот — пропуск в порт, поскольку сторож, взглянув на него, тотчас же, хоть и неохотно, открывает ворота. Довольные Ида и малыш поднимаются на корабль.

В этот момент Ида проснулась и сразу же почувствовала, что в квартире царит необычная тишина. Увидев, что комнаты пусты, она, охваченная паникой, бросилась вниз в чем была: после обеда она спала, не раздеваясь. На ней было старое домашнее платье, потертое и запачканное, с пятнами пота под мышками, а ноги она сунула в шлепанцы, которые еще больше, чем обычно, затрудняли ходьбу. Она даже не пригладила волосы. Ключи от квартиры и крохотный кошелек лежали у нее в кармане.

Привратница сказала, что никого не видела: было воскресенье, и она иногда отлучалась со своего поста. Ида, не дослушав ее, выбежала на улицу, громко зовя Узеппе по имени, как обезумевшая. Прохожие останавливались и принимались расспрашивать ее, а она, лихорадочно оглядываясь по сторонам, отвечала, что ищет ребенка с собакой, но от помощи и советов отказывалась. Она была почти уверена, что ее малыш лежит где-то, сраженный новым приступом болезни… может быть, раненый… может быть, окруженный чужими людьми… С некоторых пор Иду преследовал лишь один страх, занозой сидевший у нее в мозгу: что малыш упадет. Каждый день, оставляя клетку открытой, она бросала вызов болезни: хоть во время этих счастливых летних прогулок не трогай его, не унижай достоинство маленького человечка! Сегодня сбывались самые худшие ее опасения: болезнь, воспользовавшись тем, что Ида заснула, нанесла малышу предательский удар в спину.

Обежав окрестные улицы, Ида поняла, что искать малыша нужно было в знаменитом лесу на берегу реки, о котором он столько ей рассказывал. Она помнила из его рассказов, что с улицы Мармората он сворачивал на Вьяле Остиенсе и шел до площади Базилики… Ида бросилась на улицу Мармората. Лихорадочно устремившись к цели, она не видела и не слышала ничего вокруг. Она прошла уже две трети этой улицы, когда впереди нее раздался громкий радостный лай.

Мучимая сомнениями, Красавица тем не менее решилась сбегать домой, чтобы позвать Иду. Ее собачье сердце разрывалось на части: там, в лощинке, она оставила спящего Узеппе одного, поэтому встреча с Идой несказанно обрадовала ее.

Никаких объяснений не потребовалось. Ида подобрала с земли поводок, и собака потащила ее туда, где, она была уверена, находился малыш. Ида не могла идти быстрее, то и дело спотыкалась, к тому же шлепанцы доставляли дополнительные неудобства. Для Красавицы это было настоящим мучением: она то и дело нетерпеливо дергала поводок. Когда они, наконец, добрались до берега реки, Ида выпустила его из рук, и Красавица побежала вперед, то и дело останавливаясь и поджидая хозяйку. Хоть она и торопилась добежать до места, вид у нее не был грустным, скорее, наоборот, веселым и подбадривающим, и это немного успокаивало Иду. Она была слишком взволнована, чтобы рассматривать окружающую местность, но ей казалось, что все вокруг отмечено присутствием ее малыша: часы, проведенные им тут, вставали перед ней, как цветные миражи. Казалось, она слышит его счастливый смех, которым он благодарит ее за свободу и доверие.

Ида спрашивала себя: «Что я сейчас увижу?», и вопрос этот так измучил ее, что когда Красавица остановилась и пролаяла: «Иди скорей! Он здесь!», Ида еле держалась на ногах. Собака на мгновение исчезла из виду за краем лощинки, но тут же снова появилась, торопя Иду. В ее зове слышались торжествующие нотки. Поднявшись на возвышение, Ида посмотрела вниз, и от сердца у нее отлегло: Узеппе стоял на пороге шалаша и улыбался ей.

Когда Красавица убежала за Идой, Узеппе проснулся. Возможно, он подумал, что все бросили его: в его улыбке еще читалась некоторая тревога. Чтобы в случае необходимости защищаться от врагов, он вооружился палкой. Теперь он сжимал ее в руке и ни за что не хотел с ней расстаться. Он еще казался осоловелым ото сна, но мало-помалу в памяти его всплыла недавняя схватка с пиратами. Он бегло осмотрел шалаш и остался доволен тем, что никто ничего не тронул, не устроил ни погрома, ни пожара. Вернувшись вечером после фильма и пиццерии, Шимо найдет свое жилище в полном порядке (а что касается будильника, украденного лысым пастухом, то щедрые педики подарят ему новый). Узеппе пробормотал что-то весело и невнятно. Ида разобрала лишь: «Никому ничего не говори, ма!» В лучах заходящего солнца щеки малыша казались розовыми, а глаза светились радостью, но когда пришла пора идти домой, он вдруг заупрямился. «Давай переночуем сегодня здесь!» — попросил он Иду, пуская в ход свою самую обворожительную улыбку, и только мольбы матери заставили его уступить. Но от усталости и сонного состояния он еле держался на ногах и не мог идти сам. У Иды тоже не было сил, чтобы взять его на руки. В кошельке у нее лежало немного денег, достаточно, чтобы проехать на трамвае от Сан Паоло до дома, но до Сан Паоло надо было еще как-то добраться. Выручила Красавица, подставив малышу спину.

Так они и шли: Узеппе, сидя верхом на Красавице, как на маленькой лошадке, прижимался головой к боку матери, которая одной рукой поддерживала его. Пройдя несколько шагов, они оказались у лесного шатра. Малыш, уже засыпающий, разжал, наконец, кулак, и палка упала на землю. Наступил вечер, и под потолок шатра, в кроны деревьев, слетелись птицы. По-видимому, это были скворцы: именно отцы скворцовых семейств имеют обыкновение собираться вместе и устраивать концерты. Нынешний был презабавен: один хорист насвистывал, другой выводил рулады, третий заливался трелями, четвертый чмокал клювом; потом они передразнивали друг друга и даже копировали голоса других пернатых собратьев, вплоть до молодых петушков и цыплят. Узеппе никогда не был здесь раньше в столь поздний час, и концерт этот стал для него приятным сюрпризом: он радостно рассмеялся сквозь сон. Трио Красавица-Ида-Узеппе продвигалось так медленно, что этот вечерний концерт еще долго сопровождал их…

В Сан Паоло Ида и Узеппе с помощью незнакомых людей сели в трамвай, а Красавице пришлось бежать сзади него. Узеппе спал у матери на коленях, и ей показалось, что тельце сына еще уменьшилось в размерах. Вдруг она вспомнила свою первую с ним поездку на трамвае, когда она везла его, новорожденного, от повивальной бабки Иезекиили в районе Сан Джованни.

Впоследствии район этот, как и район Сан Лоренцо, как богатые кварталы вокруг Виа Венето, стали вызывать у нее страх. С той поры, когда отец пел ей «Милую Аиду», мир вокруг Идуццы Рамундо сильно сузился.

От Сан Паоло до Тестаччо путь был недолгим. На каждой остановке Красавица, чтобы показать, что она не отстала от трамвая, подпрыгивала к окну, почти доставая до него мордой. Пассажиры смеялись. В соревновании с трамваем Красавица победила: когда Ида и Узеппе вышли на своей остановке, собака уже ждала их там.

Труднее всего было подняться по лестнице на последний этаж. Привратницы на месте не было, наверное, она ужинала. Застенчивость Иды, как обычно, не позволила ей обратиться к кому-нибудь за помощью. Так они и поднимались, прижавшись друг к другу, как раньше на берегу Тибра. Узеппе спал, изредка бормоча что-то неразборчивое. Пряди волос падали ему на глаза. По радио уже передали вечерние новости, теперь из приемников доносились звуки эстрадной программы.

Из-за своего долгого послеобеденного сна ночью Ида никак не могла уснуть. Через два дня работа в школе заканчивалась, но уже завтра утром, не откладывая, надо было, как и договаривались, позвонить докторше, а потом, возможно, решиться на новый визит к профессору Маркьонни, хотя она знала, что малышу это было так же неприятно, как и ей. Она представляла себе, как они с Узеппе снова идут по больничным коридорам, которые казались ей теперь извилистой белой полосой, а по сторонам ее слышатся крики сумасшедших… Потом перед ее глазами встали крохотные, как в перевернутом бинокле, деревенские виды их с Узеппе каникул в Вико, а затем — снова больничные стены, кабинет электроэнцефалографии… Но вскоре неясное завтра отступило на второй план, Ида погрузилась в сегодняшнюю ночь, спокойную и тихую, которая, казалось, должна была длиться вечно.

Узеппе мирно спал, Красавица тоже, растянувшись на полу около кровати, а Ида все еще не ложилась. Как зачарованная, стояла она на коленях перед кроватью, положив локти на матрац и обхватив голову руками. Она смотрела на спящего Узеппе, который ровно дышал во сне. Луны не было, однако света от звездного неба хватало, чтобы Ида могла видеть его: малыш лежал на спине с полуоткрытым ртом, раскинув руки по подушке. В голубовато-золотом свете звезд его тельце под простыней представало совсем крохотным, почти не существующим, как в голодные военные годы. Но этой ночью, слушая ровное дыхание сына в тишине комнаты, Ида думала, что впереди у них — вечность.

Радио уже давно молчало, машин на улице тоже не было, только изредка слышался шум последних трамваев, направлявшихся в парк, да чьи-то пьяные голоса. Иде почудилось, что звуки эти запутались в густой сети молчаливых звезд на небосклоне, а комната куда-то плывет в ночи, как корабль без навигационных приборов, и что все это происходит год назад, прошлым летом; тогда Узеппе еще не «падал», а в соседней комнате спал Нино.

Было темно, на террасе одного из соседних домов пропел первый петух. Красавица заворчала во сне: наверное, ей снилась схватка с пиратами-волками. Едва забрезжил рассвет, она вскочила, ушла в прихожую и растянулась на полу перед дверью, как будто собиралась охранять квартиру от вторжения чужих и злых людей. Перед рассветом Ида прилегла и задремала… Послышался ранний звон колоколов на колокольне Святой Марии Освободительницы…

Утро было ясным, безветренным и жарким. Когда около восьми Ида собралась уходить, Узеппе еще спал. Ставни были закрыты, и в спокойном сумраке комнаты лицо малыша казалось румяным, дыхание — ровным, только вокруг глаз виднелись темные круги. Ида осторожно убрала со лба спящего пряди влажных от пота волос и тихонько позвала: «Узеппе…» Малыш чуть приподнял веки, приоткрыв голубую полоску глаз, и ответил: «Ма…» — «Я ухожу, но очень скоро вернусь… Жди меня дома и никуда не уходи… Я мигом…» — «Да…»

Малыш закрыл глаза и продолжал спать: Ида на цыпочках вышла из комнаты. Красавица молча проводила ее до двери. Ида хотела было закрыть входную дверь на ключ, но ей стало стыдно: она унизила бы малыша в глазах Красавицы. Она тихо сказала ей: «Ждите меня дома, никуда не уходите. Я скоро вернусь». Спустившись, она попросила привратницу сходить взглянуть на Узеппе около одиннадцати, если сама она к тому времени не вернется.

Но через час с небольшим (было около половины десятого) Ида вдруг почувствовала себя очень плохо. В это время она сидела в кабинете директорши вместе с другими учителями. Сначала она попыталась все же следить за ходом обсуждения (речь шла о летних лагерях для школьников, о табелях и оценках), но вскоре отчетливо поняла, что все это ее уже не касается. Она слышала звуки голосов вокруг и даже различала слова, но они доходили до нее издалека, как если бы голоса эти были лишь воспоминанием в ряду других воспоминаний, нахлынувших на нее. Ей казалось, что улицы города за окнами охвачены паникой, что звучат слова: «Комендантский час!» и люди прячутся в подъездах. Она не понимала, день теперь или ночь. Вдруг у нее появилось ощущение, что невидимые пальцы изнутри сжимают ей горло и душат ее. В ту же минуту она услышала в тишине отдаленный крик. Странно, но она его не узнала. Тут туман в голове Иды рассеялся, она снова увидела директоршу за письменным столом и сидящих вокруг коллег. Они ничего не заметили: Ида казалась лишь бледнее обыкновенного.

Через несколько минут все повторилось: пальцы, удушье, далекий крик. Ей показалось, правда, что кричала она сама, что стон этот вырвался из ее груди, оставив в горле кровоточащий след. В голове ее, как обрывки бумаги, кружились туманные воспоминания: молодой немецкий солдат, упавший в изнеможении на ее тело… она, ребенок, в деревне у бабушки с дедушкой, во дворе режут к празднику козочку… Потом видения исчезли и туман рассеялся, но в течение четверти часа все повторилось еще дважды через более или менее равные промежутки. Ида вскочила со стула и, пробормотав какие-то извинения, побежала в кабинет секретарши (где сегодня никого не было) позвонить домой по телефону.

На звонок никто не ответил, но, по разным причинам, так случалось и раньше: Узеппе или не сразу подходил к телефону, или не подходил вообще. Однако на этот раз безответные звонки там, в квартире на улице Бодони, звучали для Иды как сигнал бедствия и требовали ее немедленного присутствия. Ида выронила трубку из рук, которая так и осталась висеть на проводе. Не заходя в кабинет директорши, она бросилась к выходу. На лестнице ее снова настиг странный спазм в горле, но крик на этот раз прозвучал глухо, как эхо отдаленного знакомого Иде голоса. Туман, застлавший было ей путь, мгновенно рассеялся.

В вестибюле школьный привратник что-то прокричал ей вослед: как обычно, придя утром, Ида оставила в его комнатке сумку с покупками, сделанными до начала рабочего дня. Ида увидела, как шевелятся его губы, но голоса не услышала. В ответ она лишь махнула рукой. Привратница дома на улице Бодони тоже что-то говорила ей и радостно кивала головой, довольная, что мать Узеппе так скоро вернулась, но Ида не слушала ее.

На пути от школы до дома шумы улицы не доходили до нее: их перекрывала звучащая у нее внутри заунывная мелодия, которую она не слышала со времени своего последнего посещения гетто. Это была размеренная погребальная песня, доносящаяся откуда-то из-под земли. Несмотря на спокойный и даже мягкий характер, она вызывала ужасные ассоциации. В ней слышались усталость и смирение, как будто на закате созывали в загон возвращающееся с пастбища стадо… Когда Ида вошла во двор, внешние звуки вновь обступили ее со всех сторон: голоса людей, звуки радио из открытых окон. Она не осмелилась взглянуть на окно своей кухни, за которым Узеппе обычно ожидал ее возвращения. Она еще надеялась, что он стоит там, прильнув к стеклу, и оттягивала минуту, когда надежда эта могла исчезнуть.

Поднимаясь по лестнице, она услышала телефонные гудки в своей квартире: на другом конце провода, в школе, трубку все еще не положили на аппарат. Только когда она дошла до последнего этажа, гудки прекратились.

Из-за открытой двери до Иды донесся жалобный стон, похожий на плач ребенка. Это был голос Красавицы, которая не перестала скулить, даже услышав знакомые шаги на лестничной площадке. Ида вздрогнула, увидев вдруг перед собой зловещий и грозный силуэт. Это было всего лишь пятно влаги на стене, образовавшееся из-за близости фонтанчика на террасе. Оно находилось тут с тех пор, как они поселились в квартире, но сегодня Ида заметила его впервые.

В темной прихожей Узеппе лежал на спине, раскинув руки, как обычно в момент приступа. Он был одет, только незастегнутые сандалии, по-видимому, свалились у него с ног и валялись поблизости. Наверное, солнечное утро вызвало у него желание снова пойти с Красавицей в их лес на берегу реки. Он был еще теплым, тело только начинало застывать, но Ида не хотела понять очевидного. Несмотря на ужасные предчувствия, мучившие ее сегодня, она отказывалась верить, надеясь, что малыш всего лишь упал, как раньше (на самом деле в течение последнего часа приступы повторились у Узеппе несколько раз, один за другим, без перерыва). Ида перенесла тельце сына на кровать и, склонившись над ним, ждала, когда он, как это бывало раньше, улыбнется своей зачарованной улыбкой. Только встретившись глазами с Красавицей, она все поняла. Взгляд собаки был полон печали, сочувствия и сверхчеловеческого сострадания, они говорили ей: «На что ты надеешься, несчастная? Не видишь, что больше нечего ждать?»

В груди Иды зародился вопль, но она подавила его: «Если закричу, меня услышат, придут и заберут его». Она наклонилась к собаке и прошептала с угрозой: «Тсс… тихо! Пусть нас никто не слышит!» Ида накинула на входную дверь цепочку и бесшумно забегала по квартире, натыкаясь на мебель и стены, так что тело ее покрывалось синяками… Говорят, что при некоторых критических состояниях человека перед ним проносится вся его предшествующая жизнь, но перед глазами бедной Иды разворачивались также и картины из человеческой истории (Истории), которая представлялась ей нескончаемой чередой убийств. Последним из убитых был ее малыш. Вся История и все народы, населяющие землю, договорились об этом: убить маленького Узеппе Рамундо… Ида вернулась в комнату, уселась на стул рядом с кроватью и вместе с Красавицей стала рассматривать Узеппе. С каждой минутой глаза его под плотно закрытыми веками, казалось, проваливались все глубже, но непокорная прядь все так же торчала среди спутанных волос. Ида застонала низким, животным голосом: она не хотела больше принадлежать к человеческому роду. Тут ее посетила новая слуховая галлюцинация: по всей квартире раздавался — тик, тик, тик — звук шагов Узеппе, как это было прошлой осенью, после смерти Ниннуццо, когда малыш без остановки бродил по комнатам в своих сапожках… Ида качалась, обхватив седую голову руками, и тут случилось чудо: улыбка, которую она напрасно ждала на лице малыша, появилась на ее собственном лице. Улыбка эта, мягкая и наивная, очень была похожа на ту, которая появлялась в детстве на лице Иды после нервных припадков. Но сегодня речь шла не о припадке: разум, который и так с трудом удерживался в голове бедной Иды, покинул ее окончательно.

На следующий день в газетах, в разделе хроники, появились сообщения: Печальная драма в районе Тестаччо — обезумевшая мать над телом маленького сына, а в конце говорилось: Собаку пришлось пристрелить. Последние слова, конечно, относились к Красавице. Как и следовало ожидать, она с безумной яростью набросилась на людей, которые, взломав дверь, проникли в квартиру, чтобы приступить к необходимым формальностям. Говорят, что стерилизованные животные обычно лишаются агрессивности; возможно, Красавица была исключением из правил. Она никому не позволяла приблизиться к Узеппе и Иде. Ее вчерашняя схватка с пиратами была ничем по сравнению с сегодняшним сражением с непрошеными гостями. Она противостояла целому отряду врагов, из которых по меньшей мере двое имели табельное оружие. Никто не решился подойти к ней. Красавица сдержала слово, данное однажды Узеппе: «Никто никогда не сможет разлучить нас на этом свете».

Выстрел, которым убили собаку, заставил Иду вздрогнуть, и это была ее последняя реакция на окружающее. Кажется, она прожила еще около девяти лет. В архивах больницы, куда ее поместили в тот же день и где она оставалась до конца жизни, ее смерть зафиксирована 11 декабря 1956 года. Кажется, она умерла от осложнения на легкие после гриппа. Ей было в то время 53 года.

Мне сказали, что в течение этих девяти лет она не изменила позы, в которой ее застали в тот июньский день в квартире на улице Бодони: она сидела, положив руки на колени, и время от времени переплетала их, как будто играла. Лицо ее выражало при этом растерянное изумление, как если бы она только что проснулась и ничего не узнавала вокруг. Если с ней заговаривали, она улыбалась кроткой, благодушной улыбкой, безмятежной и почти благодарной, но ждать от нее ответа было бесполезно: по-видимому, она не понимала слов, с которыми к ней обращались, а возможно, и не слышала их. Иногда она с задумчивым видом бормотала про себя какие-то непонятные слова на несуществующем языке. Со слепыми и с глухонемыми общение возможно, но с ней — нет, хотя она не была ни слепой, ни глухой, ни немой.

Мне кажется, что эта маленькая съежившаяся женщина, улыбку которой еще помнят в палатах психиатрической больницы, прожила девять лет лишь в понимании других людей, в соответствии с их летосчислением. То, что для других было девятью годами, для Иды — одним мгновением. Подобно знаменитой Панде из сказки, она жила на вершине дерева, где времени не существовало. На самом деле, Ида умерла вместе с маленьким Узеппе (как и вторая его мать — овчарка Красавица). В тот июньский понедельник 1947 года история Идуццы Рамундо закончилась.

…19**

О, как ты мертв, о, как ты мертв, малыш!

Но пусть твой глас среди людей неслышен,

Мороз в тепло ты нам преобразишь.

Мигель Эрнандес

1948–1949–1950–1951

На юге Италии продолжаются убийства крестьян и сельскохозяйственных рабочих, организованные землевладельцами (за два года убито 36 профсоюзных активистов). — Покушение на Тольятти в Риме. — Военные трибуналы и жестокое подавление партизан в Греции (152 смертных приговора). — Правый экстремист убивает Махатму Ганди в Дели. — В Палестине, победив Лигу арабских государств, евреи создают государство Израиль. Бегство арабского населения. — В Южной Африке к власти приходит Национальный фронт, который ведет политику расовой сегрегации. — Холодная война между блоками обостряется. Продолжаются споры вокруг раздела Германии. СССР закрывает транспортные коридоры, через которые снабжается Западный Берлин. Западные союзники организуют воздушный мост. В СССР начинается усиленная мобилизация. — Продолжается гонка вооружений, кипят шпионские страсти вокруг ядерного оружия. Совершенствуются баллистические ракеты.

В Китае, через двадцать лет после начала гражданской войны, побеждает Красная Армия. Мао Дзэдун во главе коммунистов входит в Пекин. Лидеры националистов бегут на Тайвань. — Западные страны (среди них — Италия) подписывают договор об образовании военного союза НАТО. — Испытание первой советской атомной бомбы. — С появлением у СССР атомного оружия начинается новый этап гонки вооружений. Наука и промышленность развитых стран работают на создание арсенала ядерного оружия. Гонка эта называется равновесием средств устрашения или равновесием страха. Две главные мировые державы — США и СССР — тратят на это большую часть своих национальных богатств. — В бедных странах 40 миллионов человек ежегодно умирают от голода.

В Корее начинается война между Севером и Югом, который поддерживают Соединенные Штаты. Президент Трумэн объявляет чрезвычайное положение. — Во Вьетнаме продолжается военный конфликт между французами и партизанами, которыми руководит генерал Джап. Всеобщая мобилизация во Вьетнаме. — Создание в США тактической атомной артиллерии.

…1952–1953–1954–1955

На корейском фронте Соединенные Штаты бомбят Пхеньян: убиты шесть тысяч мирных жителей. — Совместные действия Франции и США против коммунизма в Индокитае. — На острове Куба при поддержке США устанавливается диктатура Батисты. — В СССР проводится широкая антисемитская кампания, сопровождаемая гибелью многих евреев, чаще всего из интеллигенции. Сталин держит в страхе все население страны. — Испытания первой английской атомной бомбы, а также первой американской водородной бомбы.

В США говорят о возможном использовании атомной бомбы в Корее. — В СССР умирает Генералиссимус Сталин. — Конфликт между англичанами и египтянами по поводу Суэцкого канала. — Война в Корее, унесшая три миллиона жизней с обеих сторон, заканчивается перемирием и разделением страны на две части. — В СССР выносятся смертные приговоры некоторым руководителям сталинского режима. Испытания первой советской водородной бомбы.

Капитуляция французов во Вьетнаме. — В Гватемале при поддержке США устанавливается диктатура, уничтожающая пять тысяч руководителей народного движения, земли возвращаются крупным хозяевам. — В США производят усовершенствованную водородную бомбу, мощность которой равна 15 мегатоннам (15 миллионов тонн тротила), она в 750 раз мощнее атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. — Начинаются репрессии французских колониалистов против восставших Туниса и Алжира. Введение в Алжире чрезвычайного положения.

СССР объявляет о конце войны с Германией, разделенной теперь на две республики — Федеративную (западную) и Демократическую (восточную). Все еще остается не решенным вопрос о Берлине, находящемся в восточной части и разделенном на две зоны. Многочисленные случаи бегства немцев из восточной зоны в западную. — Объявлено об образовании вооруженных сил Западной Германии. — В противовес НАТО страны восточного блока подписывают договор об образовании Варшавского пакта. — В США проводятся испытания первой подводной атомной бомбы. — В СССР впервые сбрасывают водородную бомбу с самолета.

…1956–1957–1958–1959–1960–1961

В Алжире начинается война. — СССР на XX съезде КПСС Хрущев выступает с обвинениями против Сталина. Начинается десталинизация. — Восстание в Венгрии, подавленное советским военным вмешательством. — Суэцкий кризис. Египет блокирует канал, перекрывая путь в Израиль евреям, приезжающим со всего мира. Победоносная атака Израиля против Египта. Военная акция Франции и Англии, которые пытаются захватить канал и бомбят египетскую территорию. СССР грозит вмешаться, французы и англичане уходят. — На Кубе под руководством Фиделя Кастро начинается партизанская война против диктатуры Батисты.

В Индокитае после ухода французов начинается освободительная война, ведомая сторонниками Хо Ши Мина, президента Северного Вьетнама, против диктаторского режима Южного Вьетнама, поддерживаемого американцами. — Испытание английской водородной бомбы. — США и СССР производят межконтинентальные баллистические ракеты с ядерными боеголовками, способные поразить любую точку земного шара.

Соглашение по Берлину еще не достигнуто. — На Кубе Фидель Кастро и его революционеры одерживают триумфальную победу над Батистой, который бежит с острова. — Начинаются политико-идеологические разногласия между двумя коммунистическими державами — СССР и Китаем. — Столкновения на индийско-китайской границе. — Восстание в Бельгийском Конго под руководством Патриса Лумумбы. Бельгия уходит из колонии, где продолжаются беспорядки и столкновения.

В Италии проходят демонстрации против нового правительства с неофашистскими тенденциями. Полиция разгоняет демонстрантов, имеются убитые и раненые. Правительство подает в отставку. — Испытания первой французской атомной бомбы. — Обострение отношений между СССР и Китаем. — В Германии разрабатывают секретную технологию производства атомного оружия в странах, не имеющих для этого необходимых элементов. — Хаос в Конго. Убийство Патриса Лумумбы. — В Алжире продолжается освободительная борьба. Жестокие репрессии со стороны французских колониалистов. — Антикастровская операция на Кубе с высадкой экспедиционного корпуса в Заливе Свиней и бомбардировкой Гаваны. Провал операции. — В Москве китайские делегаты в знак протеста покидают заседание съезда КПСС. — В Берлине строится укрепленная стена, разделяющая город на две части. Восточный Берлин закрывается для западных немцев. Восточным немцам запрещается работать в западной зоне. Граница закрывается, отдается приказ стрелять по каждому, кто попытается перебраться в Западный Берлин из Восточного. — Во Вьетнаме продолжается сопротивление диктаторскому режиму. Репрессивные меры со стороны правительства (интернирование крестьян, помогающих партизанам) не приносят результатов. — В развитых странах быстрыми темпами развивается промышленность, высасывающая из нации ресурсы и концентрирующая в своих руках власть. Машины не служат человеку, а делают из него раба. Работать и потреблять произведенную продукцию — вот две основные функции человека. Рождается общество потребления. Неразлагающиеся химические материалы (пластик) превращают землю в свалку отбросов. Промышленность, как рак, отравляет воздух, воду, людей и животных, уродует души рабочих, прикованных к конвейеру. Для постоянного воспроизводства послушной рабочей силы используются средства массовой информации (газеты, журналы, радио, телевидение) для распространения и пропаганды раболепной и низкопробной «культуры», которая развращает ум и творческий дух человека, уничтожает высокие цели существования, вызывая массовые проявления низменных инстинктов (насилие, наркотики) и психические болезни. Лихорадка потребления и зарабатывания денег вызывает временный экономический бум в некоторых странах, включая Италию. — Экономическое соревнование между США и СССР, где все еще отдается предпочтение тяжелой промышленности. — Вследствие политических разногласий СССР отзывает своих специалистов из Китая, прекращая работу на 178 промышленных объектах в этой стране. — Новые советские испытания ядерного оружия: взрыв супербомбы, равной 100 миллионам тонн тротила (в пять тысяч раз превосходящей по мощности бомбу, сброшенную на Хиросиму). — По подсчетам, затраты на вооружение во всем мире составляют около 330 миллионов долларов в день…

…1962–1963–1964–1965–1966–1967

Победа Фронта национального освобождения в Алжире. — Столкновения между католиками и протестантами в Ирландии. — Установка советских ракет на Кубе; блокада американцами советских кораблей (Кубинский кризис). СССР ликвидирует свои базы. — Энциклика «Pacem in terris» Папы Иоанна XXIII. Смерть Иоанна XXIII. — Во Вьетнаме продолжаются партизанская борьба и репрессии со стороны правительственных войск. Некоторые буддийские монахи в знак протеста против диктатуры сжигают себя заживо. — Столкновения на мароккано-алжирской границе. — Убийство в Далласе президента США Джона Кеннеди. — Разрыв отношений между СССР и Китаем. — Военный переворот во Вьетнаме, поддержанный Соединенными Штатами, которые бомбят Северный Вьетнам. — Китай испытывает свою первую атомную бомбу. — США втягиваются в войну во Вьетнаме, следуя тактике тотальной войны (три «все»: все убивать, все сжигать, все уничтожать). Техническая новинка: шариковая бомба (при взрыве высвобождаются миллионы стальных шариков, каждый из которых смертоносен). Гербициды и дефолианты полностью уничтожают растительность и заражают природу. — Военный переворот в Алжире. — Военный переворот в Индонезии. Коммунисты объявлены вне закона, полмиллиона их убито. — Подземные ядерные взрывы в США и СССР. — Продолжается интенсивное развитие производства в индустриальных странах на Западе и Востоке. — В странах третьего мира от голода вымирают целые народности. — Америка продолжает войну во Вьетнаме. 3691 бомбардировка за полгода, заявляют американцы. — В Греции к власти приходят военные. Действие Конституции приостановлено. Массовые аресты и депортации населения…

…История продолжается…

«Все семена погибли, кроме одного. Не знаю, что из него вырастет, — возможно, цветок, а не сорняк».

(Заключенный № 7047 тюрьмы города Тури)[38]

КОНЕЦ

Примечания

1

«Испанка» — название гриппа во время пандемии 1918–1919 гг. (Здесь и далее, кроме специально отмеченных, примечания переводчика.)

2

Schlafen! — Спать! (нем.).

3

Tot? — Он умер? (нем.).

4

Mein Name ist Gunter! — Меня зовут Гюнтер! (нем.).

5

Mein ganzes Leben lang! — Это мне на всю жизнь! (нем.).

6

Согласно последним данным число жертв — один миллион девятьсот семьдесят тысяч человек.

7

Пичипой. Это название, по-видимому, было придумано в лагере Дранси еврейскими ребятишками, отобранными для депортации, чтобы обозначить таинственную страну, в которую отбывали эшелоны с людьми. (Примеч. Э. Моранте.)

8

Смертная вода. Речь идет о похоронном ритуале, принятом в иудейской религии. (Примеч. Э. Моранте.)

9

«Bandiera rossa» («Красное знамя») — одна из наиболее популярных массовых песен итальянских коммунистов.

10

Puttana — «многодетная мать», впоследствии «проститутка»; по-русски неточно транслируется как «путана».

11

Бестер Катон (1896–1966) — знаменитый американский комедийный киноактер.

12

Бари — город на юге Италии, уже освобожденный от гитлеровцев англо-американскими войсками.

13

Resciüd — спасайся (др.-еврейск.). (Примеч. Э. Моранте.)

14

Mutter — мама (нем.).

15

Weg! Weg schnell! — Прочь с дороги! (нем.).

16

Ам-лиры — временная валюта, введенная американцами в конце войны.

17

В России известен под названием «Катюша».

18

Речь идет о Муссолини.

19

Феррарис Второй, Пьола — фамилии знаменитых футболистов.

20

Слова, произнесенные Гиммлером перед офицерами СС в Познани 4 октября 1943 года. (Примеч. Э. Моранте.)

21

Риети — небольшой город в области Лацио.

22

Raptus omicida — экстаз убийства (лат.).

23

Альбано — городок, расположенный недалеко от Рима.

24

Реджина Чели — известная римская тюрьма.

25

Чессо о фьето — близко к значению «зловонная уборная».

26

Поджореале — тюрьма в Неаполе.

27

Лурд — город на юге Франции, у подножия Пиренеев. Место паломничества католиков.

28

Геркулесовы столбы — два мыса в проливе Гибралтар, на которых, по легенде, Геркулес установил колонны и запретил кораблям уплывать за них.

29

Кастелли Романи — местность недалеко от Рима.

30

Маремма — заболоченный морской берег.

31

Данте Алигьери. Божественная комедия. Рай, песнь XXIII. Перевод М. Лозинского.

32

Там же. Песнь XXX, перевод М. Лозинского.

33

Джиро дʼИталия — чемпионат Италии по велосипедному спорту.

34

Quieren carne de hombres! — Они жаждут человеческой плоти! (исп.).

35

Циклон-Б — газ, использовавшийся нацистами для умерщвления людей в газовых камерах. (Примеч. Э. Моранте).

36

Бетти Грейбл (1916–1973) — известная американская киноактриса.

37

Портелла делла Джинестра — местность в Сицилии, где в 1947 году были убиты местной мафией десятки крестьян.

38

Речь идет об Антонио Грамши, одном из основателей Итальянской коммунистической партии, который во времена фашизма провел в тюрьме города Тури (провинция Бари) несколько лет.